Запах кофе и кожи

Тот вечер закончился ещё одним совместным оргазмом и отложенным сном. Лишь к рассвету Снейп попросил разрешения принять душ и поинтересовался, можно ли угостить его ещё одной чашкой кофе. Когда он вернулся — освежившийся, одетый в магические очищенную одежду, с привычной сдержанностью во взгляде, — Гермиона заметила то, на что раньше не обращала внимания: его волосы, вечно засаленные и потемневшие от зелий, теперь выглядели иначе. Жирный блеск исчез, будто бы вместе с прошлой жизнью, оставив после себя только мягкие тени седины на висках. Они пили кофе в тишине. Когда последняя капля остыла на дне кружки, он пожелал хорошего дня и ушёл, не обронив ни одного лишнего слова. Прошла неделя. Они не виделись. Не искали поводов для встречи. И дело было вовсе не в занятости — у каждого нашлось бы время, если бы только возникло желание. Но его не возникло. Точнее, никто из них не решился признать, что оно есть. Никто не знал, с чего начать. Что сказать. Как объяснить то, что, казалось, не поддаётся объяснению. Гермиона продолжала работать с Министерством, консультируя аврорат в случаях, когда расследования касались темной магии или особенностей наложенных чар. Хотя такие дела и были скорее исключением, чем правилом, они давали ощущение причастности и востребованности. Она решила использовать неожиданную паузу с пользой. Обратившись к одному из своих старых увлечений: письму. Неважно, что именно ложилось под перо — отчёт для министерского отдела или короткая статья для вечерней магической газеты — сам процесс приносил удовольствие. Сейчас казалось, что настал момент выйти на новый уровень и попробовать себя в написании книги. За годы безуспешных попыток вернуть родителям память накопился внушительный массив знаний по исследованию памяти, идентичности и природы магического забвения. Отмыв квартиру до стерильного блеска, запасясь кофеином, сигаретами и убрав всё, что могло бы отвлечь, она с головой ушла в работу. К концу рабочей недели кофе закончился, вдохновение выдохлось, и было принято стратегическое решение — выйти из дома. Прогулка до кофейни обещала быть ничем не примечательной, если бы не одно «но»: ближайшее заведение находилось как раз возле аптеки, где работал он. И вместо того чтобы отвлечься, она мысленно возвращалась к тому, чего, как ей казалось, пыталась избежать. Или — наоборот — к тому, чего бессознательно желала. Она твёрдо решила не навязываться. Не искать встречи. Не провоцировать. Просто зайти за кофе. Но, как это часто бывает, даже если ты всем разумом отказываешься чего-то ждать, внутри всё равно остаётся ощущение ожидания. И разочарование. Оно, пусть и мимолётное, мелькнуло в груди, когда она увидела на двери аптеки табличку: «Закрыто». Может, он всё-таки уехал? — пронеслось в голове. — Решил, что я нарушу обещание и расскажу кому-нибудь, что он жив… А если у меня не будет прямых доказательств... Но ведь доказательства были. Проверка памяти легко подтвердила бы подлинность её воспоминаний. Она толкнула дверь кофейни. Аромат выпечки ударил в нос, и живот тут же недовольно заурчал. Она пыталась вспомнить, когда в последний раз ела, — и в этот момент заметила его. Профессор сидел у окна, уткнувшись в экран мобильного телефона, и неспешно потягивал кофе. Он выглядел так, будто не замечал никого вокруг. Но, возможно, почувствовав на себе внимание, всё же поднял глаза. Их взгляды встретились — и в его лице не отразилось ни единой эмоции. Как будто ничего не было. Как будто это не они делали то, что делали неделю назад. Он коротко кивнул в знак приветствия — формально — и вновь опустил взгляд к экрану. Был вечер, и вместо обычной чашки кофе Гермиона решила позволить себе полноценный ужин. Она заказала пирог с курицей и грибами, а к нему — капучино с солёной карамелью, надеясь, что вкусное сочетание поможет отвлечься от разрозненных мыслей. Однако необходимость выбрать место, где сесть, вызвала неожиданную тревогу. Не желая сталкиваться взглядом с профессором, всё ещё сидевшим у окна, она предпочла подождать на улице, надеясь, что к моменту, когда заказ будет готов, он уже покинет заведение. На улице она закурила. Курила Гермиона редко, почти по праздникам, но во время интенсивных исследований