Это только цветочки

Энджел тяжело вздыхает и обессиленно плюхается лицом вниз в объятия поджидавшего его плюшевого пуфа в зале давно заснувшего отеля: часы пробивают три часа ночи, а все обитатели давно уже досматривают десятый сон, привыкнув к режиму дня, добровольно-принудительно внедренного принцессой. Он вздыхает ещё раз, затем переворачивается на спину и потирает саднящий синяк на щеке – Валентино сегодня не был особенно добр, продлив его смену на добрых пять часов из-за одной ошибки в словах при записи сцены. Конечно, сейчас он понимает, что эта маленькая оплошность даже не была бы заметна при просмотре готового фильма, под тем количеством флирта, которое он вымурликивал, изгибаясь в сексуальных позах, но в тот момент он даже мог бы оправдать ярость сутенёра и последующее "отрабатывание", длящееся несправедливо долго. Он мысленно подчеркивает заметку "не винить себя из-за пустяков" в своём воображаемом личном дневнике, чувствуя, как по напряжённым мышцам медом течёт усталость, и безумно желая прямо в этот момент раствориться на облакоподобных подушках своей кровати, впрочем, отнюдь не намереваясь как-либо двигаться в течение ближайших десяти часов. Что-то увесистое резко стукает о новый паркет подозрительно близко, и Энжел невольно подскакивает, оборачиваясь к "чему-то", что, однако, оказывается "кем-то", жутко улыбающимся и отряхивающим свой красный костюм. – Улыбашка, что ты здесь делаешь? – хрипит он посаженным от переработок голосом, подтягивая длинные ноги к груди. По спине лижет приглушенным страхом, но Даст не совсем понимает, от чего, не от Ала же, правда ведь? Аластор в ответ как-то слишком быстро шагает вперёд, по-птичьи поворачивая своё лицо перед его лицом, театрально качнувшись ближе в его личное пространство, прищуривает глаза, которые блестят нездоровым огоньком, внимательно изучая его, будто они не встречались почти каждый день в зале во время уроков искупления или утром на кухне отеля. Что-то необъяснимо неестественное чувствуется во всех его скачкообразных движениях, и Дасту сильно не по себе от его общества, несмотря на то, что обычно рядом с управляющим он даже может настолько расслабиться, что немного ослабляет натяжение своей маски, зная о чужой. – О, потаскушка, – в помехах слышится внезапное узнавание, – Я как раз давно хотел спросить... – Он снова каким-то странным рывком отступает, обходя пуф и опять устанавливает зрительный контакт визави. Мурашки покусывают загривок, нехорошее предчувствие скребётся о солнечное сплетение, и Даст громко сглатывает, лепестки шелестят в горле. – Хочешь отдать свою душу мне? – белый шум окрашивает его последние слова в угрожающий оттенок. Энджел опасливо вжимается в мягкую подушку; вокруг, тихо жужжа, словно разозленные майские жуки, летают знаки Вуду. Аластор протягивает ему свою руку, острые когти на ней явно не просто для показухи, и Энжел не может даже предположить, сколько демонов пали от их силы. Зелёные нити сшивают тело Ала, глаза – сбоящие стрелки радиоприемников. Сзади протестующе трещит телевизор, белый шум накладывается на истошное звучание голосов в прерванных программах. Ал однозначно окончательно ебнулся... – Я, пожалуй, откажусь... – неуверенно бегают двухцветные глаза по новым обоям. Как Радио Демон может забрать его душу, она же связана контрактом и добровольно – ага, не считая, что выбора на самом деле у него нихуя не было – отдана Вэлу? – Ты не сможешь отказаться от столь выгодной сделки! – слова сочатся неподдельным энтузиазмом и безумием, плохо прикрытым помехами, – Я заберу твою душу у Валентино и присвою её себе! – его шея издаёт громкий хруст, и голова переворачивается, восторженный голос с явными помехами проносится эхом по залу отеля, – Ты навечно останешься с Хаском! Даст знает, что заключать сделки с Радио Демоном – прямая дорожка в полную пизду, где не известно ещё, существует ли даже теоретически проход, но... Он так устал быть просто маленькой шлюшкой на