Осколки судьбы

Прошёл месяц с тех пор, как Мерлин прибыл в Камелот — и за это время ему удалось не только не угодить на костёр, но и, к собственному удивлению, слегка привязаться к этому мрачному, каменному чудищу из башен и стен. Королевство, где магия считалась злом, а волшебники были едва ли не хуже чумы, неожиданно стало его новым домом. Домом с привкусом страха, конечно, но и с запахом свежего хлеба из кухонь, утренней росы на траве в замковом дворе и резкого запаха лекарственных настоек, которые готовил Гаюс, привлекая и его к этому делу. Его мать, как он теперь начинал подозревать, обладала своеобразным чувством юмора. Отправить сына-мага в Камелот — то же самое, что прятать зайца в логове волков, надеясь, что те проглядят. Но выбора у него не было, а теперь и сожалений особо не осталось. Гаюс стал ему чем-то вроде отца — строгого, иногда ворчливого, но в целом терпеливого настолько, насколько это вообще возможно при наличии подмастерья вроде Мерлина. Он не только обучал его искусству целительства, но и однажды протянул старую потрёпанную книгу с простыми словами: — Ты должен научиться сознательно управлять магией, Мерлин. Это была книга заклинаний. Запылившаяся, с выцветшими буквами, но для Мерлина — сокровище, о котором он прежде мог только мечтать. Дни его были заполнены делами, как зерно в амбаре осенью. Он таскал флаконы с настойками по замку, учился отличать зверобой от тысячелистника (оба, на беду, выглядели одинаково, если не смотреть слишком пристально), и запоминал, кому из слуг положены примочки от ломоты в костях, а кому — настойка для сна. Однажды он по ошибке дал настойку от желудочных колик бедному оруженосцу, который жаловался на головную боль. Тот провёл день в постоянных бегах между конюшней и отхожим местом, а Гаюс только тяжко вздохнул, вручая Мерлину новую стопку подписанных бутылочек. — Вот это — для госпожи Эллен, — повторял он с натужным терпением. — Написано: о-без-бо-ли-ва-ю-ще-е. Повторишь? — Обезболивающее, — добросовестно твердил Мерлин, глядя на Гаюса глазами побитого пса. И Гаюс продолжал дальше, знакомя его с каждым бутыльком. Мерлин кивал, старательно запоминая, но, к несчастью, память его работала избирательно. Порой он помнил всё, что было в книге заклинаний за последних десять страницы, но напрочь забывал, кому предназначался тот пузырёк с настойкой валерианы. Жизнь его в Камелоте шла своим чередом: утро начиналось с пробуждения под не слишком ласковое «Вставай, Мерлин!» от Гаюса, продолжалось разносом зелий по каменным коридорам замка, учебой лекарскому ремеслу и заканчивалось вечерним чтением книги заклинаний в тусклом свете лампы. Мерлину в целом эта жизнь даже нравилась. Была в Камелоте странная, суровая красота — как в холодном утреннем тумане, что стелился над зубцами стен, или в пении стражей на рассвете, когда город ещё спал. Тут же, в самом сердце королевства, где за магию сжигали на костре, он внезапно узнал о ней больше, чем за всю свою прежнюю жизнь. В этом был свой изломанный юмор, который Мерлин начинал ценить: судьба, казалось, подмигивала ему, шутя не хуже придворного шута. И, к всеобщему удивлению (включая самого Мерлина), в замке короля Утера — грозного правителя, чья репутация в народе уверенно шагала впереди него, угрожающе размахивая палицей, — служащие были на редкость добродушными. Может, они просто хорошо притворялись. А может, король настолько уставал от придворных козней и бесконечных обсуждений нового дизайна униформы для рыцарей, что на слуг свою злодейскую харизму просто не успевал распространять. Мерлин, прибывший в Камелот всего пару недель назад, уже успел не только выучить, в каком углу кухни прячут тёплый хлеб, но и обзавестись друзьями среди местных работников замка. Особенно он сдружился с Гвен — личной служанкой Морганы (Принцессы Морганы, Мерлин! —нудно поправил его внутренний Гаюс). Гвен была удивительной: умная, добрая, с той редкой способностью говорить правду в лицо и при этом не навлечь на себя меч, проклятие или, в худшем случае, очередное поручение с кухни. Сама принцесса Моргана отличалась не менее приятным нравом. В отличие от большинства аристократов, она общалась со слугами не свысока, а так, как будто они были на равных. Но про остальной аристократический контингент этого сказать было нельзя (Хотя были некоторые исключения. Но как говорится исключения только подтверждают правило). Многие вельможи, подобно ленивым, но ядовитым змеям, извивались вокруг трона, словно декоративные гадюки, нашёптывая интриги на манер старинных баллад: с длинными куплетами, но весьма сомнительным содержанием. И, конечно, особенно вельможи вились вокруг принцессы с видом разморённым, почти мечтательным, но при этом не упускали случая напомнить, что сердце у неё пока свободно — и трон, в общем-то, тоже. Моргана, впрочем, прекрасно всё это понимала и реагировала с вежливым безразличием, которое могло бы стать наглядным учебным пособием по дипломатии: улыбка — есть, интереса — нет. Мерлин вспоминал, как впервые встретил Гвен и Моргану. Тогда он только прибыл в Камелот — свеженький, наивный, как ягнёнок, выскочивший на солнечную поляну... и немедленно обнаруживший, что трава там состоит из крапивы, а солнышко — это костёр для публичных казней. Его первая встреча с Камелотом завершилась зрелищным сожжением мага. День тогда выдался на редкость насыщенным: и казнь, и толпа, и лёгкая угроза смертельной опасности. Всё как по учебнику «Добро пожаловать в чудесный Камелот». И казнью, увы, дело не ограничилось. Едва пламя поглотило мага, из толпы вышла женщина — просто шла вперёд, к самому помосту, где пламя ещё трепыхалось, как раненый зверь. Встретившись взглядом с Утером, она пообещала, что заберёт жизнь принцессы Морганы за то, что тот отнял у неё сына. Толпа ахнула, король побледнел, а стража кинулась вперёд. Но мать казнённого мага исчезла — будто растаяла в воздухе, как дурной сон, который, увы, никто не забыл. Позже