Это только цветочки

Вэл дрожит от ярости. Вокс с трудом сглатывает. Ох, боже, куда он вляпался. Может, у него выйдет проскользнуть мимо главного покровителя ночных бабочек, мастера поимки сбегающих юрких шлюх, а также истерик, конфликтов и ссор...? Да, он сам знает, насколько это нереалистично и натянуто звучит, но... Хоть попытаться ведь стоит! И Валентино его же не убьет, правда? Кажется, Вэл перестаёт себя контролировать, судя по тому, как из его ушей буквально повалил пар. Ой-ей. Валентино орёт. Может, он ещё сможет выйти из ситуации и ему не настал полный пиздец? – ТЫ СОХРАНИЛ ЕБАННЫЙ РАДИОПРИЕМНИК!!!! ...Ему пиздец. Ведь это было одним из критериев начала их гребанных отношений: избавление от любых старых вещей бывших друзей – бывших возлюбленных. Ему нужно было отпустить своего прошлого "я", который плакал по ночам из-за отказа Аластора, который забывался алкоголем и наркотиками, который не потерял ещё наивности, но приобрел жестокость, который терял себя, который хотел создать в Аду самую безопасную компанию для грешников, – с психотерапевтом и бесплатным мед. блоком – где будут задействованы самые передовые идеи и достижения, где интересное будет всегда в паре с полезным. Чёрт, он до сих пор хочет. Чёрт, почему Ал был в лихорадке именно в тот момент, когда он смог к нему придти? При невыполнении условия Валентино был готов бросить его на произвол судьбы, разбитого и пьяного. Одного во всем Аду. Сейчас он так не поступит. Во-первых, Теледемон теперь сможет выжить сам, – или с помощью и поддержкой Вель – во-вторых, теперь они с сутенёром связаны сильным партнерским контрактом и бросить одного ни у кого из них не выйдет без согласия другого, в-третьих, теперь у Вэла есть другие точки давления, что намного более опасно, чем первые два. Вокс не уверен, сможет ли выдержать это давление. Чёрт побери, радиоприемник. Который он почти еженедельно включает, когда боль от забытых воспоминаний слишком сильна, а изнеможение слишком оглушительно. В хуевой надежде на облегчение тяжести ответственности без памяти о прошлом он раз за разом настраивает на заведомо нерабочую частоту в мнимой надежде на что-то. Мать твою, но почему он согласился на эти отношения... Почему единственный, кто согласился дать поддержку тогда, был гребанный неуравновешенный король проституции, по совместительству – ревнивец до мозга костей, которому не знакомы слова "доверять своему партнеру". Аластор, зачем ты сказал, что всё бессмысленно? Ах, Сатана, что же такое он сделал при жизни для приобретения этого адского бойфренда? Ладно, спокойно, не первый раз плаваем, вдох, выдох. Судя по истошным крикам, он решил сегодня быть на лайте, а не в бешенном состоянии, значит, кроме воплей на Вокса его, скорее всего, ничего не ждёт. Пока истеричка проорёться, он может придумать хорошие оправдания, ведь при их отсутствии он рискует остаться вообще без сотрудников и большей части помещений в нормальном состоянии. Вокс внутренне вздыхает и начинает создавать размазанную помехами фотографию побитого Радио-Демона. Он так давно не заглядывал в эту часть памяти, где боль смешивалась с радостью от хоть какого-то взаимодействия с бывшим другом... Несложно взять из памяти основу восьмилетней давности – поцарапанная щека, пригнутое ухо, радиоприёмники вместо глаз, ох, он даже забыл, какими они были разозленными в боях – добавить беспорядочных сдвигов и глюков, изменить неподходящий фон... Что это за странное пятно...? Так, стоп. Почему на сюртуке длинное, вытянутое фиолетовое пятно? Это точно не ошибка цветопередачи и не часть помех. Он осторожно приближает, но качество его тогдашней встроенной камеры слишком плохо, да и фото было сделано издалека. Вокс делает засечку на этом файле, чтобы позже его проверить и узнать лучше, что