Трепетный контраст

Запах остывшей канифоли и старой бумаги висел в пустом хоровом зале плотной, почти осязаемой вуалью. Софиты давно погасли, лишь одинокая лампа над дирижёрским пюпитром бросала конус пыльного, усталого света на потемневший паркет. За высокими арочными окнами сгущались сиреневые сумерки, превращая уличные фонари в размытые золотистые капли. Бутхилл стояла, прислонившись плечом к дверному косяку, ведущему в коридор за сценой. Её присутствие здесь — резкий, как пощёчина, диссонанс. От её чёрной кожаной куртки, потёртой на сгибах локтей, пахло дорожным ветром, мятной жвачкой и чем-то ещё, чему Зарянка не могла подобрать названия, но что отзывалось в груди странным, ноющим эхом. Свобода. Вот чем пахло от Бутхилл. Опасной, безрассудной свободой, от которой у Зарянки, привыкшей к строгой геометрии нотного стана, начинало легонько покалывать кончики пальцев. Зарянка стояла у пюпитра, перебирая разбросанные листы с партитурой. Тонкая шёлковая блузка цвета топлёного молока мерцала в полумраке, делая её похожей на ночной мотылёк, по ошибке залетевший в луч света. Длинные сиренево-серебристые волосы, обычно собранные в строгий пучок, теперь свободно струились по спине, и Бутхилл поймала себя на том, что следит за тем, как отдельные пряди скользят по ткани при каждом, даже самом неуловимом, движении девушки. Тот поцелуй. Он всё ещё жил между ними. Невидимый, вибрирующий, как последний затихающий аккорд. Бутхилл до сих пор чувствовала на своих губах вкус вишнёвого бальзама — такого нежного, почти призрачного, что ей, привыкшей к обжигающему виски и крепкому кофе, хотелось провести языком по зубам, убеждая себя, что это не мираж. Она видела, как Зарянка теребит край рукава своей блузки, сминая шёлк в крошечных, чуть подрагивающих пальцах. Движение было почти компульсивным. Пауза затягивалась, наполняясь шелестом бумаги и их неровным дыханием. — Ты забыла ноты, — голос Бутхилл прорезал тишину. Хрипловатый, низкий, он прозвучал в пустом зале почти кощунственно громко. Зарянка вздрогнула, хотя скорее от звука, чем от неожиданности. Она знала, что Бутхилл всё ещё здесь. Знала с того самого момента, как объявили конец репетиции, и остальные певчие, шумно переговариваясь, потянулись к выходу. Знала по тому, как изменилось само качество воздуха — он стал плотнее, словно перед грозой. — Я... э-э-э... да. Нет. То есть... я не то чтобы забыла, — серебристый голос Зарянки дрогнул и сорвался на едва слышный шёпот. — Я ждала. «Ждала. Я ждала. Боже, я действительно это сказала». Мысль металась в голове Зарянки, как испуганная птица, бьющаяся о стекло. Она не смотрела на Бутхилл, сосредоточив всё своё внимание на нотах, которые бессмысленно передвигала с места на место. Её мир всегда состоял из порядка. Стройные ряды значков на пяти линейках, чёткая иерархия тонов и полутонов, предсказуемая акустика зала. Всё это рассыпалось в прах в тот момент, когда неделю назад Бутхилл, ожидавшая кого-то из техперсонала после концерта, вдруг поймала её взгляд — пронзительный, серый, окаймлённый чёрным контуром, — и не отпускала до тех пор, пока Зарянка, краснея, не уткнулась в клавиши рояля. А вчера... вчера был тот самый поцелуй. Случайный? Нет. Неизбежный. Бутхилл медленно оттолкнулась от косяка. Её шаги — мягкие, почти кошачьи, несмотря на грубые ботинки на толстой подошве — были единственным звуком, нарушавшим гулкую тишь. Она приближалась, и Зарянка физически ощущала, как сокращается расстояние между ними. С каждым шагом воздух становился всё более спёртым, наполненным теплом чужого тела и этим сводящим с ума запахом мяты и кожи. «Она хрустальная. Она, чёрт возьми, сделана из самого тонкого хрусталя, и я одним своим присутствием могу пустить по ней трещину». Бутхилл замедлилась. Её рука, уже готовая привычным, собственническим жестом лечь на чужое плечо, замерла в воздухе. Пальцы слегка сжались, словно она пыталась удержать ускользающую воду. Она