Связаны

"Ничто великое не совершается без внутренней борьбы."

— Фридрих Шиллер

Он поднял его — так бережно, украдкой,

Как будто мир застыл в немом плену.

С любовью, осторожностью загадкой

Он уносил его сквозь тишину.

Сквозь шум чужих, прилипчивых, как мухи,

Сквозь мир, где лезут к сердцу наугад —

В свою реальность, где не будет скуки,

Где каждый миг — и небо, и парад.

Но вдруг — толчок. И сердце вниз рухнуло.

Очнулся тот, кого нес он во снах.

Сбежал с рук, будто правда от испуга,

И взглядом гнев зажёг, не пряча страх.

Оранжевый, растерянный, как в детстве,

С усмешкой горькой слёзы прятал в свет:

— Милый мой, скажи, что за беда?

Я чем-то стал тебе уже не свет?

Так резок ты… зачем же столько злости?

Ведь я любил… и до сих пор люблю.

Скажи, мой свет, какие нынче кости

Ты бросил в ночь мою и в жизнь мою?..

Ло очнулся — мир качнулся,

В грудь ворвался шёпот сна.

Он с испугу оттолкнулся,

Хоть душа была полна.

Взгляд метался, сердце билось,

Пальцы дрогнули в тиши.

Он смутился, загрустилось,

Словно стал чужим в душе.

Он шагнул назад несмело,

Словно мальчик, что дрожит.

И промолвил еле-еле,

Опуская робко взор вниз:

— Нет, Джон, ты не виноват,

Я просто… испугался…

Мир вдруг стал совсем не тот,

И страх в груди остался.

Прости меня, прошу,

Если ранил словом, болью…

Я не знал, я не решусь

Притронуться с любовью…

Но Джон лишь мягко улыбнулся,

Как солнце в пасмурный рассвет.

Он к Ло чуть ближе потянулся,

Без упрёков, без обид, без бед.

— Всё в порядке, — молвил тихо,

— Ты не должен извиняться.

В страхе нет твоей ошибки —

Ты имел право сражаться.

Я с тобой, и ты со мною,

Пусть реальность незнакома.

Я не требую покоя,

Лишь бы быть с тобой — до дома.

Не боюсь твоих сомнений,

Не теряю смысла, воли —

Ты мой свет средь всех мгновений,

Даже в боли, даже в доле.

И рука его осталась

На полпути — без давления.

Но в том жесте отражалась

Целой вселенной терпение.

— А… эм… хорошо… —

ответил Ло несмело,

как будто голос за душой

ещё дрожал, горел и млел.

Он не успел осмыслить суть,

как Белый — резкий, не сдержался,

внезапно к Ло подался чуть,

и к сердцу пылом прикасался.

Обнял.

Плавно.

Словно зов.

Дыханьем тронул губы нежно,

и, не спросив уже про снов,

в поцелуй ушёл, безбрежно.

Он был и мягок, и силён,

как будто волны о причалы,

властью в ласке опалён —

желанный, будто ждали.

И Ло… не тронулся назад,

не отстранился, не сжался.

Он принял всё — как звездопад,

что на ладонь сорвался.

Он знал, он чувствовал, он жил —

всей кожей, сердцем, каждым взглядом.

Пусть мир внезапно оглушил —

в том миге было всё, что надо.

Да, он узнал. Да, был момент,

когда земля ушла под ноги.

Но боль — отныне лишь акцент

в той нежной, тихой эпопее.

Он не искал в ней больше зла,

не ворошил грехи и тайны.

Он просто был. Он просто знал:

вот он — покой. Такой случайный.

Но вдруг — как гром средь ясной дали,

Как всплеск в безветренной воде,

Раздался голос, от которого едва ли

Он мог остаться в тишине.

До боли, до дрожи знакомый,

Словно из старого сна —

Суровый, жестокий, холодный,

Как будто пронзила струна:

— Лололошка! Немедленно отойди от него! —

Голос резал, как нож по стеклу.

Он прозвучал, будто выстрел в лоб,

В мир, где только что стало тепло.

Ло вздрогнул — дыханье сперло.

Поцелуй вмиг стал слишком хрупким.

Белый сжал его крепче, почти больно,

Будто хотел заслонить от жуткой тени,

что встала вдруг, возвысилась гневом

и рвёт их покой одним лишь словом.

И в этой паузе между «до» и «после»,

Пока всё мирное рушится вновь —

Ло стоит, скован ужасом острым,

Между прошлым… и тем, что зовёт его в кровь.