Это только цветочки

Темно. Туман клубится светлым плотным облаком дыма, поглощает пространство, сжимая всё лишь в еле видимый клочок безпредметной полянки. Слабо пахнет смертью и дорогими сигаретами. Не вдохнуть. Грудь сдавливает иррациональный страх. Знакомый и привычный, как чашка черного кофе ранним утром, он глубоко ненавистен. Аластора он нестерпимо бесит так, как не нервирует больше ничего. Страх – его глупость. Удар по его испаряющейся гордости. Его ошибки. Его слабость. Тишина усиливает паранойю. Сумасшедший смех мерещится тихим эхом, отскакивает от стен, как неловко брошенный игрушечный мячик-попрыгунчик. Аластор сжимается, вглядывается судорожно во тьму, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть. Ему видится только неразличимая тень, скорее всего, рождённая его собственным беснующимся от тревоги разумом. Аластор напрягает зрение до предела, стараясь различить детали и, ожидаемо, видит лишь замысловатые завихрения тумана, рождаемые медленной диффузией. Высокий испуганный вскрик. Женский. Дыхание замирает в горле; Аластор не замечает, как начинает бежать навстречу. Ему кажется, что кричала какая-то до боли знакомая, близкая душа. Кто-то дорогой. Кто-то важный. Нужно защитить. Спасти. Уберечь. Он бежит. Скорее, скорее, неистово подгоняет предчувствие. Воздух здесь спёрт, как в маленькой закрытой коробке. Как в гробу. Его дёргают за лодыжку. Он теряет равновесие, падает на живот. Длинная до безумия, ледяная когтистая рука держит мертвой хваткой, тянется из тумана, теряясь во мгле, тянет его в непроглядный туман. Ал молча бьётся с ней. Царапается, резко пинается, быстро отползает, страшась отправиться вслед за рукой, стремительно утягиваюшейся обратно в серый смог. Неизвестно, какие ещё демоны скрываются в дыму. Они не страшны, хотя сердце и заходится в бешенной пляске где-то в висках, страшно то, что заставило кого-то закричать. Еле вырвав копыто из цепких холодных пальцев, подскакивает, рвётся на воспоминание о визге. Бежит. Нога, с трудом отвоеванная у монстра, слушается с трудом. Кашель сотрясает тело. Аластор не обращает на него внимания, продолжает стремительно нестись сквозь темноту. Дыхание беспорядочно, сердце колотится где-то в сжатых ладонях. Голова тяжелеет. Руки леденеют, но он сжимает их в крепкие кулаки. Грудь не расправляется, вдох не желает попадать в лёгкие. Ноги подгибаются прямо под ним, превращая каждый его шаг в слишком утомительное занятие. Аластор терпит. В животе жжёт невыносимое предчувствие. Когти режут ладони, когда он чувствует, что ему слишком тяжело двигаться дальше. Ал недостаточно силен, недостаточно вынослив, так как же ему...? Нет, он сможет, он должен защищать, должен бежать. Он ещё хоть что-то из себя представляет! Он ещё может помогать, может оберегать, может быть полезным. Боль захлёстывает, заставляет задохнуться. Запах крови вьётся под носом; поразительно, насколько это бодрит. Так легче. Нет. Аластор вдруг вспоминает: Ниффти! Это кричала Ниффти! Маленькая безумная девочка. Неутомимая горничная. Несчастная, потерявшая рассудок душа, жизнь которой слишком сильно надругалась над ней лишь за её существование. Она не верит в Бога. Только в Дьявола и принца Тараканов. Он мчит быстрей. Резкое движение воздушной массы. Вздох. Тумана больше нет. Высокие улыбающиеся тени обступили плотным полукругом, а он находится на маленькой, ярко освещенной сцене. Аластор стоит на коленях. Руки болезненно подтянуты цепями вверх так, что он не может даже коснуться бёдер обнаженными копытами. Холодный металл кандалов впивается в кожу. На нем нет одежды. Ему стыдно, всё его уродливое тело выставлено на всеобщее обозрение. Неудобная поза не позволяет прикрыться. Стыдливые слёзы подступают к глазам. Он