это. Мысли против воли возвращаются к их недавнему разговору. Странные прозвища, расфокусированные глаза, мягкие смиренные движения. Чёртова плохая память, чёртовы плохие схемы, это из-за них он должен узнать, что, как и почему они стали врагами. Кто же такие они, про которых говорил Радио-Демон? Почему они не говорят, зачем он так странно строил предложения? Отчего сказал, что бессмысленно исцелять мёртвых, когда ещё жив? Что-то гадкое поселилось в его животе от этой вопросительной непрошенной мысли. Ответа на эти вопросы он не получит, особенно если Ал продолжит так себя вести и отказываться от лечения. Ему нужно смириться с провалом. Аластор вряд ли ответит, у него давно уже закатились шарики за ролики, а других очевидцев, достаточно погруженных в ситуацию, Вокс не знает. Странные чувства придется забыть и жить дальше. Жить дальше? Вот что ему говорили семь лет. Следовало прислушаться. Вэл не собирается останавливаться. Хороший у него объем лёгких, весьма очевидный плюс тренировок и частых выговоров-истерик провинившимся подчинённым. Воксу даже страшно представлять, сколько раз на дню Вэл так делает, принимая во внимание количество порабощенных шлюх, которым достаточно просто сделать неверный вдох для двадцатиминутной лекции. Ладно, если он не перестает, то, значит, можно провести это время с пользой. Под аккомпанемент мата, ругательств, оскорблений, на которые он то и дело кивает, Теледемон разбирается со своей непроверенной электронной почтой, заполняет цифровые документы и делает всё остальное, что не требует его компьютеров. Валентино же брызжет слюной и активно жестикулирует. Упс, прощай, дорогая ваза. Ты прожила хорошую жизнь. Была прекрасным ненужным предметом интерьера целых два дня с момента покупки. Ты даже удостоилась быть разбитой неловким движением руки самого сутенёра, а не об голову кого-нибудь несчастного. – КАК ТЫ МОЖЕШЬ ДО СИХ ПОР БЫТЬ ВЕРЕН ЕМУ, А НЕ МНЕ?! – Вэл ещё хочет сказать "Любить его, а не меня?!", но не говорит. Он слишком близок к слезам для этого, он не сможет. Вокс, к сожалению, не умеет читать мысли. Вокса почему-то это трогает. Собственные размышления о проблеме в виде цепочки внутреннего монолога его не слишком выводят на эмоции. Он чувствует лишь приглушённый отголоск возможной бури от них. Но когда кто-то выскажет ему всё это в лицо, когда оно ещё не разложилось по полочкам и не утихло, пригладив шипы несдержанных чувств, тогда... Тогда беды не миновать. Вокс глушит горький глухой смешок, рвущийся наружу. Верен Аластору? – Ах, я-то, – неизвестно откуда взявшийся яд пропитывает слова, – Я-то? Позволь тебе заметить, здесь не я трахаю каждого мимо проходящего взглядом, а каждого второго – в неудобной позе и наручниках, – странная сталь в собственном голосе немного пугает даже его самого, глаза горят. Вокс подходит ближе и ближе, светильники сходят с ума, однако Валентино кажется спокойным. – Не тебе упрекать меня в неверности, когда единственное, чему ты действительно предан – это любимая марка сигарет. Не я тут подлый изменник. Сутенёр вздрагивает. Знает свои грешки, ха. В голове стучат набатом предупреждения, но он уже распалился. Сколько же это гнило в нем? – Ты заставляешь меня действовать по своим стандартам, подавляешь во мне меня. Хочешь быть моим бойфрендом? – он совсем рядом, но смешная разница в росте заставляет его глядеть снизу вверх. Несмотря на это, он видит, что маска равнодушия на лице Вэла оглушительно трескается. Проглядывает нешуточный страх. – Тогда будь добр, иди нахуй со своими правилами или попробуй им сам следовать. Во взгляде Валентино загоряется и тут же гаснет ответ "только если на твой". Вэл сжимает губы, потом облизывает, осторожно произносит: – Эти правила лишь для твоего благополучия и для моей