Мерлин, всё ещё слегка дрожащий, как лист на ветру (или как юный маг, только что увидевший свою первую казнь), добрался до Гаюса — к которому его, между прочим, отправила мать, явно считая, что старый лекарь каким-то образом поможет ему не сгореть в этом милом королевстве. Гаюс встретил его с невозмутимостью человека, который такие сцены видит каждую вторую среду. А может, и правда видел. Мерлин пытался выкинуть из головы образ казнённого мага и его исчезнувшей матери, но мысли цеплялись за них, как за единственные якоря в этом бурлящем море безумия под названием Камелот. Всё вокруг кричало ему: «Уходи!» Но почему-то внутри всё шептало: «Ты пришёл именно туда, куда нужно». Иногда его внутренний голос, похоже, был таким же безрассудным, как он сам. А потом, как водится, всё стало ещё веселее. Он увидел в замке певицу, якобы пришедшую развлекать короля и вельмож. Но Мерлин безошибочно узнал в ней ту самую мать казнённого мага. Помня её зловещие обещания, он поделился этим открытием с Гвен, а та — с Морганой. И тут всё пошло наперекосяк, как это обычно и случалось, когда он начинал действовать с благими намерениями. Принцесса Моргана не закричала, не побежала к королю с криками «спасите, помогите», не вызвала стражу. Она просто выслушала их рассказ до конца и со спокойной решительностью сказала: — Если она хочет мести, пусть возьмёт мою жизнь. Я не собираюсь прятаться за стражей и стенами. Мой отец пролил кровь её сына — и я не буду делать вид, будто это нормально. Мерлин ошарашенно замер. Даже Гвен на миг потеряла дар речи — редкое и тревожное зрелище. И вот они пошли втроём: принцесса, служанка и начинающий маг, который всё сильнее начинал подозревать, что его жизнь превратилась в какую-то героический опус. Коридоры замка проходили мимо сознания Мерлина пока он вместе с Гвен с тревогой шагал за Морганой, которая двигалась уверенно и решительно. В покоях "певицы" не оказалось ни магии, ни угроз. Женщина стояла у окна, спиной к ним, как будто заранее знала: нападать они не будут. Моргана вышла вперёд. Она не дрожала, не пряталась за их спинами. Просто стояла, открытая, будто сама отдала себя на суд. И тогда начался разговор. Долгий. Не обвиняющий и не оправдывающий. Они говорили тихо, без истерик, но каждое слово было как лезвие — правдивое, холодное и неотвратимое. Мать мага выливала свою скорбь, свою ярость, своё одиночество. Она не кричала, но в её голосе звучала вся безысходность тех, кого убивали только за то, что они использовали магию. Моргана не спорила. Она слушала. Иногда говорила что-то — спокойно, искренне, по-человечески. Ни капли страха, ни попытки защититься. Мерлин не слышал всех слов, больше готовясь к тому, что ему придется раскрыться чтобы защить принцессу и Гвен в случае опасности. Но он чувствовал, как меняется воздух в комнате. Как напряжение понемногу отступает. Как гнев уходит, уступая место усталости. И как в конце мать казнённого мага сказала: — Ты не похожа на него. Утер бы никогда не вышел ко мне. А ты пришла. Пусть смерть твоего отца когда-нибудь догонит его — но ты не виновата. Она ушла. Без угроз. Без магии. Словно тяжесть, которую она несла с собой, стала хоть немного легче. Как будто, поговорив с принцессой Морганой, она впервые за долгое время увидела в людях не только зло. Мерлин стоял, едва дыша. Он смотрел на Моргану — и не мог отвести глаз. В этот миг он видел не принцессу Камелота, не дочь короля. Перед ним стояла девушка — сильная, гордая, такая же одинокая, как и та женщина, что только что ушла. Девушка, которая смотрит правде в глаза, не прячась за титулом. Девушка, которая готова принять вину за ошибки, которые ей даже не принадлежали. И, как это ни странно, человека, который принимает магию — ту самую, за которую здесь убивают. И в этот момент Мерлин впервые подумал, что, может быть, Камелот — не такой уж и потерянный город. Хотя, если честно, это был странный оптимизм для волшебника, на днях видевшего, как сжигают его магического собрата. И только одно омрачало его новые будни — Киллгара. Древний дракон, что томился в цепях глубоко под замком, не давал покоя ни днём, ни ночью. Точнее, ночью особенно. Он звал Мерлина сквозь камень, сквозь сон, настойчиво, как капля, точащая скалу: — Юный чародей… Мерлин ворочался на своём жёстком тюфяке, прижимал подушку к голове, но голос не унимался. Иногда он, сдавшись, сползал по узким лестницам в подземелья, где тьма казалась слишком густой и плотной, а два глаза дракона светились, как два раскалённых угля. Под землёй воздух был сырой и тяжёлый, пах каменной пылью и плесенью. Стены терялись в чёрной высоте, а под ногами зиял обрыв, где в глубине мерцали звенья ржавых цепей. Камень под сапогами иногда осыпался мелкой крошкой, срываясь вниз без звука — слишком глубоко, чтобы эхо вернулось. Где-то в темноте гудел ветер, стонущий сквозь трещины, как дыхание самого подземелья. — Освободи меня, — говорил Киллгара с той ленивой уверенностью, с какой кот требует еды. — И всё изменится. Но Мерлин не спешил становиться героем баллад, в которых юные идиоты по глупости своей выпускали древнее зло на свободу. Ему, конечно, тоже не нравился король, но драконьего нашествия Камелоту он не желал. Поэтому он бесстрашно восклицал, стоя перед обрывом. — Ага, нашел дурака! Киллгара только усмехался — если это вообще можно было назвать усмешкой. Ведь у дракона вместо губ были чешуйчатые бивни и клыки. Впрочем, в последнее время Киллгара перешёл на хитрость. Он начал рассказывать Мерлину о магии: древние слова, забытые заклятия, тонкости плетения сил. И тогда Мерлин с живым интересом вслушивался в каждое слово древнего дракона. В такие моменты он почти забывал, что общается с существом, которое мечтает вырваться наружу и обратить Камелот в пепел. В тот самый день с самого утра в воздухе витало ощущение перемен. Туман ещё лениво ползал между зубцами башен, цеплялся за шпили и окна, шептал древние тайны тем, кто был достаточно