привычка возвращалась, будто бы помогая сосредоточиться. К счастью, магия без труда избавляла её от запаха дыма и прочих следов этой слабости. Когда окурок истлел окончательно, а вечерний воздух перестал казаться спасением, она вернулась внутрь. Он всё ещё был там. Сидел на прежнем месте, с той же сосредоточенной отрешённостью, будто ничего вокруг не касалось его вовсе. Гермиона замерла у входа, не решаясь подойти ни к одному из столиков. Неловкость усилилась, когда официант, неся поднос с её заказом, обратился напрямую: — Мисс, где вы предпочитаете сесть? Она обернулась к нему, растерянно, как будто вопрос застал её врасплох. — Эм... — протянула, не зная, что ответить. И в этот момент — то ли из вежливости, то ли из желания положить конец её внутренним мучениям — профессор поднял взгляд и негромко произнёс: — Если желаете, можете присоединиться ко мне, мисс Грейнджер. — Спасибо, профессор С... Скоарт, — отозвалась она, чувствуя, как едва заметный жар поднимается к щекам. Официант, уловив фамильярность в их взаимодействии, усмехнулся и, расставляя приборы, не удержался от замечания: — Мистер Скоарт, не знал, что вы преподаёте. — Не бери в голову, Билли, — сухо отозвался он. — Мисс просто шутит. Тот кивнул с улыбкой, пожелал приятного аппетита и удалился, оставив их вдвоём за столом, как будто между ними не было дней молчания, недосказанности и сдержанного напряжения. Гермиона села, ощущая себя неуютно — как школьница, вызванная к доске, или, хуже того, как подопытная лягушка на столе препарирования. Странно, как быстро обычные действия — еда, слова, взгляд — становятся неловкими, если между людьми было что-то слишком откровенное. Видимо, уловив её состояние, профессор, вопреки привычной замкнутости, решил проявить инициативу. — Освоились? Гермиона чуть опешила — вопрос оказался неожиданным, хотя и самым простым из возможных. Она кивнула, потянулась к чашке и ответила, стараясь говорить буднично: — Понемногу. Город... спокойный. Привыкаю к тишине. Он слегка склонил голову, будто соглашаясь, и на мгновение отвёл взгляд, возвращаясь к своей кружке. Казалось, он не собирался развивать тему, но пауза не была неловкой — скорее, выжидающей. — Как прошла ваша неделя? — спросила, стараясь предать голосу формальный тон. — Тихо. Даже слишком. А у вас? Гермиона колебалась всего секунду, прежде чем ответить. Он задал простой вопрос, но в его интонации не чувствовалось равнодушия. И, возможно, именно это подтолкнуло её говорить откровеннее, чем планировала. — Работала. Начала писать книгу. Он слегка приподнял бровь, но никак не прокомментировал, просто дождался продолжения. Она сделала ещё один глоток капучино, прежде чем пояснить: — По теме магической памяти. Восстановление, интерференция, ложные воспоминания, структура идентичности... Всё то, с чем я столкнулась, когда пыталась вернуть родителям воспоминания о себе. Снейп кивнул — коротко, без удивления, будто это решение казалось ему не просто логичным, а неизбежным. — Интересная тема. Особенно если вы рассматриваете не только травматические, но и модулированные воспоминания. — Именно. Меня особенно интересует устойчивость ложных имплантов и их корреляция с эмоциональным якорем. Большинство модифицированных воспоминаний держатся на уровне рационального, но стоит задеть эмоциональный триггер — и структура начинает рушиться. — Что подтверждает теорию, что память — не хранилище, а процесс. Он произнёс это спокойно, как цитату из лекции. Но в его взгляде мелькнуло нечто, что Гермиона не смогла сразу расшифровать — быть может, узнавание, быть может, личная боль. Она кивнула, отвечая так же сдержанно: — И именно это делает процесс восстановления таким... скользким. Иногда человек не может принять правду, даже если она перед ним... — Потому что в его внутренней картине мира она несовместима с личностью. — закончил фразу за неё. — Да! — отозвалась Гермиона с неожиданным воодушевлением, а затем, осознав резкость тона, слегка смутилась. — Простите... Просто приятно говорить с кем-то, кто понимает тему без необходимости разбирать каждое предложение по слогам. — Понимаю, — с лёгкой ухмылкой заметил профессор. — Ешьте, а то пирог остынет. Гермиона опустила взгляд, подцепляя край пирога вилкой.