уве- – Нет. – Теледемон холоден и тверд. Вэл неуверен, видел ли он его когда-либо в таком состоянии и даже нетухнущее пламя обиды чуть слабее опаляет его разум. Ему страшно. Вокс намного сильнее и умнее его. Вэл хочет сказать, что эти правила оттого, что Вокс должен быть только его. Он сдерживается. Ведь Теледемон не оценит такую честность. Такую больную любовь. – Нет, эти правила лишь для тешанья твоего самолюбия. Для тебя. Не для меня, – ах, как он близок к правде. Жаль только тонкая стенка, что защищает его от второй половины истины незаметна для натренированного взора, видящего подвох, а не любовь и чувства. Вокс слишком разозлен, слишком легко может сорваться на ненужные оскорбления, поэтому он тихо уходит. «Ты должен был быть только моим!» Вэл запирает свой рот, не говорит сокровенное, нездоровое крайне и такое желаемое. Он слишком сильно надавил, и Вокс отступает от него, отдаляется быстро и просто. Бросаться в обрыв его полной потери Валентино не будет. Не сможет. *** Аластор открывает глаза. Всё так, как он и думал. Долгожданное и желанное бессонными ночами и бессмысленными утрами избавление от его скверности, ложащейся тяжким грузом на всех так близко. Только руку протяни, сделай неправильный шажок и тебе уже не нужно будет терпеть вечную боль. Тебя больше не нужно будет терпеть. Странно, но он не чувствует ожидаемого облегчения и радости. Лишь глупый страх. Он в нигде Ле Гвинее, а, значит, скоро встретиться с одним из них. Как хорошо, быть может, это и станет его последним днём жизни. Аластор много портачил в последнее время, он уверен, они такое не простят. А, ведь всё к этому и шло. Его вечное непослушание, порабощающее отчаяние и ошибки, ошибки, ошибки. Он выпустил свой последний шанс, данный после семилетнего заточения. Мир был слишком непохож на то, что он знал. Вокс почти забыл его и даже наблюдать издалека было слишком тяжело, когда он был так разочарован, потерян и зол из-за этого гадкого сутенёра. Ханахаки прогрессировала быстрее, чем он мог терпеть, а они всё давили и давили, не предполагая, что он не сможет быть тем же ночным кошмаром, каким был до. Он терял контроль, терял свои осколки и благоразумие со здоровьем. Стремительнее, чем раньше, исчезал тот выстроенный самостоятельно человек, которым он всей душой хотел быть. С трудом держать голову над водой помогала Рози, и, позже, Чарли. Их доброта, милая компания, на которую он не имел права. Аластору было недостаточно. Ему всегда недостаточно. Глупый, глупый он. Как он мог представить, что действительно кому-то нужен? Как он мог представить, что не выводил их из себя своим нахождением рядом, что был зачем-то нужен? Он больше не мог. Ничтожный, жалкий Ал не мог выдержать собственной жизни, как слабо, как ужасно, как бессмысленно. Как отвратительно. Аластор понял, что всё идёт к его уничтожению ещё тогда, когда осознал, что Лоа совсем не так добры и любезны, как казались при первой встрече, на котором ему не посчастливилось заключить сделку с одним из них. Они, как сказал бы Энджел, знай он об этой ситуации, просто блядские ультрадолбанутые мегапсихопаты и что-то ещё непонятное и ругательное про садизм. Конечно, Аластор был ничтожным и глупым, лишь иногда умел сделать что-то отдаленно дельное. Как можно было не захотеть наказать и уничтожить такого, как он. "Они, хоть и не безобидны, но и не слишком критичны в своей угрозе", – думал ещё человек тогда – маленький мальчик, глупенький человечишка, который не мог поступить иначе. Ох, как же хотелось теперь, невольно зная даже небольшую часть их отвратительных планов, влепить себе тогдашнему сильную пощечину и вразумить сломанный разум; выпутаться из этого дерьма, пока ещё не успел в нем увязнуть – ха, как самонадеянно, ведь даже вернись он в прошлое, не смог бы что-то