глуп или благословлён, чтобы их услышать. Мерлин проснулся до рассвета, что само по себе было тревожным предзнаменованием: ни один нормальный человек, по его собственному убеждению, не делает этого добровольно. Но глаза открылись, тело приподнялось, а в груди звенело странное ощущение, будто внутри завёлся неугомонный кузнечик и отбивал бодрый боевой марш. Он повалялся на кровати, глядя в потолок, пока кузнечик не начал танцевать чечётку, и только тогда нехотя поднялся. — В воздухе что-то есть… — пробормотал он, надевая рубаху, — Наверное, очередная буря. Или, хуже того, ещё одна дворцовая проверка от сэра Бэйна. Вот кто настоящее зло. Он фыркнул, зло усмехнувшись себе под нос, и, поправив ремень через плечо, вышел из своей комнаты. Лестница жалобно скрипела под его шагами, как будто пыталась его отговорить вставать так рано. Внизу пахло сушёной мятой, дубовой корой и ещё чем-то острым, что обычно означало — «не трогай без перчаток». Полутень, прохлада камня и аккуратный хаос из стопок книг, свисающих трав и склянок. Здесь Мерлин чувствовал себя как дома — несмотря на то, что всё в этом помещении угрожающе поблёскивало или бурлило. Гаюс, склонившись над длинным столом, расставлял пузырьки с тем вниманием, с каким опытный охотник расставляет ловушки на дичь. Он все ещё был занят своим делом, но Мерлин знал, что наставник уже услышал, что он рядом. — Ты сегодня как-то подозрительно рано, — сказал Гаюс, не оборачиваясь. — Просто чувствую, что произойдёт что-то важное, — ответил он, стараясь звучать таинственно, но получилось как всегда слишком пафосно и наигранно. Гаюс только покачал головой и обернулся к нему, вытянув один из флаконов и аккуратно приклеив к нему этикетку. — Чувства — дело тонкое. А вот последствия твоих ошибок вполне осязаемы. Это тонизирующее снадобье для сэра Бэйна. Тонизирующее, а не снотворное, Мерлин. Он не должен заснуть посреди совета. Мерлин с преувеличенной серьёзностью склонил голову и принял флакон обеими руками, как древнюю реликвию, и с некоторым презрением сложил его в сумку. Добавить бы туда какой-нибудь неприятной настойки...Но тогда Гаюс совсем расстроится. А его разачарованные взгляды, заставляли Мерлина чувствовать себя особенно виноватым. — Я тебя умоляю. Конечно, достойнейший сэр Бэйн не уснёт. Разве что от скуки. Но тут уж я не виноват. Гаюс долго смотрел на него, как будто пытался решить, стоит ли продолжать разговор, или лучше просто продолжить готовить снадобья. К сожалению, он выбрал первое. — Если ты снова перепутаешь его лекарство со слабительным, мне опять придется объясняться перед королем, — устало сказал Гаюс и протянул ему ещё пару флаконов, и на каждом была чёткая подпись. — Я серьезно, Мерлин. Это было совсем не смешно, когда сэр Бэйн весь совет бегал в уборную. Мерлин виновато хмыкнул, убирая пузырьки в сумку. Хотя может он так сильно опустил их вниз, что они зазвенели. — Ну, это было один раз... — Два раза, — отрезал Гаюс. — И я до сих пор подозреваю, что на прошлой неделе ты добавил в его настойку экстракт дикого меха. Мерлин театрально вскинул брови: — Сэр Бэйн просто чуть... зарос. Ну, с кем не бывает? Весеннее обострение, вполне естественно. — Он оброс, как оборотень в полнолуние, — с нажимом произнёс Гаюс. — Всё его тело покрыла шерсть, уши заострились, и король до сих пор требует найти мага, ответственного за "превращение командира рыцарей в дикого зверя". Мерлин, это было опасно. Смертельно опасно! Мерлин стиснул зубы. Слишком долго они обсуждали этого подонка. Даже мысли о нём вызывали у него злость, а в кулаках — зуд, от желания вдарить по его холёному лицу "уважаемого" рыцаря. — Да всё прошло через несколько дней! Зато, так он стал ближе к своей сути, — буркнул он. — Характер вполне подходящий. Осталось только начать метить территорию. — Мерлин! — возмутился Гаюс, но его уже было не остановить. — Он назвал Моргану бастардом! — вспыхнул Мерлин, перебивая, и с силой вскинул руки. Один из флаконов он случайно задел локтем и тот со звоном покатился по полу. Но никто из них не обратил на это внимание. — И ещё рассуждал, как ему, бедняге, придётся снизойти до незаконорожденной девчонки с грязной кровью, чтобы однажды сесть на трон! — Принцесса Моргана, Мерлин — строго поправил Гаюс, нахмурившись. — Я понимаю твою злость, Мерлин...Но ты подверг себя риску. Тебя могли раскрыть. Мерлин виновато опустил голову. Ему не нужно было напоминать насколько это было безрассудно и опасно— он и так это знал. Но даже сейчас внутри всё бурлило от воспоминаний об этом подонке. — Я знаю… Просто… Я не мог спокойно на это смотреть. Гаюс тяжело выдохнул, будто хотел сказать ещё что-то — но передумал. Вместо этого он аккуратно уложил в сумку последние склянки. — Эх, Мерлин, Мерлин… — пробормотал он. — Иди уже разносить лекарства. Всё подписано, так что, надеюсь, на этот раз никто не обрастет шерстью. И ни у кого не вырастет лишний хвост. За окном медленно расцветал день, и Камелот просыпался, хмуро щурясь в рассвет. Всё было как всегда — и именно это его и настораживало. Сумка с зельями тяжело оттягивала плечо. Мерлин, постепенно успокаиваясь, привычно разнёс снадобья по замку, поздоровался с поварами, обменялся шутками с рыцарями (один из них получил зелье от похмелья и глядел на Мерлина, как на ангела небесного). Последним он отнес тонизирующую настойку этому бесячему сэру Бэйну. И Мерлин не смог удержаться от маленькой подлянки. Поставил флакон на пол перед дверью в покои. Может достопочтенный командир рыцарей спросонья не заметит и раздавит пузырек. И перед Гаюсом Мерлин будет не виноват. Он же принес настойку, а то что сэр Бэйн не заметил ее на пути уже не его проблема. Когда пришло время выйти за пределы замка, Мерлин почти обрадовался: свежий воздух, пусть и напоённый запахами рынка, был приятнее замковой духоты. Оставалось раздать только лекарства нескольким горожанам. Формально Гаюс не обязан был заботиться о простом народе, но все в