побегушках у Вэла. Он так хочет продолжать находиться рядом с Хаском. Ромашки сжимают его сердце в тисках. Синяк на щеке подтверждающие ноет, и он, преодолевая страх, тянет одну из рук в ответ. Верится, что Ал выпустит его из загнившей рутины съёмок, обслуживания недовольных клиентов и вечно болезненного секса. Выпустит из золотой клетки славы, давно переставшей быть хоть сколько-то нужной и важной. Найдет заветный ключик относительной свободы. Уповая на его способности, он пожимает протянутую ладонь и, со звуком слабого согласия, отдает свою судьбу в лапы не того, кого знает. *** Аластор стоит над Валентино в башне Ви, а в кровожадной улыбке темным пятном расползается желание убивать. Вэл пытается отползти, отойти от монстра подальше, минимизировать ущерб, но даже ощущение нависания не изменяет свой размер ни на грамм. Хотя сутенёр и ростом три метра с кепкой, Радио Демон стоит над ним, склонившись, в своей огромной демонической форме, пожирая глазами-циферблатами. Валентино же дрожит от страха, не в силах держать себя в руках, когда Оверлорд, которого он не считал даже достаточно сильным, чтобы быть способным составлять ему какую-никакую конкуренцию, легко разламывает на щепки его комнату, бросает его самого из стены в стену, будто нелюбимую плюшевую игрушку, рушит его силы в мелкую пыль, не давая им хотя бы появиться. Его любимые очки-сердечки расколоты на множество острых осколков, но всё равно висят на держащихся на честном слове дужках, оставшись верными своему хозяину до конца их розовой жизни. Его прекрасная дорогая одежда больше походит на жалкие и грязные лохмотья, а царапины покрывают почти всю открытую кожу. Его несчастные крылья, которые он часто использует как плащ, порваны на лоскуты, а спина под ними кровоточит от рваных ран. Испуганный вздох – какого хуя, он долбанный правитель мира проституции, это его должны бояться – вырывается из его рта, когда Аластор громко трещит, пытаясь что-то сказать, но помехи перекрывают любые возможные слова. – Отдашь душу Энджела Даста мне, мой дорогой, и останешься жив, – шипит он, наконец совладав с количеством "ш-ш-ш" в громогласном голосе. – Ты же хочешь жить? Сутенёр испуганно кивает – блять, ебанный Радио Демон, теперь он понимает ненависть Вокса к этому старпёру – и, выявив сделку с Энджелом, разорвает её на две части, от чего она рассыпается в воздухе на тлеющие обрывки. Руки покалывает от резкого уменьшения сил, вызванного выпусканием на свободу одной из его сильнейших душ. Жаль отдавать такую игрушку, такую шлюшку, много лет верно служившую его больной фантазии, но собственная жизнь всё-таки дороже. Через несколько секунд пергамент, уже светящийся зелёным, появляется перед монстром. Внезапно из розетки выскакивает глючащий Вокс. Наконец-то, твою мать, плосколицый принц, чё ты так долго? ... Теледемон чувствует, как перекошенный от ярости экран на кратчайшую и нелогичную миллисекунду становится похож на выражение облегчения при виде огромного Радио Демона, – чё за хуйня, будет гадать он потом – но мгновенно теряет это выражение, когда его отчаянно непонимающий взгляд скользит по предстающей пред ним картине. Какого долбанного хуя его злейший враг стоит над Валентино и угрожает второму Ви?! Его экран кривится и покрывается белым шумом, он резко, гневно бьёт током о разбитые стены, от чего свет наконец перестает мигать. Вэл будет ему за это благодарен; он знает, что у его бойфренда появляется мигрень при ярком или мерцающем освещении, но сейчас не время думать о таких мелочах. Громадная туша, сложившаяся в три погибели в маленьком пространстве комнаты башни с хрустом поворачивает шею в сторону Вокса. Его улыбающееся лицо дёргается в лёгком спазме, длившемся мельчайшее мгновение, впрочем, не оставшемся незамеченным. Смотря немигающим взглядом на злейшего врага, он щелкает тонкими, длинными пальцами и мотылек моментально становится таким же, как и час назад, когда Вокс наведывался к нему по рабочим вопросам, с