изменить. Тогда это был его единственный выход. Увы, слабенький мальчишка ничего не мог сделать, особенно если на него положили глаз одни из самых могущественных существ во вселенной. Отчего-то жаль, что других выходов нет. Глупо. Может, ему бы хотелось встретить свой конец не так. Тоже глупо, ведь это лучший вариант. Идиотская надежда почему-то не гаснет. Как мило, но это ему никак не поможет, не спасет от собственных преднамеренных промахов с ожидаемым результатом. Да и это неважно перед лицом истинной смерти. Из пустоты разносится звук шагов. Аластор знает, что это он. А ещё он знает, что он без усилий может ходить бесшумно здесь, а если и шумит, значит, хочет напугать, загнать в угол, утолить свою жажду чужих эмоций или не в настроении. Последнее было предпочтительней; злой он скор на расправу. Первое – страшнее. Топ, стук, стук. Это шаги плохого настроения. В кои то веки удача на его стороне. Аластора не будут пытать, если он достаточно быстро и эффективно разозлит его, что несложно в таком состоянии. Ему достаточно просто замяться, поморщится от боли, неверно ответить и всё – его приговор подписан раз и навечно. Его ошибки послужат на благо, наконец; ах, он столько ошибался, как только его могли терпеть? Неудачник со сломанным разумом, который только и умеет, что играть роль, и то – весьма посредственно. Как хорошо, что окружающие просто не хотят тратить на него время и поэтому игнорируют кривовато широкие улыбки, кровавые отпечатки где надо и не надо, ляпы и вечные промахи. Оступки, больные темы, неправильное тело, частые приступы безумия, жалкие боли и хрипы в, по задумке, совершенно идеальном радиоголосе. Вот, как на подбор, лишь жалкая часть огромного списка. Зачем его до сих пор терпели, он не представляет. Благо, что он достаточно независим, чтобы не всегда верить остальным им и не поддерживать ту мысль, что Алу не чужды мысли о суициде. Так хорошо, что он не думает, что, применив самое строгое наказание, сделает то, что Аластор и хотел. Дух слишком молод, яростен и горяч, заводится с полуоборота. Как на руку грешнику эти раньше ужасные свойства теперь, когда он всё потерял и готов даже на то, что поклялся никогда не делать когда-то кому-то близкому. Любимому. Единственному. Который забыл. Ну что ж, Аластор, пора паковать вещички да прощаться с жизнью, ведь от второй смерти ты не отделаешься. Наконец познаешь покой. С прекрасной вероятностью сто процентов ты попадешь в настоящее нигде. В чистую пустоту. В безвременье, где твои раны исчезнут, а ты сможешь свободно дышать. Где не будет забот и горьких сожалений. Где тебя не придется терпеть. И ничто в этом мире тебе ни поможет не успокоится поистиному. – А если бы она знала, могла бы воспротивиться. Может быть, если бы ты её не порочил. – Её нет и она никогда не узнает. Будет и дальше жить мирно в Раю, не ведая печали в виде грешного тебя и отца. Аластор мотает больной головой, на какое-то время выгоняя голоса, не желая даже на смертном одре думать о ней. Он слишком греховен для этого. Он не должен марать её божественно чистую честь мыслями своего грешного разума о ней. Он ничтожен, гадок и неисправимо жесток. Он достоин только смерти. Ал не замечает, как он приблизился. Прикосновения холодных пальцев до одури похожи на хлесткую пощечину отца. Геде Нибо негромко посмеивается, когда, обходя сжавшегося демона, шуршит темной накидкой. Он пытается казаться весёлым, но Аластор, давно понявший и выучивший все повадки Геде, ещё сильнее старается слиться с землёй, ведь знает – они – Лоа – веселяться искренне только когда берут вверх над телом грешника или смертного и развлекаются вкусной едой и плотскими утехами. Во всех остальных случаях, когда они показывают радость на своих метаморических лицах, они хотят, чтобы ты