замке знали — если у тебя заболел ребёнок, родители, муж или жена всегда можно обратится к королевскому лекарю. Мерлин прошёлся по улицам, раздал лекарства жене повара, дочери служанки и какому-то старцу, который принял его за своего внука и на прощание благословил на восемьдесят лет жизни и удачного брака. Мерлин вежливо поблагодарил, но мысленно попросил у судьбы чувствовать себя хотя бы бодрячком в восемьдесят то лет (Потом он понял, что судьба не понимает шуток). Мерлин, закончив дела, не спешил возвращаться. Город в это время был почти приятным: гомон торговцев ещё не перешёл в гвалт, уличные собаки лениво дремали под прилавками, а сплетающиеся запахи аппетитной еды тянулись по улицам Камелота, вызывая урчание в животе у Мерлина. Он поздоровался с мясником, кивнул паре засыпающих стражников у ворот, бросил монетку нищему у колодца. Мерлин сделал ещё пару шагов — и остановился. Резко, будто земля под ногами изменилась. В груди будто провалилось что-то лёгкое, незримое, но важное. Казалось всё изменилось. Это не был гром, молния или знак с небес. Мир просто… качнулся. Незаметно. Как будто сердце Камелота на мгновение сбилось с ритма. В этом изменении было что-то тревожное и в то же время — предвещающее. Он обернулся, словно тело само поняло то, что ум ещё не успел осознать. На площади стоял юноша. Обычный на первый взгляд. Возрастом с Мерлина, может, чуть старше. Светлые волосы беспорядочно трепал утренний ветер, лицо бледное, почти аристократичное, но испачканное пылью дороги. Одежда — простая, но добротная: красная рубаха, коричневые штаны, кожаный пояс. Он не походил на деревенского, но и знатности в нём не чувствовалось. Он был напряжён, слишком прям, будто готовился встретить врага. Рука сжимала рукоять меча в ножнах — не показательно, а по-настоящему, будто клинок был единственным, что внушало уверенность. Глаза — синие, внимательные, испуганные — метались по сторонам. Он не смотрел на здания, не любовался витринами — он оценивал, считывал, искал. Всё в нём кричало: «Я здесь впервые и не знаю, чего ожидать». Он не мог отвести взгляд. Что-то в этом пареньке звенело на грани узнавания — как забытая мелодия арфы, которую едва коснулись пальцами. Тот выглядел так, будто вся тяжесть дороги, страха и неизвестности давила на его плечи, и только гордость не давала согнуться. Мерлин не мог пройти мимо. Он двинулся вперёд, и как только подошёл ближе, незнакомец резко обернулся, словно почувствовал его приближение. Но когда их взгляды встретились, в его лице появилось нечто другое. Сначала облегчение. Тонкое, еле заметное, как если бы кто-то, затерявшийся во тьме, вдруг увидел зажёгщийся огонь. Потом — удивление, которое тут же сменилось настороженностью. — Привет, — сказал Мерлин с самой широкой, самой обезоруживающей улыбкой. — Тебе нужна помощь? Парень на миг заколебался, словно боролся с собой, и наконец выдавил: — Я... немного... заблудился. — Ну, тогда тебе повезло — я эксперт по блуждающим душам. Добро пожаловать в Камелот! — сказал он, мягко улыбаясь, и, встречая недоуменный взгляд юноши. — Я Мерлин. А тебя как зовут? Парень чуть прищурился, будто проверяя, стоит ли ему вообще говорить. В этот миг в груди Мерлина кольнуло странное предчувствие — как тогда утром, только сильнее. Сейчас он услышит нечто важное, такое, что ещё отзовётся эхом в этих запутанных улицах Камелота. — Меня зовут Артур, — сказал он. И это имя, древнее и грозное, будто само воздух над площадью сделало плотнее. В груди у Мерлина громогласно забилось сердце. — Приятно познакомиться, Артур, — доброжелательно сказал он, стараясь не выдать дрожь, что прокатилась по позвоночнику. — Хочешь, я провожу тебя к стражникам? Или ты ищешь кого-то? — Я ищу... — Артур вновь замолчал. Потом неуверенно добавил: — Я ищу замок. Мне нужно туда. Мерлин посмотрел на него внимательнее. Что-то в этом парне тревожило, но вместе с тем притягивало. Он казался потерянным, но не слабым. Опасным, но не злым. — Ну, это легко, — сказал он и хлопнул его по плечу, от чего тот вздрогнул. Мерлин понимающе прищурился. Значит, обойдёмся без прикосновений. — Я живу в замке, учусь у королевского лекаря Гаюса. Хотя больше лекарства разношу и приношу проблемы своему наставнику. Пойдём, я провожу тебя и заодно покажу город. И, не дожидаясь согласия, Мерлин мягко развернулся, жестом приглашая идти следом. Он чувствовал, что с этого момента всё изменилось. И пусть он ещё не знал как, не знал зачем, но знал точно — эта встреча была началом чего-то великого. Артур колебался. Потом — шагнул за ним. Мерлин улыбнулся себе под нос. Он шагал рядом с Артуром, сохраняя осторожную дистанцию — он помнил, как тот вздрогнул от его дружеского хлопка по плечу. Поэтому теперь не спешил к нему приближаться, давая юноше пространство, будто приручая дикого зверя. Он вел его по улицам Камелота, что уже полностью проснулся, и теперь жил своей бурной, противоречивой жизнью. Утро было позднее, солнце стояло уже высоко, заливая улицы мягким золотистым светом. Время близилось к десяти, и город жил полной грудью: звон молотов на кузнях отзывался гулким эхом, перекатываясь между высокими каменными стенами. Воздух был насыщен смесью запахов — свежего хлеба из пекарен, легкой гари от кузниц и острым ароматом трав с цветочного ряда. Дома городских жителей стояли вдоль улиц плечом к плечу, сложенные из светлого камня, а между ними теснились лавки ремесленников и торговцев. Широкие улицы были полны людей: женщины спешили на рынок, мужики катили телеги с товарами, дети с визгом носились между ними, игнорируя сердитые окрики. Продавцы зазывали покупателей — кто с песней, кто с громким криком, кто просто настойчиво пихал товар прямо под нос проходящим. Камелот был велик, красив и шумен. Мерлин невольно улыбнулся — он уже успел полюбить этот город со всеми его противоречиями. Здесь было не только величие и слава рыцарей, но и обычные будни людей, которые жили без подвигов, но не менее