Это только цветочки

Аластор смиренно заполняет бумаги в оглушающей барабанные перепонки тишине, прерываемой только мерным стуком часов. Бумажки не кончаются, он заполняет одну за одной, одну за одной, пока стопка не перестаёт выглядеть так, будто он вообще ничего не делает. Будто он не ничтожество, а всё это не абсолютно бессмысленно. Он улыбается. Всегда улыбается. Улыбка нужна ему. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Стук нервирует, жрет терпение и концентрацию, и Аластор чувствует, как выручиваются под его умелыми руками и так неспокойные нервы. Ровно так же громко в ночной тишине стучали часы, когда... Нет, нет, нет, нет! Этого не было. Никогда. Этот кошмар всего лишь иллюзия, жутко реалистичная иллюзия, и всё! Отвратительный сон. Ха-ха. Она лежала на спутанных простынях, бледная, словно всю её жизнь высосали сквозь тоненькую острую трубочку болезни. Впалые щёки, больше никогда не познающие улыбку... Нет. Дрожь поднимается по позвоночнику, холодные руки хватаются за волосы и сжимают до побеления пальцев. Нервный смешок против воли вырывается и застывает в спертом воздухе. ... Закрытые глаза, не способные больше никогда открыться, заблестеть радостью и любовью. Затейливо перепутанные в колтуны волосы, которые он никогда больше не заплетёт, как она любила... Нет!!! Часы вылетают из окна и вмазываются в грязный асфальт, скользя, разлетаясь на детальки и осколки, словно они хотели взмыть в небо вольной птицей, но поздно обнаружили, что не имеют крыльев. Аластор вдруг ловит себя на мысли, что завидует им. Умереть, пытаясь исполнить свою мечту, полностью свободным. Может, и у него получится? Один шаг – и может быть, только может, ему повезёт? Он резко вдыхает кислород, по которому сам не понял, как успел соскучиться, стоя перед открытым нараспашку окном. Наваждение заканчивается, а сероватокрасный пейзаж перед ним колеблется, будто решая, в какую сторону съехать, колеблется, в какую сторону утянуть его. Он возвращается в кресло. – А она матушка не гордилась бы твоей слабостью. Но такое дело... Она ведь никогда тебя больше не увидит. Она ведь умерла и попала в лучший мир. И хорошо, именно она была тем человеком, который действительно заслуживает такого места, как Рай, а не твоего и отца общества. – шепчет слабый голос в голове, и Ал знает, что скоро он обретёт небывалую силу, чтобы пожрать его суть. Накатывает головная боль. Пробегаются глаза по строчкам очередного документа, но буквы пляшут, мажутся в детские каляки-маляки, изменяясь из чего-то отдаленно осмысленного в полнейшую белиберду. – Зачем ты отрицаешь её смерть? Глупец, даже ты должен осознавать, насколько это бесполезно. Прими уже суровую реальность, всё серьёзно, дурак, прозрей истину! Не время забываться в сладкой лжи, ты ведь почти мертвец, а людям этого положения такое не позволено. – А тебе так особенно. Ты, видимо, и сейчас надеешься на лучший исход. Ха, до сих пор думаешь, что мы в какой-то доброй сказке, где всё кончится на ноте "долго и счастливо"? Забудь об этом. Тебе нельзя. Ты недостоин. Ты совершил слишком много фатальных ошибок, даже атом искупления для тебя будет неведом, поскольку ты облажался в мириад раз сильнее, чем твоя карма может выдержать. Вздрагивает. Знает, они правы, от первого до последнего слова. Не хочет может признать. Аластор массирует виски, в которые, по ощущениям, воткнули не один десяток стрел. Мигрень прогрессирует, давно было ясно. Если бы в его время были от неё лекарства, может, он бы ни мучился бы так сейчас, может, капля в море его страданий бы изменила хоть что-то. Зря он выкинул часы, без них эта мертвая тишина полностью поглотит его, без остатка, оставив лишь лёгкую пыль воспоминаний в головах знакомых. Которая слишком недолговечна. Его быстро забудут, он уверен, да и к тому же, кому он такой нужен? Манипулятивный ублюдок, не обладающий крохами эмпатии, сумасшедший радиоведущий, прокручивающий вопли несчастных в прямом эфире, жестокий каннибал, джентльмен, не чтящий чужие личные границы. Какую восхитительную маску он ему создал, а? Глаза слипаются, сколько говорите он не спал? А, неважно, это всё так неважно, зачем учитывать такие мелочи? Важны только они. Правда ведь? Но он уже ничегошеньки не может сделать, ни для Рози, ни для Чарли, ни для Вокса, так какой смысл? Зачем ему вообще сохранили жизнь? Неугомонные лепестки шевелятся в горле, ангельская рана чешется под тугими бинтами. Видимо, пытается тягаться с болезнью лепестков, кто быстрее его убьёт. Её яд очень действенен, он должен отдать экзорцистам должное: не даёт крови сворачиваться правильным образом, и проникает болью во все фибры его проданной жалкой души. К сожалению, он давно к такому привык, постоянные мучения давно уже его не трогают – только свои, чужие до сих пор скручивают останки человечности в узлы. На пробу слабо проводит когтями поверх рубашки, полагая, что может облегчить зуд под несколькими слоями марли. Увы и ах, который не стихает. Ну, не очень-то и хотелось. – Как ты можешь чего-то хотеть после всего сделанного? Прими обет на желания, рассчитывай, что тебя пощадят. – А, как мы могли забыть, ты же хочешь этого. ...