думал, что все хорошо и не о чем беспокоиться, но как только ты потеряешь напряжённость в теле, они воткнут нож в спину. Они обожают чужой страх; его научили безудержно бояться. – О, мой дорогой новоорлеанец, Аластор, что же привело тебя сюда, в нашу обитель? – блефует Нибо, ослепительно улыбаясь плывущей туманом физиономией. Они никогда не показывают лица, довольствуясь этим странным дымом. – И почему же ты так дрожишь, словно потерявшийся, продрогший до костей, маленький ребенок? – с притворной, мнимой ноткой сочувствия вопрошает дух. Лёгкий смех разносится безумным эхом по искаженному пространству, отскакивая теннисным мячиком от пустоты. Он знает каждую его слабость. Аластор не может казаться слабым – в него это вбивали долгими ночами, днями, голодовками. Страхом пустоты. Их первая встреча с этим Лоа состоялась именно тогда, когда ещё Джеймс находился в именно в том состоянии, которое и описал дух – потерявшийся, продрогший до костей, маленький мальчик. Аластор помнит, что тогда он бежал из отчего дома от напившегося вкрай отца куда глаза глядят, боясь за неё мать, но ясно понимающий, что как только его нога переступит порог дома, ему не избежать жестокой порки железной бляшкой ремня. Слабый волей и телом, он не мог остаться там, пока матушка глотала слёзы перед чудовищем, которое Ал должен был звать отцом. В то время Аластор сначала бежал, что было силы в его двенадцатилетнем теле, но, быстро выдохшись, он побрел по одной из самых неблагополучных улиц. Улица была грязная и потрёпанная, истертая сломанными жизнями, а в лужах, появившихся в выбоинах плохой дороги, плавал мусор. Пошёл дождь, и тогдашний Джеймс, прикрыв тощими руками каштановые волосы, попытался найти хоть какое-нибудь укрытие, невольно вспоминая, что за мокрые вещи его дополнительно накажут, может, прочитают лекцию об его неаккуратности, неблагопристойности и прочей фигне. И тогда он увидел их. Немного пожилая жрица Вуду махала разукрашенными руками и ногами, словно бы и не видя льющегося рекой ливня, вытанцовывая неясные круги и пируэты ровными движениями. Ей в унисон настукивали барабаны и кружились несколько девушек. Вокруг сидели два десятка темных людей в непривычных слишком открытых одеждах. Гудела человеческая молва на неизвестном языке. Ал вздрогнул, когда один из ближайших к жрице мужчин дико рассмеялся, неестественно выпучив карие глаза прямо на Аластора. – Ну здравствуй, дитя! Джеймс замялся, даже не заметив, что опустил руки и затеребил край надетых на него шорт с подтяжками. Все разговоры затихли. – Здравствуйте, – из его горла вырвалось что-то, отдаленно похожее на его голос, и он смущённо продолжил, – Извините, я оказался здесь случайно, я сейчас уйду. – как не мог он не чувствовать, что прервал некое таинство, которое прерывать ни в коем случае не должен был? Танцовщицы уже замерли, равно как и барабанщики, и только раскрашенная женщина кружилась, словно бы не замечая, что все остановились. Они смотрели на ребенка, с примесью недоумения качали головами и тихо переговаривались. Под их взглядами Джеймсу хотелось провалиться в Ад, с его кипящими котлами и страшными чертями, про который ему тихими вечерами рассказывала матушка, ведь черти не смотрели бы на него так осуждающе. Они бы просто хихикали, а не косились скрытно. Мальчику хотелось сказать, что люди должны продолжать делать то, что делали, не смотреть на него странно. – Дорогое дитя, что же тебя так тревожит? – словно бы не слыша его тихих оправданий, улыбнулся человек. Он жутко настукивал пальцем по колену. Джеймс бы хотел сказать, чтобы он перестал, иначе мужчина бы стер красивый рисунок на ноге, оставшись со смешной дыркой в непрерывных линиях, но он был слишком робок. – Н-ниче-г-го, – сжался мальчик. – Глупенькое дитя, а я ведь могу