упорно. Здесь было всё: блеск турниров и шум уличных торговцев, звон мечей на тренировочных дворах и детский смех в переулках. И утренний перезвон башенных колоколов, что поднимал город ото сна, словно великана, пробуждающего к новому дню. Шагая, Мерлин кидал короткие кивки знакомым лицам — молочнице, что третий день пыталась всучить ему сыр «по-дружески, но втридорога», мяснику, чей сын вчера опять упал в сточную канаву, торговцу тканями, чьи дети вечно путались под ногами у его лавки. Мерлин чувствовал себя здесь как рыба в воде, неотъемлемой частью этой мозаики, пусть и весьма скромной. Он бросил взгляд на своего спутника — Артура. Тот двигался рядом слишком тихо, слишком настороженно для парня его лет. Артур шагал с прямой спиной и затаённой силой в каждом движении, будто не позволял себе расслабиться ни на миг. Его взгляд почти не задерживался на лицах горожан — словно каждый прохожий был потенциальной угрозой. Он не ловил встречные взгляды, не интересовался выкриками торговцев, а наоборот, замыкался в себе с каждым новым пройденным шагом. Мерлин усмехнулся про себя. Слишком прям, слишком собран — вот что его выдавало сильнее всего. Шёл ровно, как обученный воин, а не как деревенский мальчишка, впервые попавший в город. Вначале Мерлин решил, что Артур прибыл на турнир, но ближайший состязание ожидалось лишь через несколько недель. Да и одет он был не по-аристократически — чисто, но просто. Вероятнее всего, подумал Мерлин, парень пришёл просить за свою деревню — может, ищет защиты или у них неурожай. Или… что-то ещё. Когда они проходили рядом с одной хорошо знакомой ему лавкой, Мерлин понизил голос до заговорщического, кивнув в правую сторону. — Видишь вон ту лавку? Там продают лучшие пироги в Камелоте. — Он ухмыльнулся. — Или худшие, если судить по количеству раз, когда я чуть не заложил за них свои сапоги. Не дожидаясь ответа, он остановился у прилавка, где старая торговка уже выкладывала румяные пирожки, и купил два с курицей. Один без лишних слов протянул Артуру. — Держи. Попробуй. Уверен, понравится. Потом будешь тратить на них все свои сбережения. Артур сначала будто хотел отказаться — замешкался, даже чуть отпрянул, как зверь, что нюхает незнакомую приманку. Но всё же взял. Осторожно, как-то неловко, словно это было непривычно для него. И, что поразительно, губы его дрогнули — не то улыбка, не то удивление. Едва заметно, но Мерлин не пропустил этот миг. Лёгкое тепло разлилось в груди — «трещинка в броне», отметил он с внутренним удовлетворением. Они пошли дальше. У цветочных рядов воздух стал пахнуть весной — женщины раскладывали корзины с синими колокольчиками и золотистыми лютиками, а солнце играло бликами на лепестках. Камелот показал своё лицо праздничное — город, что умел быть красивым, даже если за углом уже начиналась грязь и бедность. Мерлин, жуя пирожок, начал рассказывать, как однажды застрял в бочке с капустой, и как Гвен, которая и вытащила его, потом неделю дразнила, называя «Сэром Капустным». И вот тогда Артур, наконец, усмехнулся по-настоящему — коротко, но живо. И в этом звуке Мерлин уловил нечто настоящее, впервые за всё утро. — А вот там, — Мерлин кивнул на просторную площадь, — проходят турниры. Ну, или драки, если кому не терпится выбить дурь из соседа. Артур скосил взгляд на стайку горожан, которые как раз занимались тем, что подтверждали ранее сказанное Мерлином. Улыбки не было, но глаза его задержались на этом зрелище чуть дольше обычного. Мерлин отметил про себя: «Ну хоть что-то его зацепило». Они свернули на боковую улочку, где башни замка уже поднимались ввысь, заслоняя небо, а каменные стены отбрасывали прохладные тени. Здесь было тише — только перекликались между собой голуби под крышами и скрипели телеги. Мерлин ловко лавировал между торговыми лотками, не сбавляя шага, но не упускал из виду, как Артур всё ещё держался чуть позади. Словно всё ещё ждал удара в спину. И только у старого каменного моста, где воды реки неторопливо катили свои мутные воды, Мерлин, выбрав момент, спросил между делом, небрежно: — Долго добирался до Камелота? — Путь был несложный. Я шёл с острова. Мать... — Артур резко прервался, будто проговорился. — С острова, да? — Мерлин скосил на него взгляд из-под ресниц, всё тем же лёгким тоном, будто болтал о погоде. — Далеко твой остров? Сколько дней шёл? На этот раз Артур замер, остановившись на полшага. Несколько долгих секунд он молчал, и Мерлин почти слышал, как мысли в его голове мечутся и бурлят — слишком очевидно, слишком неосторожно. — Достаточно далеко, — ответил он наконец уклончиво. — Я не считал дни. Мерлин кивнул, будто поверил. Хотя про себя уже сделал пометку — парень врёт. И врал плохо, как тот, кто не привык хитрить, но сейчас был вынужден был делать. И делал это очень бездарно. Хотя вопрос Мерлин задал самый обычный ответ вызвал у него целую бурю новых подозрений. Это было странно. Очень странно. Обычный парень из деревни не стал бы так нервно выбирать ответ на самый скучный вопрос в мире. Разве что у него за спиной целая повозка скелетов. Мерлин подозрительно прищурился, но не стал давить. Он сунул руки в рукава и шагнул дальше по улице, решив пока не трогать эту хрупкую нитку доверия, что только-только начала тянуться между ними. Нитка была тонкая, как паутина, и надёжность у неё была примерно такая же. Да и не чувствовал он от Артура опасности. Тот был полон тайн — таких густых и тягучих, что хоть ложкой ешь. И Мерлину ужасно хотелось добраться до самой сердцевины, разгадать их все до последней ложки. Но торопиться не стоило. Слишком резко — и Артур замкнётся, как дверца у старого сундука: с глухим стуком и без ключа. Так что Мерлин шагнул дальше по улице, сунув руки в рукава, и решил действовать осторожно. Мягко. Словно пытался дотронуться до испуганного котёнка — так, чтобы тот не удрал под первую же телегу. Мерлин улыбался и говорил, пытаясь расслабить Артура. Голос его струился ровно, спокойно, с