тупит взгляд, стараясь их прогнать. Не позориться. Чувствует себя грязным, использованным, ненужным. Чужие руки движутся по интимным местам. Только он – отец, конченный мудак, сукин сын, сволочь, гандон ебанный, убийца, мучитель, нечто, не человек, ебанутый наглухо урод – любил гладить его, насилуя. Никто больше не получал удовольствия, трогая его поганое кривое тело, изломанное не столько жизнью, сколько им самим. Это грубое проявление нежности, такое отвратительное, ошарашивающе неприятное и кошмарное заставляет что-то сломанное в глубине его души радоваться. Долгожданная ласка. Извращённая любовь. Унизительно. Он задыхается. Грудь и горло нестерпимо болят, горя – прекрасным, восхитительным, ярым – синим пламенем. Цветы растут прямо из его тела, осторожно дрожа и являя на свет сильные зелёные листья и изящные тонкие бутоны с мягкими, нежными лепестками. От огня им будто только лучше, они не горят. Эти цветы созданы для пожара, для больших температур и любования каждой их частичкой, для любви, но он – нет. Он ни для чего не создан, абсолютно ненужное и неумеющее ничего, бессмысленное существо. Он лишний здесь и даже этим цветам Аластор не нужен. Тени безучастно смотрят на его страдания. Кто-то кричит. Может, это он сам. *** Ал не может дышать. Грудь сдавливает паника от фантомной боли из прошедшего кошмара. Сердце заходится в затылке от всепоглощающего ужаса. Он горел! Черт побери, горел, заживо! Неровное хриплое дыхание не поддается контролю; Аластор с трудом моргает, глядя на незнакомый голубоватый потолок. Огонь, цветы, чей-то крик и бег. В Аласторе ещё совсем свежи воспоминания о тех эмоциях, которые он испытал во время сна. Они пока не уложились в голове, не покрылись пылью забытия, не выцвели и потому так будоражат сознание, выводят его из шаткого равновесия. Внутри всё переворачивается и он нестерпимо хочет всё забыть, снести из памяти, согнать в самые дальние углы неловким движением, как кучку осевших на стене пауков, чтобы это не трогало его больше до самого конца, такого близкого – протяни руку и всё, всё кончено, на веки вечные. Он должен быть счастлив. Это исполнение его желаний. Ведь уже не важно, чего он страшился раньше, не важны эти чувства, нет резона беспокоится об этом перед истинным нигде. Не было резона беспокоится вообще никогда. Глупый, глупый кошмар. Как отвратительно, что он испугался такой бессмыслицы, шелестят осколки разбитой гордости, от которых он отмахивается. Вдох, выдох. Аластор вдруг понимает, что ребра приятно туго сжаты, замотаны жёсткими бинтами профессионально и правильно, так, как он никогда не мог сделать сам. Он заинтересованно опускает взгляд на незамеченное ранее толстое одеяло, в которое тепло укутан. О. Это довольно занимательно. Они не очень любят о ком-то заботиться, – даже ради собственной выгоды или благополучия – но иногда и в таких переебнутых нечеловеческих мозгах мелькает мысль о чем-то человечном. Вероятно, оставлять его в бессознательном состоянии со смертельной раной в каком-то маленьком грязном переулке даже им не показалось блестящей идеей, принимая во внимание то, что им всё ещё можно было пользоваться – о, почти разрезанное пополам тело их абсолютно не волнует, как и ханахаки. Главное – насколько любопытна та ситуация, в которой находится его маска, сколько веселья она может принести. Хм, это достаточно поразительно, вау, Лоа, вы так великодушны, но, вероятно, Аластор бы отказался от этой протянутой руки помощи, если бы у него вообще когда-нибудь спрашивали. Он хотел бы этой гипотетической ситуации, исключительно чтобы ещё сильнее разозлить их. Желаемый конец мог оказаться ещё ближе. Хотя и просто бесить потусторонних сущностей с нереальными возможностями, будучи в шаге