помочь тебе! – он вдруг появился совсем рядом и, схватив худые плечи в мокрой рубашке, наклонился к холодному уху. – Я уже знаю про твоего непутёвого отца и его излюбленные наказания, поэтому могу дать тебе силу, чтобы защитить твою любимую матушку. Мальчишка отпрыгнул от странного человека, в защитном жесте обхватывая себя руками. Но чернокожий хитрец продолжил, как ни в чем не бывало: – Для этого тебе всего-то придется продать мне душу. – В-вы Дьявол? Человек в ответ лишь рассмеялся, качая головой. – Нет, милое дитя, я всего лишь слабый дух Лоа, не стоящий в могуществе и мизинца Люцифера. Непривычно было слышать вместо имени Сатаны имя первого падшего Серафима, но не об этом. Джеймс всерьёз задумался. С одной стороны, ему не улыбалось лишиться единственной его ценности – кроме матушки – души, но с другой – он сможет дать сдачи отцу, много лет избивавшему мать и его самого. Выбор был очевиден. Ведь он столько лет делал больно матери, его добрейшей, нежной матери, которая в жизни никого не обидит. Она так точно следует всем заветам Библии, что ангелам до неё ещё расти и расти, в противовес деспоту-мужу, не знающему, кажется, ни одного слова из священного писания. Мать не должна так страдать, она – чистая святость. "В отличие от своего непутевого сынишки," – пробормотал ещё зарождающийся злобный голосок. Тогда – да и сейчас тоже – он был абсолютно согласен с ним. Джеймс Аластор – грешник, который имеет право только на вечность в Аду. Или небытие в пустоте. Он должен быть наказан за свои грехи. – Я согласен. – неожиданно громко и четко произнёс мальчик, протягивая руку для рукопожатия. Сейчас Ал знает, что это событие заложило его дикторский голос, несмотря на всю горечь от потери души. – Вот и славно! – мужчина протянул руку в ответ, а глаза его загорелись киноварью с неоновой подсветкой зелёного, отчего мальчик на миг понял, какую ошибку он совершил сейчас. Как был глуп и неосторожен. Но это было неважно по сравнению с тем, что он мог сделать с новой силой. Тогда он в первый раз пришел домой с улыбкой. Из омута воспоминаний его вытягивает наигранно радостное: – Как дела у отельчика этой милой крошки... Чарли, кажется? – вопрос-ловушка для совсем забывшихся, излюбленный светский разговор, который дух обычно тщательно выстраивает и обожает. Геде и сам прекрасно знает, как идут дела у Шарлотты, потому что перехватывает контроль над телом Аластора, как только он чуть-чуть опускает ширму напряжённости. Грешник не помнит и половины прошедшей недели, как и не осознает, когда дух забирает контроль над его телом, полноценно теряясь в полках своих же мыслей и воспоминаний, забываясь в боли и сожалениях. – Жалкая марионетка! Ты скоро перестанешь быть нужен им, и они выбросят тебя, словно мусор! Ты ещё хочешь жить, зачем? Ты не нужен. Ох, как же по нему ударило недавнее появление в башне Ви. Так испугался, что Геде был нужен Вокс. К счастью, он всего лишь избил Валентино, даже дал бразды правления телом при появлении бывшего лучшего друга. Вокс был в целости и сохранности, немного ошарашен, но это не страшно. Теледемон – то немногое, к чему он хотел вернуться после семилетних пыток. Теледемон – его главная ценность, его смысл жизни, он – то, почему Аластор ещё не перерезал собственные вены – вообще, скорее Лоа, наложившие на него обет, но смысл тот же. – Вокс ненавидит тебя! Ты не должен жить, ничтожество, не достойное такого умного, харизматичного и прекрасного демона. Он не помнит тебя, не помнит твоей гадкой любви, не помнит ничего. Ты ему не нужен, как и другим твоим близким. – Отвечай! – прошипела туманная улыбка, вырывая Аластора из начинающегося цикла самоистязания. Нибо непроизвольно увеличился в размерах, отображающих его гнев. Ах, хорошо, даже делать ничего не пришлось. – Ты