Ибо зачем поддерживать жизнь настолько недостойного существа, что даже собственным близким нелицеприятно? Почему он нужен им, ведь у них на поводу, безусловно, есть намного более интересные личности? Дело лишь в том положении, что занимает его маска, или... Мурашки бегут по спине от внезапной догадки. Им необходимы дорогие его сердцу существа, не так ли? Понятно, что их милость давным-давно от него отвернулась, но, видимо, от принцессы нет. Или от Вокса. Он отгоняет скручивающее внутренности – чёрт побери, когда он в последний раз ел? – неожиданное озарение, надеется, что они не наигрались ещё с его несчастным тельцем, что они не догадались ещё через его положение делать больно тем, кого, будь его воля, поместил бы прямо в свою грудную клетку, открыл бы кому дверцу своего сердца, оставив на растерзание каждое собственное чувство, и зная, что это непременно случится. Но захотели бы они посмотреть на то, что он так тщательно хранит внутри? На его лес секретов, кладбище подавленных эмоций и аллею невысказанных чувств? Ответ окончателен, болезнен и понятен правилен – нет. Чарли бы неуверенно улыбнулась, и на лице её легко отображалось, какие усилия ей нужны, чтобы сообразить необидные оправдания, почему ей этого не хочется. Рози бы хихикнула, приняв за шутку, а он и не стал бы настаивать, слишком трусливый для того, чтобы быть твердым в этом вопросе. Хаск бы вопросительно рыкнул с плохо скрытым страхом, но он не смог бы надавить на него, чтобы сказать таким образом, чтобы он выслушал – Хаск на самом деле был очень благодарным слушателем, с советами, оцененными почти всеми, кому он их давал. Жаль, что он слишком запугал несчастного, чтобы Аластор мог болтать с ним, как раньше, когда он ещё не вмешивался в его отношения с хорошими демонами. Вокс бы просто сделал больно словами, его стекающими в небытие воспоминаниями об их совместном прошлом, но был бы всё равно прекрасен и искренен. Хорошо, что его судьба уже предрешена. Они, безусловно, отметили его безрассудный проступок, когда он не дал своему измученному телу даже слабенького ангельского клинка в руки, а пошел напролом, действуя только теми необширными силами, которые долгие десятилетия вкладывал в микрофон. Уповал на то, что они посчитают это актом его великой гордыни, а не того жалкого желания умереть с честью, которым это и являлось. Он вмешался почти сразу, заметил неладное, но и чёрт с ним, желаемого Аластор почти добился. Печально, что Адам оказался столь неискустным в битве, и будь он хоть чуть сильнее, Ал бы смог наконец достичь долгожданного покоя в небытие. Счастье, что последствия этого боя до сих пор с ним, ведь если бы их не было, и всё это оказалось совершенно напрасным... Ну, по крайней мере он знал, где хранится ангельское оружие. И знал, как умело и правильно грешниками манипулировать – одним из самых тупых и простых вариантов было просто бросить рядом клинок, притвориться задремавшим, прислонившись к ближайшей стене – и всё, нет больше никакого страшного Радио-Демона, только великий и могучий Первый Увидевший Оружие. Жаль только, он слишком бдителен, чтобы этот план был хоть сколько-нибудь жизнеспособен. Чёрт возьми то, что хозяева заприметили его суицидальные наклонности. Ах, ежели бы не тот случай с когтем и улыбкой , небось тогда бы ему не пришлось так ухищряться, чтобы просто-напросто умереть. Запретили самоубийство, зачем же? Могли бы просто играться с его мертвым телом, как играются с живым – зачем же заставлять его жить, зачем оставлять существовать эту ничтожность, которую он собой представляет, зачем, ведь мучить его причин нет, он верой и правдой служил им столько лет... Или он где-то провинился? Да, точно! Неправильно исполнил приказ, сказал, сделал что-то не так. Он же такой, неудачник, который с огромным трудом справляется даже с самой простой