целыми крыльями и розовыми очками на чувствительных глазах. Единственное, что выдает его недавний вид полудохлого, избитого, и в целом жалкого насекомого – это взгляд, полный ужаса и нескрываемой ярости от задетой не на шутку гордости. Вокс удивлённо, и как-то даже немного испуганно пялиться на Аластора, пока тот сокращает разницу в размерах, сжимаясь до своей привычной формы, жутко хрустя костями. Как он смог подмять под себя Вэла, безразлично думает его расчётливая сторона, он же должен быть сильнее, когда весь остальной Теледемон замирает в ступоре. Кабинет враг ремонтирует тоже, но никто из них этого дружно не замечает. Какого, блять? Что тут, блять, происходит?! Почему блядский Радио Гандон сначала уебал Вэла, а потом вылечил?! А вот и эмоциональность доперла. Восхитительно, снова сбои в синхронизации. Пока Ви находятся в тупом оцепенении, застыв на своих местах, Радио Демон не теряет времени даром и поправляет как всегда безупречный пиджак, отряхивая его от несуществующих пылинок. – Благодарю за выгодную сделку, Валентино. До скорой встречи, мой дорогой враг! – кивает сам себе и растворяется в тени уже немигающих ламп. – Еба-а-ать, – заторможенно тянет мотылек, как он обычно делает перед тем как взорваться ядерной бомбой раздражения, поглащающей всё на своём пути, и разорвать на клочки добрую половину своих и чужих работников, тщетно пытаясь соскрести себя с уже чистого пола, – Это было слишком. Мне надо много выпить. А ещё лучше – обкуриться нахуй. *** Уже в своей отстроенной радиорубке Аластор прижимается к красной стене, потихоньку сползая под собственным весом. Лицо демона повторно дёргается, пытаясь сбросить ненавистную улыбку, но безуспешно. Аластор устало закрывает глаза рукой, тяжело вздыхая. – Почему я оказался именно там? – тянет расстроенно, измотанно и заходится резким лающим кашлем, сгибается в креветку на полу. Прикрывает рот рукой, зная, что теплая мокро́та на ладошке – это совсем не безобидная слизь, которая обычно бывает в лёгких больных какой-нибудь пневмонией. Недовольно закатывает глаза – он что, слабак какой, чтоб так жалко терять жизненно важную субстанцию, полную лейкоцитов, только благодаря которым он до сих пор жив. Ах да, он же и есть такой слабак, слабо бьёт осознание, он же и есть такое ничтожество. Пол с подогревом, отдающий тепло его холодной тощей заднице, ненавязчиво гудит, но отвечать на вопрос явно не намерен. Может, всё-таки как-то выразить благодарность Люциферу, который, очевидно, и соорудил эту теплую шикарную роскошь, когда перевыстраивал отель, мелькает мыслишка. Нет, никак нельзя, он слишком любит играть на острие ножа. Ему слишком важна ненависть Падшего Серафима, который и понятия не имеет, кто его с таким упорством выбешивает. Ублюдок будет доить его положение управляющего отеля, находиться рядом с королевской семьёй, веселиться разнообразными эмоциями и совсем не иллюзорной опасностью навлечь на себя нехилую неприятность, пока его тело окончательно не откажет. Он вздрагивает. Стук. Ещё один. И ещё. Это точно принцесса – только она стучит так неуверенно, словно боясь его потревожить, но понимая, что он в любом случае откроет ей. Это колышет сломанные струны его души: где уверенность дочери двух сильнейших в Аду созданий, где её буйный нрав, показывающийся только в экстренных ситуациях? Чарли бы могла с лёгкостью достигнуть всего, чего когда-либо хотела, будь её отец хотя бы чуть более сильным – Ал действительно не винит Короля за многолетнюю депрессию, но можно же было хоть раз подумать о ней перед тем, как погрязнуть в печали – тогда, может быть, в Шарлотте не разрослась сорняком эта гадкая неуверенность в себе. Если бы он не был так крепко привязан к их ноге, словно непослушный пёс, Аластор бы обязательно позаботился об этой несчастной бессмертной, от которой за километр несёт недостатком внимания родителей. Если бы он был сильнее, он бы действительно взял её под своё крыло, окружил заботой и