от гибели от их рук, было весело – когда-то. Однако здесь что-то не сходится. Он чувствует что-то не то в этой комнате. Подозрительно знакомое, одновременно родное и чужое. Подсознательно Аластор тянется к своим силам, только чтобы обнаружить, что они так скудны, что он не смог бы и ложки материализовать. Аластор старается отмахнуться от мысли о том, что такое присутствие есть только у одного его знакомого. Чёрт, он абсолютно беззащитен в логове неизвестных. – А не похуй ли? Хм, весомый аргумент, однако. Можно и расслабиться в теплой постельке, ведь ежели с ним правда хотели что-нибудь сделать, с удовольствием бы воспользовались его бессознательным положением. Но, насколько он может судить, они ничего не делали с его телом, а значит, им он нужен сознательный и, судя по заботе о его кровоточащей ране, здравомыслящий. А ещё, на основе того, что никто до сих пор не пришел к нему докапываться, – что они могли бы хотеть сделать? Пытки? Шантаж? Домогательства? – а он ведь уже несколько минут как проснулся, он может сделать вывод, что таинственные благодетели – пока, и, надеется, навсегда – желают его отдыха. Ал с довольным вздохом переработавшего человека переворачивается на другой бок, только чтобы встретиться взглядом с удивлённым выражением экрана своего старого друга, глядящего на него, как на восьмое чудо света. Блять! – Чё за хуйня?! – Вокс быстрыми шагами пересекает разделявшее их расстояние, изгибая пиксельные брови так, как те странные двигающиеся рисованные картинки в телевизорах, и Ала накрывает жгучая ностальгия. Дежавю заставляет пузырьки смеха лопаться в его животе, и он бы хотел рассмеяться по-настоящему от абсурда этой ситуации, её знакомости, но Аластор не уверен, что сможет не выхаркать свои лёгкие, если даст смеху выход. Он старается отвлечься, не смеяться, не смеяться, это не смешно. Ал замечает, что Вокс сидел за несколькими яркими мониторами, перед столом, обваленным таким сюрреалистичным количеством мукулатуры, что в голову закрадываются непрошенные подозрения, что это просто ещё один сон. Бумажки... Ох, чёрт, он так и не дописал те документы... – Ты должен был быть в отрубе ещё как минимум часов шесть, с тем количеством лекарств, которое я в тебя вкинул! – Вокс садится на кровать, тянется тыльной стороной ладони к его лбу. Ещё хмурится. Аластор тоже хмурится. Охо, это что же, его Вокс подобрал? Почему же он не кроет его привычным матом? Разговаривает с ним так, будто помнит, будто не существует тех их битв, противостояний, где главной целью было сделать оппоненту как можно больней, и они плевали на законы человеческой морали, увлекшись теми эмоциями, которые проснулись вместе с их взаимодействием. Да, галлюцинация. Давно же их не было. Он и забыл, насколько больно видеть эти сны наяву, чувствовать утерянную во времени заботу любимого, вспоминать старые вечера, когда всё было лучше. Даже жаль, что не может этого в действительности быть, нет, Вокс не помнит его, не хочет его общества и присутствия. Старинных слов, нескладных поступков и смазанного радиопомехами смеха. Аластор ему давно уже не нужен. Он никому не нужен. Сломанная игрушка. В горле комок. Не плачь, идиот. Даже перед галлюцинацией. Знаешь же, что всё может обернуться кошмаром в любой момент, нельзя показывать слабость. – Ладно, ты проснулся... Ээээ, наверное, ты хочешь пить? Может... А, может, и нет... Что там было в той статье о коме? Сколько надо было лекарства... А куда я дел капельницу? Блять, капельница! – старый друг бормочет под нос бессмыслицу. Он уже встал с кровати и сейчас роется в ближайшем шкафу. – Вокс. – Что? – кричит Теледемон, даже не отрываясь от шкафа. Если бы он ни был лишь глупой, глупой галлюцинацией, после которой Аластор будет