совсем плох... – выплюнул он, презрительно вытягивая слова. Геде закружил голодным коршуном над добычей, – Ты нам больше не нужен, ты, сломанная игрушка! – Аластор замер, услышав то, что давно хотел, ведь это знаменовало избавление от него, как бы гадко это и ни было для остатков человечности. О нет, он оставил Энджела и Хаска им. – Мой дорогой господин... – Нибо лишь усмехается, не давая продолжить. – Но ты верно служил нам целый век, поэтому мы дадим тебе прожить ещё немного, – как хорошо и плохо одновременно. Кровожадность наполнила его заключительные слова, – Твой срок – три месяца. Но во время их мы будем стабильно развлекаться с твоим телом. Грешника выплюнуло из нигде. Он закачался, бегло осматривая пространство вокруг. Разруха. Бля. – А мы же говорили! Ты пока не можешь умереть, это слишком прекрасно для такой гадости, как ты. Аластор разбивается о земь, растекаясь в тенях, чувствуя, как яркая боль вновь разошедшийся раны погружает его в океан мучений, не представляя, куда утянут его тени, съедят ли, оставят живым и истекающим кровью, потратившим слишком много энергии. Будет больно, очень плохо, но его желанный приговор выписан на не такой уж и долгий срок. Как жаль, но искренняя улыбка всё равно не марает его щеки. *** Вокс устало прикрывает экран рукой. Валентино в тот день конкретно вывел его из себя. Вскрыл царапину, что гнила в нем годами. Теледемон не хотел так реагировать. Жаль, что не смог сдержаться. Совесть, которой он думал, что лишился, ноет, просит говорить прощения. Он не может, ведь он прав. Какой резон извиняться за то, что думаешь? Что всё равно будет тебя мучить. Другого варианта сказать это не было. Даже слова были не такими уж грубыми. Несмотря на это, Вэл до сих пор не выходил из своей комнаты, и даже Вель ненавязчиво интересовалась, не сдох ли он там, что довольно необычно слышать от той демонессы, которая терпеть не может лезть в их дела. Вокс уверен, что ей очевидна их очередная бесполезная ссора. Но она всё равно спросила. Беспокоилась, наверное. Человеческие чувства ей не всегда чужды. Они с Вэлом её единственные близкие. Темная комната слишком давит. Он больше не может здесь находится. Слишком тихо, затхло, нечеловечески. Нужно успокоиться. Вдох-выдох. Теле-демон морщится, кружиться в рабочем кресле в одну сторону, в другую. Интересно, были ли они с Алом достаточно близки, чтобы вот так ссориться и не выходить на связь днями или неделями? Он не узнает. Хочется кричать. Вокс и сам не понимает, когда оказывается на улице, смотря на убийство какого-то грешника. Грешник вопит и издает другие громкие звуки, но только уже не ртом, а кое-чем другим. Почему-то это заземляет. Он отходит от башни Ви, размеренно переставляя ноги, стараясь не думать об Аласторе или Валентино. Работа, ах, работа, ты такая занимательная штука... Раз, два. Раз, два. А ноги несут его к отелю, к месту, где он в последний раз видел своего бывшего неизвестно кого. Истребление прошло, и поэтому Вокс не боится наткнутся на одного из экзорцистов. Теле-демон знает, что чистка снова успешно отбита. Частично Аластором. Опять. Проходя очередной, залитый не одной кровью закоулок, до его микрофона, встроенного в плазменный экран, доносится странная смесь болезненного стона и шипения, приправленная до боли знакомыми помехами. Теле-демон моментально поворачивается в сторону этого шума и млеет: полусидя на грязном тротуаре, полулёжа на разрисованной неприличными знаками стене, привалился Аластор. Его поза скрючена невыносимой болью, а левая рука обнимает тощий торс, явно зажимая невидимую под одеждой рану. Радио-Демон вдруг разом как-то сдувается и полностью сползает по стенке, лающе кашляя. Красные глаза закатываются и он плюхается под ноги Воксу. Не так он ожидал прогуляться. Что, блять?