***

Когда ужин подошёл к концу, профессор решительно отказался позволить ей оплатить счёт, настаивая, что это его угощение. В ходе разговора о книге он пообещал просмотреть свою библиотеку и подобрать что-нибудь подходящее по теме. Он упомянул несколько названий, с которыми Гермиона раньше не сталкивалась, — и это вызвало у неё живой интерес. На этот раз он не стал её провожать. Лишь коротко кивнул и вернулся в аптеку. Гермиона не обиделась: в этой лаконичности читалось больше уважения, чем в самых пышных прощаниях. Она повернула в противоположную сторону и неспешно зашагала домой. Город дышал спокойствием, которым редко обладали людные места. Серые дома с облупившимися фасадами, тусклый свет редких фонарей, мостовые, по которым почти никто не ходил — всё это не угнетало, а, наоборот, притягивало. Холод не кусал, а бодрил. Серость не давила, а утешала. Гермиона любила эту неподдельную простоту — без намёка на показное. Город не был красивым в привычном смысле, но в этом и заключалось его обаяние: он не пытался понравиться. Он просто был — старым, потрёпанным, живым. И она ощущала, что пока что ей этого достаточно. Зайдя домой, Гермиона даже не стала зажигать все светильники — только один, у камина, — и почти сразу поняла, что к рукописи сегодня возвращаться не стоит. Мысли были тёплыми, неторопливыми, а сосредоточенность, наоборот, рассыпалась — не от усталости, а от мягкого послевкусия прошедшего разговора. Вместо этого захотелось чего-то простого, телесного. Набрала ванну, добавив в воду настойку душистых трав. На полке рядом с ванной устроились бутылка лёгкого вина, бокал и раскрытая книга, которую, скорее всего, даже не откроет. Погрузилась в воду, с облегчением вытянув ноги, и позволила голове опуститься на край ванны. Тепло обволакивало, движение становилось ленивым, а мысли — текучими и бесформенными. Они не собирались в предложения, не требовали ответа. И всё же среди них постепенно выплыло одно воспоминание. Образ, оставшийся с прошлой недели. Она не пыталась его оттолкнуть: напротив, позволила ему оформиться — в теле, в дыхании, в кожной памяти. Она знала, что память лжёт — не потому, что хочет обмануть, а потому, что всегда проходит через фильтр чувств. Всё в ней преломляется: прикосновения становятся мягче, фразы — точнее, взгляды — длиннее, чем были на самом деле. Но сейчас это не имело значения. Она не искала истины — хотелось просто вспомнить. Рука медленно скользнула под воду, касаясь груди, задерживаясь на коже, чувствительной от жара и расслабления. Потом пальцы опустились ниже — туда, где пульсировало желание. Вода усиливала каждое ощущение, разжигала. Пар поднимался над поверхностью, прилипал к вискам, и мир сужался до дыхания, до влажного стона. Но когда до пика оставались считанные секунды, в глубине дома раздался настойчивый стук. Гермиона вздрогнула, вынырнув из собственной близости, и осталась лежать в воде, оглушённая ускользающим оргазмом. Стук повторился — громче, требовательнее. Кто-то явно не собирался уходить. Выдохнула, медленно поднялась из воды и, разбрызгивая капли, невольно задела свечу у края ванны — пламя с шипением погасло. Нащупала полотенце, быстро вытерла руки и накинула халат — белый, из мягкой ткани, которая приятно охлаждала распаренную кожу. Волосы, ещё влажные, она сжала в ладонях, отжала наскоро и зашагала к двери — всё ещё ощущая на себе пульсацию упущенного оргазма. Распахнула дверь — и остановилась. На пороге стоял Снейп. В руках он держал три потрёпанные книги, перевязанные кожаным шнуром. Ветер растрепал волосы, воротник пальто был приподнят. — Простите, — сказал он ровно. — Я пришёл без предупреждения. Подумал, что ждать следующей случайной встречи — не самый продуктивный подход. Нашёл несколько материалов, которые могут быть полезны для вашей книги… и решил передать лично.