плакать, пока его лицо не онемеет, то он бы расплылся по этому восхитительному одеялу огромной красной лужицей от проявления к себе такой заботы. От этой милой суетливости, ошарашенности. У него сжимается сердце, ведь это могло бы быть реальностью, ежели он не ошибался так часто, ежели он был бы лучше, усерднее, сильнее. – Вокс, я люблю тебя. Старый друг замирает. Как статуя на неловких шарнирах неподходящего размера, он оборачивается к Аластору, смотрит ему в глаза. У иллюзии его собственного больного разума трясутся руки, в комнате лихорадочно мигает свет, дрожит пол под кроватью. На экране Теледемона проносятся с дикой, почти невозможной скоростью сообщения об ошибках системы, помехи коротят его тело так, что механизмы в Воксе дёргаются, будто у него сильнейший приступ эпилепсии, что-то негодующе громко шипит электрическим визгом. Аластор со смиренной улыбкой ждёт, когда этот прекрасный сон обратится ужаснейшим кошмаром. Честно, он никогда не пробовал говорить такое галлюцинациям, Аластор всегда слишком боялся, что его восприятие его подведёт, и он выболтает самые сокровенные слова, выговорит сам самую главную тайну, которая его убивает, кому-либо, и тогда проблем не оберешься. Но сейчас, когда окончательная смерть уже буквально ждёт его за следующим поворотом жизни, он перестал чувствовать, что ему что-то не нужно делать, потому что так правильно, он перестал так страшится, что развалится как карточный домик, если кто-то ткнет в больное место. Нет, Аластор уже рассыпался, распался на куски и теперь вместо него остались лишь гниющие останки. Он столько врал, даже себе. Аластор построил бесчисленное количество масок. Он уже и не знает, была ли какая-то из них правдой. Пора отпустить ситуацию. Будь что будет. Аластор хочет признаться хоть кому-то, подтвердить, что его ханахаки – это не ошибка в сбоящем организме. Что это действительные чувства, которые ему не подвластны, которые правда существуют, которые правда достойны того, чтобы за них умереть. Это просто обязано быть правдой. Вокс падает на колени. Он смеётся. Нет, он рыдает. Монстры не лезут из-за угла, старый друг не замахивается с улыбкой на него ангельским копьём. Мир не трансформируется. Собственная улыбка раскалывает Аластора на несколько осколков. О нет. Блять, блять, блять. Это не сон. *** Вокса чуть не закоротило, когда он до конца понял, кто упал у его ног. Злая ирония или судьба явно тоже хотели, чтобы он разобрался в их сложных взаимоотношениях с грозным раненным Радио Демоном. Спасибо, о добрая судьба, но как вы прикажете незаметно дотащить гребанного Повелителя до башни Ви?! Взять под колени и спину, поднимать осторожно, но сначала проверить пульс и дыхание. Он выглядит худым, поэтому с тем, чтобы телепортировать их обоих в электросистему, проблем возникнуть не должно. Быть быстрым, ведь он может не выдержать длительных перегрузок, связанных с телепортацией, сверить серьезность полученных травм... – мгновенно выкатила план его механическая часть. Она хороша в таких задачах: безэмоциональная и точная, она походит на хорошо сделанный искусственный интеллект. Жаль только её скорость плохо синхронизируется с его эмоциональной частью. Тем не менее, Вокс полагается на неё. Он вылез из электросистемы в своей комнате через розетки, с удовольствием наблюдая, что мигнуло всего лишь две ближайшие лампы. Сбои в работе электроприборов в башне Ви скоро должны прекратиться насовсем, так как он наконец-то правильно настроил свою мощность. Вскоре Вокс сможет появиться в любом месте Пентаграмм-Сити совершенно незаметно! Осталось только докалибровать сопротивление и подсадить всех грешников и остальных демонов других кругов на свои устройства... Отвлечение мыслей на свои заслуги работало