видела, как напряжена спина Зарянки, как проступили под тонким шёлком очертания лопаток. Вместо того чтобы коснуться, Бутхилл просто остановилась за её спиной. Достаточно близко, чтобы Зарянка чувствовала тепло её дыхания на своём затылке, где вьются самые тонкие и непослушные волоски. — Можно? — выдохнула Бутхилл. Это короткое слово далось ей с трудом. Спрашивать разрешения было не в её правилах. Она привыкла брать. Но сейчас, глядя на эту невесомую фигурку, залитую мутным светом лампы, она боялась. До тошноты, до противного металлического привкуса во рту. Зарянка не ответила. Её горло перехватило. Она просто чуть-чуть, на какой-то неуловимый миллиметр, качнулась назад, сокращая расстояние между своей спиной и грудью Бутхилл. Это было самое смелое, что она делала в своей жизни. Движение, которое даже движением-то назвать было нельзя — так, потеря равновесия. Но Бутхилл поняла. Её рука наконец опустилась, но не на плечо. Кончики пальцев, огрубевшие от постоянной работы с металлом и картами, коснулись пряди сиренево-серебристых волос. Коснулись с той трепетной, почти религиозной осторожностью, с какой прикасаются к музейному экспонату. Она поправила эту прядь за ухо Зарянки, и её пальцы на мгновение задержались на прохладной, словно фарфоровой, коже за ушной раковиной. Зарянка задержала дыхание. Легкие горели, но она не могла заставить себя вдохнуть. В этом прикосновении было столько непривычной, незнакомой ласки, что у неё защипало в глазах. Всю свою жизнь она провела в окружении строгих педагогов и амбициозных коллег, где каждое касание было либо корректирующим (выпрями спину, раскрой диафрагму), либо дежурно-приветственным. Сейчас всё было иначе. Пальцы Бутхилл, которые могли сжимать рукоять ножа или штурвал, двигались по её волосам так, словно гладили дорогую ткань. В этом контрасте было что-то такое обезоруживающее, что Зарянка, сама того не ожидая, повернулась. Теперь они стояли лицом к лицу. Слишком близко. Зарянка вынуждена была слегка запрокинуть голову, чтобы встретиться взглядом с Бутхилл. Глаза цвета лесных озёр, расширенные и блестящие, смотрели снизу вверх с выражением, в котором смешались испуг и отчаянная решимость. Бутхилл видела в этих глазах своё отражение и удивлялась тому, какой чужой, непривычно мягкой она выглядит в этом зеркале. — Ты дрожишь, — сказала Бутхилл. Это не было вопросом. Её голос упал до шёпота, интимного и низкого, резонирующего где-то в глубине грудной клетки. — Это не холодно, — ответила Зарянка, и её рука, отпустив многострадальный край блузки, неуверенно, рывками, словно преодолевая сопротивление воды, поднялась и легла на плечо Бутхилл. Ткань куртки была на удивление мягкой, тёплой от тела, но под этой мягкостью чувствовалась стальная твёрдость плеча. Зарянка ощутила этот контраст кончиками пальцев, и это понимание — что Бутхилл и есть воплощение этого контраста: грубой нежности и мягкой стали — отозвалось в ней волной жара, поднимающейся от шеи к щекам. Они замерли. Было слышно, как на улице завывает ветер, подхватывая первые капли начинающегося дождя, и как они барабанят по карнизу. Едва уловимый запах озона пробивался сквозь щели в оконных рамах, смешиваясь с запахом пыльных софитов и их собственных, таких разных ароматов. Бутхилл подняла вторую руку и, замерев на секунду, убрала ещё одну прядку волос с лица Зарянки. На этот раз её пальцы скользнули по виску, по скуле, очертили линию нижней челюсти, пока не остановились на подбородке, слегка приподнимая его. «Я пропала. Абсолютно и бесповоротно пропала». Мысль Бутхилл была ясной и спокойной, лишённой привычного цинизма. Она больше не анализировала, не пыталась взять ситуацию под контроль. В этом безмолвном капитулировании было странное, пьянящее чувство полёта. Она наклонилась и снова поцеловала Зарянку. Но этот поцелуй был не таким, как вчера. Вчерашний был порывом, столкновением, искрой, проскочившей между ними внезапно и опалившей