лёгкой тёплой иронией, как ветер, который болтает с листьями, вовсе не желая их рвать. Словно город был ему старым другом, а рассказ — способом его представить. — А если тебе вдруг вздумается остаться на ночь, — сказал между делом Мерлин, ловко увернувшись от повозки с лопочущими курицами, — лучше не селиться в «Пылающем медведе». Там шумно, пахнет, как в конюшне, и с вечера до рассвета рыцари спорят, чей меч длиннее. Не в переносном смысле. Артур, судя по выражению лица, не понял, о чём речь, но предпочёл промолчать. У Мерлина вообще была какая-то странная манера говорить так, будто за каждым словом пряталась шутка, которую понял бы только он сам. — Серьёзно, — продолжал Мерлин, не сбавляя шага. — Если хочешь поспать, а не участвовать в драке за последний глоток эля, лучше загляни в «Три Мотылька». Тихо, чисто, хозяин — вдовец с философским уклоном, а постояльцы в основном торговцы и странствующие ремесленники. Только не вздумай жаловаться на овсянку — он считает её венцом утренней кухни. Он искоса взглянул на спутника. Артур всё так же шёл, как по линейке, и почти не смотрел по сторонам. Казалось, он пытался вжиться в образ человека, который прекрасно знает, куда идёт и зачем, и только выпрямленная до невозможности спина выдавала напряжение. — Или можешь попробовать «Кошкин дом». Там подают лучший яблочный сидр в Камелоте, а ещё у них есть кот. Кот важный, с чёрным мехом и отвратительным характером. Он, кажется, сам решает, кому можно снять комнату, а кому нет. — Мерлин фыркнул. — Со мной, например, не разговаривает. Он заметил, как уголок губ Артура чуть дрогнул. Ещё не улыбка — но уже не та каменная маска, что была минуту назад — А если уж совсем прижмёт, есть «Звёздный Мост». — Голос его стал чуть тише. — Не самое уютное место, зато дешёвое и с крепкими дверями. Там иногда ночуют те, у кого больше надежд, чем серебряников. Но если ты туда пойдёшь, лучше держись поближе к свету и к своей сумке. Он сделал паузу, прикидывая, стоит ли говорить дальше, и всё же добавил, чуть небрежно, будто между делом. — Можешь и у меня остаться. Только не бойся, если Гаюс станет сверлить тебя взглядом в мастерской. Он с незнакомцами осторожен. Особенно после того, как я у него поселился — я, бывает, через день что-нибудь грохну или перепутаю зелья. Теперь он на всякий случай следит за всем, что движется. — Я сам справлюсь....Но спасибо. — тихо сказал Артур. Голос был ровный, но в нём чувствовалась настороженность. Словно он всё ещё не знал, как относиться к заботе Мерлина. — Не переживай. Камелот — город большой, но не злой. Здесь хватает тех, кто улыбнётся тебе в ответ, если сам не будешь рычать. Ну, или хотя бы не будешь выглядеть так, будто собираешься кого-то прикончить. На лице Артура мелькнула тень. Быстрая, почти неуловимая. Мерлин подозрительно посмотрел на него, но не стал давить. Он перевёл тему с тем же лёгким тоном обронил нарочито небрежно, будто это не было очевидно даже глухому и слепому. — Вижу, город у нас тебе в новинку. Артур замешкался на полшага, но справился быстро, отвечая голосом ровным, как натянутый лук: — Я...всё детство провёл в лесу с друидами. Поэтому в городе вообще впервые. Мерлин чуть приподнял бровь, но виду не подал. Раньше, помнится, этот странный юноша что-то бормотал про остров. Остров — лес... Ну, мало ли, может, остров большой, лесистый. Или память у Артура такая же запутанная, как у старого Джеффри, к которому Гаюс отправлял Мерлина перебирать пыльные фолианты, если тот особенно накосячит. — Только будь осторожен с этими разговорами о друидах, — предупредил Мерлин тоном весёлым, но в голосе прозвучала сталь. — Тут за такие вещи быстро костёр найдут. Иногда даже два — если особо не понравишься. Артур вдруг застыл на месте так резко, что Мерлин почувствовал это телом, даже не оборачиваясь. В его взгляде что-то мелькнуло — не страх, нет, скорее осознание. Как будто впервые он понял, что слова могут обжечь сильнее огня. — Я не... Я не один из них, — произнёс Артур чуть тише. — Они просто вырастили меня. Мерлин кивнул, делая вид, что верит. Хотя краем сознания отметил: в прошлый раз парень говорил про мать. Мать-друидку? Или... Он прикусил язык. На душе зашевелилось лёгкое беспокойство. История Артура начинала складываться не узором, а лоскутами— словно ткань, что порвали, а теперь торопливо сшивают заново. Нитки вроде бы на месте, да только рисунок упрямо расползается под руками. — Всё равно лучше не говори об этом вслух, — добавил он, снова переходя на тон шутливый, лёгкий, как перо. — Многие тут сначала хватаются за факел, а уже потом думают. А некоторые и не думают вовсе. Юноша кивнул, и они пошли дальше, снова в молчании. Мерлин чувствовал: сейчас больше из него не вытянуть. Замкнутый он, этот Артур, как замок без ключа. Только вот замки, как знал Мерлин, всегда строят с дверьми — надо лишь найти нужную. Мерлин оглянулся и решил попробовать ещё разок, на удачу, как бросок кости. — Так зачем ты в замок-то идёшь? — спросил как бы между делом. Артур чуть сбился с шага. На миг в его глазах мелькнуло что-то живое, не выдрессированное, настоящее. — Мне нужно к Уте... — сказал он, а потом резко поправился: — к королю Камелота. У Мерлина внутри будто тихо звякнули невидимые колокольчики. Оговорка. Маленькая, но такая, что сразу цепляет слух. Кто ж зовёт короля по имени — разве что безрассудный...