ровно до момента, когда Аластор тихо застонал. Вокс вздохнул – беспокойство скрутило пальцы до дрожи – и аккуратно бухнул худого недоврага на свою кровать. Ещё раз проверил чужой пульс, удостоверившись, что он был твёрд, пусть и слаб, и распахнул красный сюртук. Что-то желтовато-белое вспорхнуло и стремительно улетело в глубь подкроватного пространства, но Вокс отмахнулся от этого на данный момент. Он расстегнул немного жесткую от пятна крови рубашку, механически размотал сомнительного цвета и качества бинты. Достал большую аптечку, обработал длинную горячую, жёлтую от инфекции рану на торсе, обнаружил несколько синяков на животе среди тонкой бледной оленей шерсти, протёр всё туловище Аластора антисептической салфеткой, то и дело сверяясь с несколькими статьями и книгами по медицине в открытых вкладках в голове, ввел обезболивающие с помощью шприца, обеззаразил хирургическую иглу... В общем, он забылся. Пришёл в себя Вокс как всегда: от неприятной неожиданности. Под его твёрдыми руками в нейлоновых перчатках мягкая чужая кожа лихорадочно горела. Рана, почти зашитая, зияла, струясь через всю грудь Ала. Вокс в недоумении моргнул, слегка дёрнул иголку. Иголка не поддалась и осталась висеть у последнего выполненного шва. Он не обнаружил в аптечке ниток. Бля. Придется идти к Вель. Может, просто стырить нитки, и не придется объясняться? Надеяться, что она не заметит... Ага-ага, а если заметит, то навлечь на себя гнев модельера. О нет, извольте, лучше уж вести на тринадцати программах одновременно, – а он-то знает, какой это ад, упс, каламбур – чем надевать новые костюмы для тебя от разозленного творца. Ладно, в любом случае придется топать до зала Вельветт. Вокс в который раз перепроверил пульс Аластора, навёл на него несколько камер, и быстренько унесся до Вель. Та была у себя, что-то увлеченно рисовала на планшете и глубокомысленно хмурилась, бормоча маты и какую-то тарабарщину про соцсети. Теледемон решил не тянуть быка за рога, и просто постучал костяшкой пальца об дверной косяк. Вель промычала что-то отдаленно одобрительное. Вокс тут же полез в один из её многочисленных шкафов, порылся в одном ящике, в другом ящике. Где были чёртовы нитки?! Какой-то своей частью он наблюдал за Аластором, который, кажется, просыпался. Помехи были мизирными, поэтому Воксу всё прекрасно было видно. Ну, типо, начинал ворочаться, дергать за недоделанные швы там... А, может, это обезбол заканчивал своё действие. Как бы то ни было, нужно было спешить. Теледемон повернулся к дивану Вель, чтобы смириться и просто спросить, где были ГРЕБАННЫЕ нитки, но наткнулся на неё, стоящую у него за спиной. – Ой, – иронично сказала Вельветт, незаинтересованно глядя на перерытые до деревянного донышка ящики. – Что ищешь у меня в шкафу? – Нитки, – выдохнул Вокс. – А спросить не пробовал, – протянула она, направляясь в другую часть зала. – Туточки, блять. – Вель протянула ему толстый моток простых белых ниток. – А хирургические есть? – Ты не ранен вроде, – она оглядела его с ног до головы, и тут же тяжело вздохнула. – Вы всё же поцапались с Вэлом, да? Его зашивать будешь? – Нет, – поморщился Вокс. Ох, Вэл. Блять, Вэл. Ссора с ним уже совершенно вылетела у него из головы. Прости, Вэл – неискренне, он и не думает брать свои слова назад. Вельветт подозрительно прищурилась. – Ну, случилась непредвиденная ситуация, когда я был на улице. Знаешь, вот так бывает, когда внезапно гуляешь... – поморщился Вокс, неуклюже уклоняясь от ответа. – И кого же ты зарезал? Теледемон нервно хохотнул. Ох, лучше бы он просто смотался до ближайшего склада на случай мегахуевой ситуации, с него всё равно не убыло бы. – Если объяснишь, даже не будешь компенсировать тот факт, что отвлёк меня от пиздец