***

О, Мерлин… Стоило ей только войти в кофейню — этот знакомый, почти невыносимый запах ударил в нос: лёгкий аромат яблок, корицы и нового пергамента. Яблочный пирог с корицей теперь действовал как афродизиак. Но когда она появилась вновь, и к привычному запаху примешался тонкий шлейф вишнёвых сигарет… Всё пошло к чёрту. Член встал, словно в насмешку над возрастом и самоконтролем. Хотелось одновременно отшлёпать эту девчонку за отвратительную привычку и в то же время — смотреть, как её губы сжимаются не на фильтре сигареты. Когда она смущалась — чёрт возьми, как же она смущалась, — мозг услужливо подбрасывал образы: милого личика в посторгазменном экстазе. А когда она провела языком по губам, слизывая молочную пенку… О, Мерлин. Эта девчонка была ходячим воплощением похоти. Требовалось колоссальное усилие, чтобы не встать, не подойти, не разложить её прямо на этом столе, не погрузиться в жаркую, узкую плоть. Кроме телесной похоти, был ещё один чертовски мучительный фактор — она думала. Она говорила. Она рассуждала о теории памяти с таким рвением, как будто прожила не одну жизнь. И в эти моменты хотелось трахнуть её не за тело — за мозг, за чёртову страсть к знаниям, за каждую искру в глазах. Даже после того как она ушла, тело не отпускало. Всё ещё гудело в паху, будто она применила изощрённое, но крайне эффективное проклятие. Я, как идиот, дрочил в туалете — и не почувствовал облегчения. Ни капли. Словно снять его могла только она. Тогда в голову и пришёл этот дурацкий план — заявиться к ней. И что дальше? Ответа не было, но точно было ясно одно: это жизненно необходимо. Гори ты в аду, Гриндевальда! Северус, до чего ты докатился? Когда дверь распахнулась, я чуть не потерял дар речи. Она стояла передо мной в одном лишь халате — ткань липла к распаренному телу, по шее стекали тонкие струйки воды, щёки пылали. Вид у неё был не просто расслабленным — он был разгорячённым, и от этой мысли желание взвилось с новой силой. Я всё же сумел озвучить причину своего внезапного появления, но, стоило ей услышать слова, лицо перекосилось от ярости. Она втащила меня внутрь. Книги выдрала из рук и швырнула их на обувницу, даже не взглянув. Дверь захлопнулась за нами с таким грохотом и стало кристально ясно: спокойствия в этом вечере не будет. Халат слипался по бокам от влаги, запах кожи, пара и вишнёвого табака висел в воздухе плотным туманом, и каждая деталь её тела, даже размазанная капля на ключице, была настолько реальна, что хотелось вцепиться зубами и не отпускать. — Профессор, — прошипела, приблизившись вплотную, — вы только что помешали моему оргазму. Мне надоела эта дурацкая игра в «тяни-толкай». Так что либо вы говорите правду — зачем пришли, — либо уходите. Пальцы с острыми, аккуратно подточенными ноготками упёрлись мне в грудь — не сильно, но с вызовом. И стоило бы просто замолчать, просто поцеловать её, взять за волосы, довести до оргазма. Но что сделал я? — Я лишь хотел передать материалы, — выдохнул с каменной миной. — Могу уйти немедленно. Гениально, Северус. Быть высокомерным говнюком — это, очевидно, не привычка, а патология. Она молниеносно развернулась, и прежде чем я успел что-то сказать, дверь уже распахнулась под действием магии. — Проваливайте, — бросила через плечо, — и не забудьте захлопнуть за собой. Развернувшись, пошла прочь — быстрым, почти демонстративным шагом, призывно виляя бёдрами.