или враг, или кто-то слишком близкий. Но вслух он лишь хмыкнул, будто не обратил ни малейшего внимания. — Ну, ты немного опоздал, — сказал он лениво. — Принимает простой люд король после обеда. А в очередь к нему ещё с рассвета выстраиваются. Так что, если ты из простых, тебя уже раз сто обогнали. Артур не ответил. И Мерлин не настаивал. Он только усмехнулся про себя: ох, не из простых ты, парень. Но кем Артур был на самом деле — вот вопрос, что не давал Мерлину покоя. Вопрос, который, к сожалению, пока лучше было не задавать. Замок встретил их бурной жизнью — той самой суетой, которая не прекращалась ни днём, ни ночью. Стражники у ворот лишь мельком окинули их взглядом: привычно, без особого рвения. Пропустили дальше — кто кивком, кто усталым вздохом. Во дворе стоял привычный какофонический гул: звон скрещённых мечей с тренировочной площадки, приглушённые выкрики оружейников, перешёптывание слуг, чей шёпот почему-то всегда звучал громче королевских указов, и ржание лошадей, которые явно считали себя хозяевами этого места. Ветер, налетавший с башен, гнал по двору знамёна, заставляя их хлопать и шелестеть, как нетерпеливых зрителей на турнире. Всё это сливалось в особый шум — невообразимый, но до странного родной для тех, кто хоть раз пересекал этот двор. Старые стены возвышались над этим гулом — молчаливые, суровые, торжественные, словно всё происходящее было для них лишь детской игрой, недостойной внимания векового камня. Мерлин вёл Артура внутрь, по пути рассеянно кивая знакомым слугам. Те отвечали ему так же рассеянно — кто улыбкой, кто коротким жестом, а кто и вовсе не отвлекаясь от своих бесконечных дел. Жизнь в замке текла своим чередом, и ни странные незнакомцы, ни маги не могли заставить её остановиться хоть на миг. Время от времени Мерлин косился на спутника. Артур оставался сдержанным, но того прежнего напряжения и нервозности, что были при их первой встрече, в нём уже не чувствовалось. Теперь в нём ощущалось нечто большее — решимость, как у человека, идущего к давно выбранной цели, хоть и не вполне понимающего, что ждёт его в конце пути. — А где сейчас король? — спросил он. Мерлин, не уловив подспудного напряжения в голосе, не задумываясь, кивнул в сторону тяжелых, двустворчатых дверей тронного зала, украшенных гербом Пендрагонов. — Сейчас на совете. Там. Он хотел добавить что-то ещё — может, пошутить, может, предостеречь, но Артур уже шагал вперёд, как стрела, сорвавшаяся с тетивы. Мерлин замер на месте, осознав, что тот собирается сделать, и вспыхнувший тревожный инстинкт заставил его броситься следом. — Артур! — зашипел Мерлин, в отчаянной попытке удержать его. — Подожди! Но Артур не слушал. Он уже был у дверей. И прежде чем Мерлин успел подумать, как действовать, юноша распахнул их с внушительной решимостью — как будто это был его зал, его право, его трон. Разговоры в тронном зале смолкли — резко, как струна, лопнувшая под натяжением. На миг повисла тишина — та самая глухая и натянутая, какой бывает воздух перед грозой. Один за другим вельможи, рыцари, советники начали поднимать головы. Их взгляды, как по команде, обратились к незнакомцу, что осмелился войти без приглашения, без сопровождения, без поклона. А Артур просто стоял — неподвижно, не опуская глаз, уверенно глядя вперёд. Утер Пендрагон, уже приподнявшийся было со своего трона, чтобы обрушить гнев на дерзкого незнакомца, замер. Его глаза расширились, лицо побледнело, а рука, сжимавшая подлокотник кресла, дрогнула. Мерлин, влетевший следом с запоздалой попыткой остановить происходящее, инстинктивно отступил к стене, стараясь слиться с камнем и сделать вид, будто он здесь не причем. Гаюс, стоявший у колонны, бросил в его сторону взгляд, из которого можно было сложить весьма выразительное послание: "Опять ты, Мерлин! Меня не было рядом всего несколько часов, а ты уже успел что-то натворить!" Мерлин в ответ округлил глаза и мысленно послал встречное: "Это не я! Я вообще только помочь хотел!" Но Гаюс всё ещё смотрел с таким упрёком, будто Мерлин лично подбил Артура ворваться в тронный зал и прервать совет. Во всяком случае пока его взгляд не нашёл Артура — и тогда он застыл. Но Мерлин уже этого не видел, как назло, встретившись глазами с сэром Бэйном. Тот всё ещё бодрствовал, к несчастью. Их обмен взглядами можно было бы записать на полях королевского протокола как «акт взаимного презрения». Лишь один человек в зале отреагировал иначе — Моргана. Она сидела по правую руку от короля, вся в синем, и, заметив Мерлина, чуть-чуть улыбнулась. Сочувственно. Но в её глазах читалась тревога. Принцесса Моргана, — с ехидцей произнёс в его голове внутренний Гаюс. — Будь добр, и про себя соблюдай титулы. Советники младшего поколения перешёптывались в недоумении: почему король до сих пор не приказал выгнать наглеца? Но старшие — Гаюс, Джеффри, и несколько древних вельмож — выглядели потрясёнными. Они смотрели на юношу, так словно увидели привидение. Артур шёл вперёд. Не склонялся. Не просил позволения. Рыцари напряглись, готовясь к защите, но Артур не делал ни одного резкого жеста. Он лишь смотрел — прямо, уверенно, холодно. В его взгляде не было страха, только решимость. Король молчал. Он не вставал, не кричал, не звал охрану. Даже сэр Леон, уже шагнувший вперёд, получил от короля сдерживающий жест. В зале повисло тяжёлое, глухое молчание. Артур заговорил первым: — Ты Утер Пендрагон? В зале повеяло холодом. Кто-то из совета неловко закашлялся. Король ответил после короткой паузы удивительно спокойно, без гнева. — Кто ты, и почему ты врываешься в мой тронный зал? И Артур просто невозмутимо ответил, но его слова прозвучали как гром среди ясного неба. — Я Артур Пендрагон. Твой сын. Зал застыл. Казалось, даже воздух замер, словно не решаясь шелохнуться. Мерлину почудилось, что само время на миг споткнулось — и теперь стоит, потерянно озираясь, не зная, куда двигаться дальше. Он невольно затаил дыхание. Раньше он гадал, зачем Артур так стремился попасть к королю — но такого он точно не ожидал. Слова Артура звучали безумно — и всё же в них было что-то… особенное. Король побледнел. Не метафорически — по-настоящему. Мерлин видел, как тот привстал, словно теряя равновесие, даже сидя. Его взгляд жадно впивался в лицо Артура, всматривался в его черты лица. Мерлин впервые за всё время увидел в короле не воина, не монарха, а человека. Ему казалось, что вот-вот грянет буря. Что король вскочит, закричит, вызовет стражу. Но нет. Тишина оставалась недвижимой, звенящей, натянутой до предела. Все замерли. Даже