Осколки мыслей

— Как ты думаешь… — Джонхан замолкает на пару секунд, болтая бокал с виски и наблюдая, как кубик льда скользит по узорчатому стеклу с характерным треском. Конденсат быстро и незаметно хаотичными дорожками катится по его длинным пальцам, моментально впитываясь в широкие рукава леопардового халата, что облегали нагое тело Хана, как небесной красоты перья. Он чувствует, как Сынчоль, затягиваясь очередной сигарой, дым от которой кучевыми облаками развеивается по комнате, свободной ладонью поглаживает его голые ноги, лежащие на облаченных в дорогую ткань крепких бедрах. Медленно, аккуратно, с каждым касанием поднимаясь всё выше, зная, насколько у Хана чувствительные бедра – настолько, что даже легкое прикосновение к коже младшего могло разжечь огонь, который с непримиримым удовольствием сжег бы обоих, оставляя после себя лишь совершенную зависимость и необузданную страсть, что пролегала между ними, как хлипкий мост. Джонхан, вздрогнув, улыбается и, откинув голову назад, прикрывает глаза, продолжая, — смог бы ты убить кого-то однажды, если бы я сказал? — Джонхан открывает глаза и впивается в Сынчоля внимательным взглядом, рассматривая его профиль слегка сверху из-под длинных и до невообразимого пушистых ресниц. Он прекрасно знал ответ на свой вопрос, но куда более приятно было бы услышать этот ответ слетающим с пухлых губ Сынчоля. — Кого угодно, куколка, — Сынчоль, подцепляя сигару пальцами, моментально отвечает, даже не дав себе время на раздумья, потому что ответ был до смешного очевидным. Его твердый голос, по обычаю пропитанный некованой сталью, приобретал незнакомые никому прежде нежные ноты лишь в присутствии Джонхана – его голос в присутствии Хана был словно покрытой бархатом сталью, что раскалялась и плавилась сразу же, стоило Джонхану появиться в поле зрения Сынчоля. Бархат и сталь, из которых состояли Сынчоль и Джонхан, сочетались удивительным образом – словно идеально выверенная химическая реакция, что была создана ими и лишь для них. Джонхан сеет хаос в его жизнь, заставляя его душу гореть адским пламенем – не быстро убивающим, а мучительно пьянящим; таким, от которого неприятно сводит зубы, неистово пульсирует сердце и беспорядочно мечется душа. Сынчоль бесконечно зависим от этого – зависим от этого огня, что бурей эмоций разносится по телу, заставляя его петь, и очищает разум лишь для того, чтобы места в нем было лишь для одного Джонхана. — Ты ведь знаешь, я сделаю всё, что ты скажешь, куколка, — Сынчоль, сделав последнюю затяжку, одним ловким движением тушит сигару о выполненную в форме паука пепельницу, подаренную ему младшим на их первую годовщину. Джонхан улыбается и приподнимается на локтях, ставя бокал на столик перед диваном. Он поджимает ноги и утыкается лбом в горячую шею Сынчоля, ластясь и почти мурлыкая, как самый настоящий котенок, что зачастую скрывает свою настоящую натуру леопарда в присутствии своего хозяина. Оставляет легкий поцелуй на кадыке и седлает напряженные бедра, путая влажные пальцы в темных волосах на затылке. Сынчоль, встретив Хана одной холодной ночью в клубе, где тот сидел за барной стойкой, в ту же секунду возжелал его, чувствуя, как тонкая ниточка слабости начала медленно обвиваться вокруг его почерневшего от власти сердца. Чхве тогда сразу понял, что в жизни не сможет противостоять этим бедрам, облаченным в ткань прямых брюк, и этим ключицам, виднеющимся из-под расстегнутой на несколько пуговиц леопардовой рубашки. Еще тогда он понял, что эта кукла станет самой лучшей в его коллекции, ведь нет ничего более опасного, чем зависимость, которую нужно удовлетворять.