Осколки мыслей

— Не смей умирать, — Джонхан зло смотрит на лежащего на его коленях Сынчоля, скрывая в глубине взгляда несвойственные ему боль и страх за чужую жизнь. Сынчоль усмехается, заходясь после этого в звонком кашле, что проходится по его измученным легким, как смертоносный торнадо, что в силах оставить за собой лишь расколотые щепки израненной души. Безграничной души, что Джонхан в силах собрать даже из зазубренных осколков, что своей остротой изранят его пальцы и своей нежностью мягко зацелуют рубцы шрамов. — Не разрешаешь, огонечек? — Сынчоль смотрит в чужие глаза с несвойственными ему привязанностью и обожанием, скрывая в глубине взгляда тревогу и опасение за чужую жизнь. По рукам Джонхана идет крупная дрожь, как только он слышит ласковое прозвище, которое Сынчоль дал ему еще в их первую встречу, а из горла вырывается сдавленный хрип, сковывающий своей отчаянностью сердца обоих. По щеке медленно катится невозможно ледяная слеза, пронизанная таким далеким счастьем прошлого и такой терзающей болью настоящего, словно пытаясь стереть все совместные воспоминания в попытке спасти обоих. Как напрасно и глупо. — Нет, не разрешаю. Я бы даже сказал, что запрещаю, — Джонхан хмурится, сглатывая подкатывающую к горлу истерику, что по крупинкам собирается на его щеках – горящих алым щеках, которых так любил касаться Сынчоль в попытке успокоить гнев Джонхана. Сжимает пропитанную кровью рубашку Сынчоля, распахнутую на груди в попытке остановить кровотечение – в попытке закрыть рану, которую Сынчоль получил по вине Джонхана, что вовремя не успел его спасти. Целует его испачканную в грязи макушку – незнакомо нежный даже для самого Джонхана жест, в который он пытается вложить все чувства, что бушуют в его расколотом на миллионы частиц сердце. — Тебе нужно идти, иначе тебя поймают, — Сынчоль одними губами шепчет, чувствуя, как веки с каждым мгновением тяжелеют всё больше, а силы, что обычно переполняют его неуязвимое тело, – утекают словно сквозь пальцы, оставляя за собой зияющие проплешины слабости, что пахнут словно ад. Пахнут смертью, всё ближе к которой подбирается с каждой секундой Сынчоль, что больше не в силах бороться с маячащим на горизонте пламенем преисподние. — Плевать, — Джонхан почти шипит, смотря в полуприкрытые глаза Сынчоля своими, горящими неистовым желанием спасти. И неопреодолимым желанием любить, деля судьбу – безжалостную в ее нестерпимом желании уничтожить их, оставив после себя лишь пепел любви – на двоих. — Мне плевать, если меня поймают. Плевать, если закуют в цепи или сожгут меня. Плевать, если заставят страдать или будут меня пытать, — голос Хана с каждым предложением становится всё тише, а взгляд – более серьезным и испытывающим, словно надеющимся найти в глазах напротив кристальное понимание. — Но мне не плевать на жизнь того, ради кого я готов уничтожить весь этот бренный мир. Уничтожить этот мир ради чужого счастья, что так важно для меня. И ведь он уничтожит каждого, кто к этому причастен. Сожжет их собственными руками, не оставив после них и песчинки. Заставит их тела пылать, плавя их в собственной глупости и нашедшим на них ужасе. Проведет их через врата Ада, не позволив им и лишней секунды дышать не омраченным грехами воздухом. А пока он держит на своих руках Сынчоля, что, закрыв глаза, льнет ближе и кутается в объятия кроважадного злодея, что стал для него подлинным героем и самым главным спасением среди этого неумолимого хаоса.