обоих. Сегодняшний был продолжением. Медленным, тягучим, как разогретый мёд, узнаванием. Губы Бутхилл, сухие и немного шершавые от ветра, двигались с той же щемящей осторожностью, что и её пальцы. Она словно пробовала на вкус не только вишнёвый бальзам, но и саму душу Зарянки — её страх, её скрытую нежность, её тихую, глубокую, как омут, страстность. Зарянка ответила. Сначала скованно, всё ещё не веря в реальность происходящего, но затем, почувствовав эту неожиданную трепетность от той, кто казалась воплощением дерзости, она раскрылась. Её губы, мягкие и податливые, чуть приоткрылись навстречу. Рука, лежавшая на плече Бутхилл, скользнула выше, к шее, где под грубой тканью воротника билась жилка. Пульс Бутхилл был частым, сильным, и это открытие — что она тоже волнуется, что это не просто игра, не охота — окончательно разрушило последние барьеры в душе Зарянки. Её пальцы, прохладные и тонкие, коснулись горячей кожи на шее Бутхилл, там, где кончалась линия чёрной подводки и начиналась жизнь. Это прикосновение было ответом, признанием, даром. Поцелуй прервался так же естественно, как затихает музыкальная фраза. Бутхилл отстранилась ровно настолько, чтобы видеть лицо Зарянки целиком. Та часто и неглубоко дышала, её ресницы, светлые на кончиках, чуть подрагивали, а на губах играла тень улыбки — неуверенной, удивлённой, но от этого ещё более драгоценной. — Дождь пошёл, — произнесла Зарянка почти беззвучно. Это была самая простая, безопасная фраза, чтобы хоть как-то заземлиться в реальности, которая только что кардинально изменилась. — Ага, — уголок губ Бутхилл дёрнулся в том движении, которое у неё заменяло улыбку — чуть ироничную, но сегодня лишённую привычного сарказма. — Моя куртка промокаемая только. Она лгала. Её куртка была сделана из материала, способного выдержать что угодно. Но ей нужно было увидеть, как Зарянка отреагирует на эту нехитрую, прозрачную манипуляцию. Ей нужно было, чтобы Зарянка сама сделала шаг. И Зарянка его сделала. Её взгляд метнулся к тёмному окну, по стёклам которого уже бежали сплошные потоки воды, разбивая свет фонарей на тысячи дрожащих осколков. — Тут недалеко, — её голос обрёл ту самую неожиданную твёрдость, которая всегда прорезалась, когда речь заходила о чём-то по-настоящему важном. Она больше не говорила «э-э-э». — Я живу через два квартала. Я... я могла бы заварить чай. У меня есть сбор с чабрецом и мятой. Если... если ты хочешь. «Если ты хочешь. Я схожу с ума. Я приглашаю кого-то вроде неё в свою квартиру, где повсюду разбросаны ноты и стоят дурацкие кружевные салфетки, которые вязала моя бабушка. Она же привыкла к совсем другому. Она, наверное, живёт в лофте с кирпичными стенами и виниловым проигрывателем...» — Хочу, — перебила Бутхилл поток её внутренней паники. Слово прозвучало весомо. Окончательно. — Очень хочу чаю, Зарянка. И мяты. Она смотрела, как Зарянка торопливо собирает свои вещи, и помогала ей — подала с пюпитра забытый прозрачный зонтик, придержала сумку, пока та надевала лёгкий плащ. Движения Бутхилл были замедленными, плавными, лишёнными привычной резкости. Она всё ещё боялась спугнуть. Боялась, что стоит ей сделать одно неверное движение, повысить голос, ухмыльнуться слишком широко — и этот хрустальный миг разлетится вдребезги. Они вышли в ночь. Дождь обрушился на них стеной прохладной, пахнущей мокрой листвой и асфальтом воды. Зарянка быстро раскрыла зонтик, и они вдвоём шагнули под его полупрозрачный купол. Пространства катастрофически не хватало. Бутхилл пришлось пригнуться и взять Зарянку под руку, чтобы они обе поместились. Искрящийся от фонарей асфальт отражал их силуэты — высокий, тёмный и невысокий, светлый. Их шаги были не в ногу, и Зарянка, краснея за свою неловкость, пару раз наступала Бутхилл на ботинок, на что та лишь тихо усмехалась где-то над её макушкой. В этом пути до дома Зарянки было что-то от заговора. Тихая, залитая дождём улица, редкие прохожие, бегущие под