работой. Точно. Значит, нужно задобрить их, развеселить, правильно подобрать слова, приготовить вкусную еду... Он резко встаёт, полный до краев решимости сделать всё, что нужно, но голова оказывается слишком тяжёлой, тело не подчиняется, чернеет стремительно комната. Лежа на незаполненном документе, чувствуя яркую алость, расползающуюся по виску и волосам, жалость от несделанного дела, – нужно переписать бумажку, только чтоб так, что ибо рука после этого не заболит, он перепишет несколько раз, чтобы наверняка – вспоминает, почему так ждал расправы. Такой жалкий. Тени кружатся вокруг, пристально наблюдая, как чёрные вороны над трупом. Глаза, не подчиняясь, пытаются сомкнуть веки, но он держится, знает, что спать нельзя. Они шепчут: "Аластор слишком плохо делает свою работу. Такой лентяй. Теперь он должен сделать больше", "Аластор слишком сентиментален. Пусть он забудет свои чувства", "Аластор слишком слаб. Слаб!". Или это говорят давно поселившиеся в больной голове голоса? Неизвестно. Не шепчите, сейчас он встанет, только дайте минутку на собрать остатки воли к жизни в кулак. Глаза не поддаются и закрываются. Тени прыгают на него со стен. Улыбаются, предчувствуя развлечения. *** Вокс так зол. Как Радио-Гандон посмел вломиться в башню Ви, да ещё и выторговать у Вэла Энжела – честно говоря, он плохо представляет, какая из многочисленных шлюх ушла из-под сутенерского влияния, но втайне даже немного рад за них – Даста?! Как этому старпёру вообще в голову пришло забрать душу несчастных? Да ладно, кого он обманывает, хоть в тишине собственной головы он может признать, что какие-то там Даст его кабы сколько колышат. Чертов Вэл, с его поддержкой в тот период, из-за которой он теперь ему должен. Должен отыгрывать ревность и злость, как хороший, добропорядочный парень – да, он реально показывает метафорические кавычки над "добропорядочный". Почему он вообще согласился на эти отношения? Ах да, Вэл же прекрасно ебётся. Ну, по крайней мере, раньше ебался. Будь его воля, остались бы просто друзьями, или, на крайняк, партнёрами, а никак не бойфрендами. Как он задрался быть тем, кого в нем видит Вэл. Так бесит вести себя, как последний дурак, чтобы удовлетворить странные замашки сутенёра. Играть дурацкую роль. К счастью, ярость он не совсем "играет". Старпёр действительно вызывает у него схожие чувства, даже без всей этой ситуации с порно-актером, – порно-актрисой? Как они вообще предпочитают? – только есть в них что-то... Не то. Он знает ярость, ту, что берет управление в мгновение ока и крушит, крушит, крушит, пока не оставит после себя лишь пепел и опустошение, и ту, что по-тихому завладевает тобой, чтобы взорваться и потом долго держать тебя в плену непонимания своих собственных проступков, отдавая апатии руль. Ту, что сухая, и от которой хочется плакать, застыв в отчаянии. Но это не то. Будто бы взяли крушащую ярость, но добавили горечь и желание пускать сопли со слезами на подушку. Отчего-то кажутся чувства похожими на беспокойство, ха, что за глупая шутка. Б-р, он снова ушел в анализ эмоций, синхронизация опять сбоит? Надо уже что-то делать с этими аномалиями в работе скорости расчётливой и чувственной частей. И всё же, почему такие настроения его обуревают, стоит ему только завидеть – в чем причина того, что он какого-то хуя знает каждый изгиб старинной ткани сюртука врага?! – знакомый силуэт. Он должен в этом разобраться, безусловно, должен понять, с какого-такого перепуга сердце всегда ухает вниз, стоит только упоминанию о нём соскочить с чьих-то губ. Они враги, правда ведь? Он всё-таки помнит те битвы, когда каждый из них нетвёрдо стоял на ногах, когда небоскребы падали, как подкошенные, а резкие вздохи вырывались из их грудей, и противник вдруг улыбался, неправильно как-то. Исчезал, чтобы вернуться, пытаться поговорить, а потом – почему он сражался будто бы с совершенно другим человеком? – разорваться агрессией и колкими замечаниями, снова подраться. И однажды не вернуться. Вокс знает, что потерял большую часть своей памяти, и в целом смирился с тем, что чего-то из своей старой жизни никогда не узнает, но, блять, как же гадко, если он так и не поймет, что с ними случилось семь лет назад. Теледемон, может, и проезжает по некоторым вопросам, связанным с эмоциями, но он ни в коем случае не дурак. Даже он догадывается, что они с Радио-Демоном когда-то были очень близки – ха, учитывая, что ему сказал Вэл, что Вокс когда-то предлагал Аластору присоединиться к Ви. Поэтому он решил во что бы то