вниманием, которых ей так не хватает. Щелчком убрав все кровавые капли, в изобилии покрывающие окружающее пространство, Аластор надевает свою маску: грациозно поднимается с пола и мягко подходит к двери, отпирая её – совсем незаметно, как ватные ноги чуть подрагивают от каждого шага. Чарли, словно маленький солнечный лучик летним утром, запрыгивает в темную радиорубку, будто это не небольшая сконцентрированная обитель тьмы, а дружелюбная лесная полянка, освещая всё помещение своим оптимизмом так, что грешнику хочется прикрыть глаза. Мимоходом, бледной рукой поправляет внушительных размеров стопку бумаги, которую она принесла с собой и которая опасно накренилась от её немного лихорадочных движений. – Что привело тебя сюда, дорогуша? – голос беспрекословно слушается его, даже если он чувствует, как царапаются в горле кошки. Счастье, что не хрипит, после такого-то отвратительного кашля. И нет, он совершенно точно не сипит, что вы говорите. Кажется, принцессу его мысленные доводы не убеждают, и она замечает тщательно отрицаемое, чуть нахмурившись, начинает: – В последнее время ты часто остаёшься в своей комнате или радиорубке, и это странно. Я хотела спросить, все ли у тебя-... Демон легко подносит когтистый палец к розовым губам, мол, стоп, строго прерывая: – А если честно, Шарлотта? Она смотрит пристыженно и отвечает, слегка краснея: – ...То я снова прошу у тебя заполнить всё бумажки по Отелю, потому что иду с Вэгги на свидание. – она отводит взгляд куда-то в глубь красноты рубки, прямо на недавно восстановленную антикварную аппаратуру, – Но если ты не можешь... То есть, не хочешь, то ты не обязан это делать, я сама как-нибудь разберусь... – под конец тирады она совсем стихает в своей неуверенности. Да, однозначно, всё-таки Чарли заметила его не совсем здоровое состояние. Нужно срочно выкручиваться и забирать документы у неё, а то вообще не организует себе личную жизнь, бедная девочка, не умеющая ни на кого положиться – да, горе-папаша, мы смотрим на тебя. И поймет, что он действительно и очень смертельно болен. Но это не важно, совсем. – Моя дорогая, я всегда могу и хочу заполнить все ваши бумажки, я же ваш управляющий. – Аластор хищно подтягивает уголки губ повыше, обнажая острые зубы в привычном проявлении "высокомерия" – он слишком любит улыбаться. И очень зря – Чарли смотрит на его привычную улыбку и хмурится сильнее. – Аластор, с тобой точно всё-... Демон вновь бесстыдно её прерывает: – Моя дорогая Чарли, сколько раз повторять, со мной всё просто замечательно! – последнее слово произносит по слогам, припевая – чёрт тебя дери, больное горло, зачем он это сделал. Заходится привычным фальшивым смехом с помехами, от чего ещё и в груди появляется навязчивое копошение. Однако внезапная строгость в голосе Морнингстар почти сбивает его с ног. – Я не так уверена, как ты, но у тебя на зубах кровь, – тыкает она его в улики, – И я что-то не вижу тут ни одного оленя, – Он опять ел оленей из его леса? Черт, несчастные животные, – которому эта кровь может принадлежать, кроме тебя! – Шарлотта зла на его упрямство и скрытность, он это видит, дерьмо, она проницательнее, чем он мог предположить. Девочка, это совершенно не важно, как ты не поймёшь? Дорогая, отчего ты не видишь, как я пытаюсь отдалиться? Дай мне покоя, пожалуйста. Аластор лишь на мгновение позволяет себе опешить и насладиться эмоцией удивления – о, его раскрыли, почему ему это нравится? Это так не должно быть – и его улыбка достигает критического минимума. Но умение играть свою роль до конца – чёртово многолетнее актерство, он не хочет – берет верх над неожиданной слабостью и он, отведя глаза в сторону – чтобы не было видно эмоций, он чувствует, что сейчас они плещутся в его взгляде, и как бы ему не хотелось ей всё рассказать, ему нельзя – хватает бумаги, чудом не рассыпав их по всему помещению, легко выталкивая принцессу в коридор и закрывая перед любопытным носом дверь. Свидание его задницы и пола продолжается.