козырьками, и они — единственные, кто никуда не спешит. Бутхилл вдыхала влажный воздух, смешанный с тонким цветочным ароматом волос Зарянки, и думала о том, что впервые за долгое время ей не хочется смотреть на часы. Она не ждала, когда это закончится. Она хотела растянуть каждый шаг по скользкому асфальту, каждый удар капель по натянутому шёлку зонтика. Квартира Зарянки встретила их запахом старых книг и лавандового саше. Это была крошечная студия, больше похожая на уютную шкатулку для драгоценностей. Винтажное пианино цвета слоновой кости у окна, заваленное кипами нот. Этажерка с фарфоровыми статуэтками. Действительно кружевные салфетки, при виде которых Бутхилл почувствовала укол нежности, а не иронии. Мягкий свет торшера с оранжевым абажуром заливал комнату янтарным сиянием, и в этом сиянии пылинки, поднятые в воздух их приходом, танцевали бесшумный вальс. Зарянка сняла мокрый плащ и засуетилась у крошечной кухоньки, отделённой от комнаты барной стойкой. Её движения были нервными, порывистыми. Она гремела чайником, чашками, рассыпала заварку, и каждый резкий звук был для неё подобен удару хлыста. Бутхилл стояла посреди комнаты и наблюдала. Ей хотелось подойти, остановить этот круговорот тревожной энергии, прижать ладони к плечам Зарянки и сказать, чтобы она не боялась. Но она понимала: это её собственный ритуал. Способ справиться с волнением, обживая хаос чувств через простые, бытовые действия. Наконец, две дымящиеся чашки с чаем появились на журнальном столике. Они сели на диван — старый, с вытертой вельветовой обивкой. Зарянка сидела на самом краешке, сцепив пальцы вокруг тёплого фарфора. Между ними повисло молчание, но теперь оно было не таким напряжённым, как в зале. В нём сквозило ожидание. — Сыграешь что-нибудь? — спросила Бутхилл, кивая на пианино. Зарянка подняла на неё глаза, полные сомнения. — Я... я не знаю. Я обычно играю, когда мне нужно успокоиться. А сейчас я... у меня руки не... — Тогда сыграй, чтобы успокоиться, — просто сказала Бутхилл. — Я буду слушать. Честно. Я редко кого слушаю. И Зарянка, повинуясь не столько просьбе, сколько этому последнему, полному странной гордости признанию, пересела к инструменту. Её пальцы, всё ещё подрагивающие, коснулись клавиш. Она взяла несколько пробных аккордов, и звук, чистый и печальный, поплыл по комнате. Это была не знакомая Бутхилл мелодия. Что-то минорное, медленное, похожее на дождь за окном. Бутхилл не разбиралась в музыке. Но она понимала чувства. Она видела, как Зарянка постепенно перестаёт теребить край рукава, как её спина выпрямляется, а плечи опускаются. Музыка стала её убежищем от собственной неловкости. И тогда Бутхилл встала. Бесшумно ступая, стараясь не скрипеть половицами, она подошла к пианино и встала за спиной Зарянки, как и час назад в хоровом зале. Только теперь всё было по-другому. Теперь она точно знала, что имеет право здесь находиться. Когда последний аккорд растаял в тишине, Зарянка не обернулась. Она просто опустила руки на колени и замерла, глядя на свои пальцы. Бутхилл протянула руку и накрыла её ладонь своей. Контраст был разителен. Широкая, жилистая кисть Бутхилл, с парой старых шрамов на костяшках, и изящная, почти прозрачная рука Зарянки. Их пальцы встретились, на секунду застыли в нерешительности, а затем переплелись. Медленно, неуклюже, но крепко. — Знаешь, — голос Бутхилл прозвучал глухо, незнакомо. — Я всё жду, когда ты сломаешься. Рассыплешься от моего прикосновения. А ты не рассыпаешься. Зарянка наконец повернула голову и посмотрела на неё снизу вверх. В её глазах цвета лесных озёр блестели слёзы, но это были не слёзы страха или грусти. Это было переполнявшее её чувство огромного, невероятного облегчения. — Я не фарфоровая кукла, Бутхилл, — тихо, но твёрдо сказала она. — Я просто... никогда не знала, что могу быть такой. Сильной. Рядом с тобой я почему-то чувствую, что могу всё. Это был второй раз, когда в голосе Зарянки прорезалась сталь. И