какой важной работы. – она смотрела ему прямо в глаза. Вокс ещё более нервно хохотнул, уставился на розовую стену. Он чувствовал метафорические капли пота на спине от того, что Вель загнала его в угол. "Компенсировать" её работу всегда было занятием не из простых, и он даже в условиях мысленного эксперимента не хотел бы повторять этот весьма отвратительный опыт. – Он – не последнее существо в Аду, – криво улыбнулся Вокс под хищную улыбку своей напарницы, жаждущую скандала, сплетен, драмы. – Ну и? – хлопнула глазками Вельветт, прождав несколько секунд молчания, во время которых Вокс очень-очень медленно отступал к розеткам. – Имей ввиду, что я уже догадалась, но если ты не хочешь, чтобы об этом заговорили в ближайшие пять минут в каждой подворотне, то теперь придется поделиться приватными подробностями. – Это Аластор, – пискнул страшный Теледемон своей подруге, которая была ниже него на две головы. – Я нашёл его в каком-то обрыганном месте, уже нахуй раненного и полудохлого. Остальное только если дашь ебанные нитки! – Сделка создана! – вскрикнула Вель, и тут же очутилась на выходе из зала с нужными нитками в руках, – Я посмотрю, как ты там искалечил его плоть, пытаясь зашить раны. Они чуть ли не телепортировались в комнату Вокса. Вель, слегка хихикая, подёргала швы, но, кажется, осталась довольна. Она сразу же дозашила порез магией, пока Вокс вводил анальгетик и искал капельницу с антибиотиками. Они вдвоем оперативно перебинтовали всё туловище Аластора, завернули его в одеяло. – Хорошая работа, неудачник, – пропела она, уже доставая телефон, готовая раструбить сочные свежие новости сначала донатерской аудитории, а потом и всей остальной. Рассказать всему аду о том, что страшный Радио Демон лечится у врага, что он недееспособен, слаб и беспомощен, в лихорадке. Преумножить подписчиков, могущество и тяжесть своих слов в медиапространстве, указав на ничтожность другого. Стать сильнее, проходя по головам. Она всегда с радостью поддавалась неписанным законам Ада. – Нет, нет, нет, об этом не должно быть известно никому, блять! Даже подписчикам приватного канала. Вельветт обиженно надула губы, но телефон убрала, только невинно спросив: – А почему? – Мне надо разобраться с воспоминаниями. Я понял, что чёртова тьма из них связана с этим ископаемым. – Вель теперь смотрела понимающе, уже не обижаясь. Она, как никто другой – да даже Вэл – знала, как тяжело ему было смириться с потерянной памятью. Как было трудно быть кем-то, когда он не знал банальное кто он. Вель лучше него знала, как дурно с человеческими душами поступают утерянные воспоминания. – Мы с ним ещё ничего не уладили, но если он мне надоест, то ты на быстром наборе, – подмигнул Вокс. Вельветт закатила глаза, но улыбнулась, уходя. Из-под кровати торчало что-то белое. Вокс вспомнил, что это что-то вывалилось из старинного сюртука Аластора, заполз под кровать, схватил и обнаружил, что это замызганный конверт с бордовой сургучной печатью, весь в заломах и потертостях. На краю обратной стороны значилось его имя. В животе поселилось неприятное предчувствие. Он вскрыл конверт над столом. Шмякнулись устаревшая флешка и старая фотография, выцветшая, полностью измятая. На ней были они с Алом: беззаботные и пьяные, в каком-то незнакомом баре, смеющиеся. Близкие. В голове шумело. На другой стороне значилось незамысловатое: "Прости меня. Я был плохим другом. На флешке всё, что ты бы хотел узнать". Где-то истошно звенело, как что-то чрезмерно сломанное и старое, как Ад. Он в забытии подключил допотопную флешку к компьютеру. Расчет на загрузку файлов – десять часов. Там или было что-то очень тяжёлое, или файлов было слишком много, или флешка была слишком старая. Воксу не нравилось, к чему всё шло.