не стало поговорить с единственным, кроме него, очевидцем событий, его злейшим врагом, возлюбленным. Вэловское "кхм" вырывает его из мыслей о Радио-Демоне и их вражде, и Вокс чуть отодвигается от длинного тела бойфренда, плазмой показывая выражение, мол, что тебе нужно, смерд, я думаю. Валентино скрещивает одну пару лапок-рук на груди и куксится, словно маленький ребёнок, съевший лимон, намекая на продолжение разговора, который они вели, пока Теледемон не застрял в своей голове. Раздражённый звук спустя, Вокс стонет: – В который раз повторяю: мы не будем громить отель дочери Люцифера, – недовольно закатывает глаза. – И нанимать киллера, чтобы убить Радио-Демона, напоминаю, одного из главных Повелителей. Ты вообще понимаешь, как это скажется на нашей ебанной репутации?!! – Но он унизил меня! И забрал Энтони! – Вэл сильнее запахивает халат, в котором сидит, попутно складывая на нём же ещё одну пару рук, хмурясь. – Вот-вот, унизил тебя, а это значит, что другие Оверлорды посчитают тебя слабым звеном и могут покуситься на наши владения. Ты хочешь драк? К тому же, это пока никому не известно – твоё счастье, что Аластор не раструбил это на всю округу – и мы можем не делать из мухи слона, замяв ситуацию. – Но Энджел!!! – Что "Энджел"? Вэл, можно же просто забыть об этом, и всё, блять, проблема решена! Нам не нужно заморачиваться. В комнату резко врывается Вельветт, явно чем-то обеспокоенная, и с полотенцем на голове. О, снова трубу прорвало, думает Вокс, не слишком обращая на неё внимание, готовый щёлкнуть пальцами и мгновенно избавиться от большинства проблем, но Вель сразу же даёт понять, что он ошибается, когда включенным на какой-то статье телефоном она тыкает ему в экран, что-то нервно тараторя. Пока Вокс, с до сих пор открытым для реплики ртом, пытается выдавить из себя какой-либо сколько-таки понятный простому обывателю звук, она щебечет и ругается, и единственное словосочетание, которое он может различить в нечленораздельных предложениях – это "внеплановая чистка". Блять. Сколько можно?! Противоангельская защита, над которой они ещё даже не начали работу... Пиздец. Как оказалось, когда Вельветт села и чуточку успокоилась, она говорила об уже вторичном – на этот восхитительно блядско безумный год – смещении срока до истребления, которое повторно первым делом нападет на отель Хазбин, а позже, когда всех там расхуярит, перережет грешниковую половину Ада – на самом деле одну седьмую, но чисто технически, однако неизвестно количество существ на других кругах, поэтому... Бормочет на периферии механическая часть Вокса. Ахуительные новости. И, блять, уже через три дня! Нужно срочно думать, что делать, чтобы не попасть под раздачу злобных экзорцистов и хотя бы попробовать попытаться сохранить своих пользователей. – Через сколько?! А не проще ли просто сразу к нам, блять, прийти и нахуй зарезать, без всех тупых прелюдий в виде трех денёчков продления абонемента на жизнь?! – Вэл разводит лапками в стороны, нервный жест, который он приобрел за последний год. – Хуй знает, чё им в голову взбредёт, но ты им лучше идей-то не подкидывай, – мрачно шутит Вельветт. – Они такие тупые, что это им не поможет, – пытается разрядить атмосферу Вокс, безуспешно. – Но постой, – вдруг загорается сутенёр и Теледемону уже становится не по себе от предвкушайшей нотки в голосе, – В прошлый раз Радио-Гандон же защищал отель доблоёбства? Он настороженно кивает. – Ну тогда почему бы и не отпиздить его прямо перед чисткой? – изгибаются губы в усмешке. – И убить все наши шансы остаться живыми? Ха, нет конечно! – отторгает идею Вель. – У них же есть Люцифер, ты не забывай, – начинает затирать Валентино, – И они... – Ладно, ладно. – сдаётся Вокс, – Я дам ему пиздюлей, раз ты так хочешь. Да, он наконец узнает, что тогда случилось с ними. *** Аластор отрывает красноволосую голову от стола, широко улыбаясь. В нем нет ни усталости, бушевавшей в нем долгие годы, ни боли, и заставившей принять странное положение: спать на столе, когда есть прекрасная кровать поблизости. В его улыбке что-то не так – то ли слишком большой градус безумия для только что проснувшегося, то ли слишком неестественно выгнутые уголки губ, из-за которых, кажется, прямо сейчас лицо и треснет пополам. По виску течёт кровь, капает на стол, но остаётся проигнорированной. Он, распахнув глаза пошире, – куда уж шире-то? – потирает руки, будто муха перед едой. И, подпрыгнув с деревянного стула, попутно уронив его, он смело прыгает в улыбающиеся тени.