Мерлин. Никто не дышал. Всё Камелотское молчание сосредоточилось здесь и сейчас. Артур стоял, не опуская взгляда. Ни капли сомнения. Только лёд и сталь. И король Утер... всё молчал. Сэр Леон, уже занесший руку, чтобы задержать незнакомца, снова был остановлен простым, почти незаметным движением короля. Наконец, король медленно встал. Скрип трона был первым звуком за всё это время. Он сделал шаг. Его глаза были сини, как зимнее небо, и такие же холодные. Но в глубине — буря. Неизъяснимая. Гнев? Страх? Что-то ещё? — Как ты смеешь... — глухо сказал он, но его голос дрожал, и в нём не было настоящего гнева. Только ужас и боль. — Мой сын... пропал много лет назад. Умер... вместе с моей женой. Артур стоял, неподвижно, не двигаясь. Он не отводил взгляд от короля Утера, но в его глазах не было ни гнева, ни скорби — только холодное спокойствие. — Я жив. Тогда меня украла волшебница Нимуэ. Но теперь я вернулся. В этот момент Мерлин заметил, как на лицах старших вельмож появилось нечто похожее на осознание. Джеффри был бледен, как полотно, Гаюс сделал шаг вперёд, как если бы хотел дотронуться до этого призрака из прошлого, но даже он уже не мог верить своим глазам. Моргана сидела, ошарашенно глядя то на короля, то на Артура, не в силах поверить в происходящее. Король пошатнулся, словно земля под ногами треснула и готова была разверзнуться. Артур стоял напротив — не шелохнувшись, замерев, как статуя. Но Мерлин чувствовал: за этой мнимой неподвижностью натянуты, как струны, все его нервы. Спокойствие на его лице было маской. И тогда случилось то, что потрясло Мерлина сильнее всего. Король не взревел, не велел заковать Артура в цепи, не потребовал стражу, не обрушился на него с обвинениями. Вместо этого он заговорил — шёпотом. И в этом дрожащем, глухом шёпоте не было ни власти, ни величия. Только страх и сомнение. — Покажите мне... Дайте доказательства... Этого не может быть... — голос его осекался, срывался на хрип. — Но я вижу... я вижу Игрэйн... И одно лишь это имя — «Игрэйн» — обрушилось на зал, как раскат грома. Шёпот вспыхнул цепной реакцией, словно рой потревоженных ос. Мерлин видел, как этот гул, незримый, но ощутимый, прокатывался по толпе: взгляды вельмож, рыцарей, советников один за другим устремлялись к Артуру — сперва с недоверием, а затем с растущим осознанием. И тут же он уловил злобный, холодный взгляд сэра Бэйна, пронзивший Артура, как клинок. Если уж сам король узнал в юноше черты своей покойной жены, то сомнений почти не оставалось. Мерлин ощущал, как в его груди сжимается тревожный клубок. Это было не просто откровение, это было признание того, чего он не мог даже себе представить. Всё менялось прямо у него на глазах, и хуже всего было то, что Мерлин не знал, к чему это приведёт — к миру, чуду или катастрофе. Король Утер с трудом сел обратно на трон. Его взгляд был пуст, словно он отчаянно пытался собрать себя воедино. — Все вон! Ты... — он медленно перевёл противоречивый взгляд на Артура, — Ты остаёшься. А все остальные — вон отсюда! Он уже отвернулся, но вдруг снова поднял глаза — на Моргану. Она стояла, не двигаясь, сжатые в кулаки пальцы судорожно мяли подол её синего платья. В её взгляде, пронзительном и беспокойном на короля, Мерлин уловил ту же дрожь, что чувствовал сейчас в самом воздухе. Король помедлил, и в его глазах что-то смягчилось. — Ты тоже останься, Моргана, — сказал он уже тише, почти ласково. Моргана выдохнула, будто с плеч её сняли невидимую тяжесть. Руки расслабились, и она гордо расправила плечи. Вельможи и советники, а вместе с ними и командир рыцарей Бэйн (о, как благородно!) поспешили к выходу. Их шаги зашаркали так торопливо, что казалось, они и сами не поняли, как уже оказались у дверей. Гаюс медленно подошёл к Мерлину, но всё ещё оставался в тронном зале. Сэр Леон и двое стражников не двинулись с места. Джеффри также стоял, будто прирос к полу. — Ваше Величество, это слишком опасно. Позвольте хотя бы оставить нескольких рыцарей для вашей защиты, — осторожно произнёс сэр Леон. Король Утер метнул взгляд по залу — тяжёлый, властный, от которого на миг у оставшихся перехватило дыхание. В его глазах сверкало что-то холодное и непреложное, как приговор. — Вы меня не слышали? — глухо проговорил он. И в этом голосе звучало предостережение. Осмелишься ослушаться — бросишь вызов самой короне. Даже если это ради защиты же короля. Джеффри приоткрыл рот, готовясь возразить, но Гаюс едва заметно покачал головой. Он низко поклонился королю — с неизменным уважением, но в его движениях чувствовалась напряжённая тревога. Затем без слов схватил Мерлина за локоть и потянул его за собой, как провинившегося ученика. Рука Гаюса дрожала — не от слабости, а от сдержанного гнева и беспокойства. Взгляд его был тяжёлым: вопросов к Мерлину явно накопилось слишком много. Трое рыцарей и Джеффри нехотя последовали за ними, шаги их звучали глухо в опустевшем зале. На пороге Мерлин оглянулся. Двери уже почти смыкались, но он успел в последний раз увидеть прямую, напряжённую спину Артура, застывшего посреди зала. Он стоял, как каменная статуя, но Мерлин чувствовал: под этой внешней стойкостью скрывалась тревога, рвущая изнутри. Двери захлопнулись с гулким звуком, словно ставя точку. Мерлин шагал за Гаюсом, а в голове гудел потревоженный рой мыслей. Он больше не сомневался: этот парень — и есть потерянный принц. Артур Пендрагон. Он вернулся домой. Но с каждым шагом, что отдавался гулом в коридорах, все те сомнения, которые он пытался отмахнуть ещё тогда, когда вёл Артура в замок, начали подниматься на поверхность, обретая форму, обретая вес Артур Пендрагон был опасен. Мерлин знал: пути назад уже нет. Ничто не останется прежним. То, что началось сегодня, было не просто возвращением потерянного принца. Это было началом великого перелома. Чего-то грандиозного — и страшного. И буря, что поднимется вслед за Артуром Пендрагоном, сметёт всех без разбора. И укрыться от неё не сможет никто.