Бутхилл, услышав её, окончательно перестала бояться. Она опустилась на одно колено возле банкетки, так что их лица оказались на одном уровне. Её свободная рука легла на затылок Зарянки, зарываясь пальцами в прохладный шёлк волос. «Вот он, момент истины. Сейчас или никогда. Скажи ей, что она нужна тебе. Скажи, что ты сдохнешь без этого чертового чая с чабрецом и этих дурацких салфеток. Просто скажи». Но вместо слов Бутхилл прижалась лбом ко лбу Зарянки. Её серые глаза, окаймлённые чёрным, были закрыты. Она вдыхала аромат лаванды и вишнёвого бальзама и чувствовала, как тает где-то под сердцем старая, закостеневшая глыба льда. Вечер катился к ночи. Чай давно остыл. Они переместились обратно на диван, и Зарянка, осмелев окончательно, читала Бутхилл стихи, которые положила на музыку. Её мелодичный голос разносился по комнате, смешиваясь с шумом утихающего за окном дождя. Бутхилл лежала, положив голову ей на колени, и молчала. Она просто слушала. И это её молчание говорило Зарянке больше, чем любые, самые пылкие признания. Потом была та самая просьба — робкая, почти неслышная: «Не уходи сегодня». И ответ — такой же короткий и ёмкий, как сама Бутхилл: «Я и не собиралась». ---------------------------------------------------------------------------- Лунный свет, холодный и чистый, лился в окно, заливая смятые простыни серебристым сиянием. Дождь кончился, и мир за окном замер в безмолвном оцепенении. В комнате было тихо. Так тихо, что, казалось, можно было услышать, как оседает пыль на страницах разбросанных нот. Зарянка лежала на спине, её сиренево-серебристые волосы разметались по подушке. Глаза были закрыты, дыхание — ровным, глубоким, но Бутхилл знала, что она не спит. Знала по тому, как подрагивали её ресницы, как пальцы, которыми Зарянка всё ещё сжимала край простыни, то напрягались, то расслаблялись в каком-то своём, тайном ритме. На ней была тонкая ночная сорочка, и в лунном свете её кожа казалась подсвеченной изнутри, перламутровой. Бутхилл лежала на боку, опершись на локоть, и просто смотрела. Она уже успела снять свою куртку и ботинки, оставшись в простой чёрной майке, и теперь чувствовала, как прохладный воздух из приоткрытого окна касается её плеч, покрывая их мурашками. Но холодно не было. Исходящее от Зарянки тепло, запах её тела, постели, этой комнаты — всё это окутывало Бутхилл плотным, защитным коконом. Она протянула руку. Её ладонь зависла в миллиметре от щеки Зарянки, не касаясь, но уже излучая тепло. В лунном свете тени от её пальцев плясали на нежной коже. Наконец, она коснулась. Кончиками пальцев провела по линии скулы, спустилась ниже, к шее, где бился учащённый пульс. Прикосновение было легче пёрышка, но Зарянка задержала дыхание. Её веки затрепетали, и она открыла глаза. — Ты вся напряжена, — произнесла она те же слова, что Бутхилл сказала ей несколькими часами ранее, но чуть иначе. Это не было подражанием. Это был мостик, перекинутый от её души к душе Бутхилл. — Это не страх, — эхом отозвалась Бутхилл. Она склонилась ниже. Теперь её распущенные волосы, свободные от шпилек, смешались с волосами Зарянки — тёмное серебро с сиреневым. — Это ты. Она поцеловала её снова. Этот поцелуй был началом долгого, мучительно прекрасного разговора, в котором слова были не нужны. Бутхилл целовала её медленно, с той же трепетной нежностью, которую она сама в себе не подозревала, но которая теперь рвалась наружу. Она целовала её закрытые веки, чувствуя губами биение крошечных капилляров. Целовала висок, где кожа была особенно тонкой и пахла лавандой. Целовала шею, задерживаясь в ямке у ключицы, и слушала, как неровно, сбивчиво дышит Зарянка. Её ладонь скользнула по плечу Зарянки, спуская тонкую бретельку сорочки. Движение было замедленным, спрашивающим, а не требующим. Ткань поползла вниз, обнажая бледное, как лунный камень, плечо, затем второе. И Зарянка ответила. Не словом. Она сама потянулась к Бутхилл, её прохладные пальцы легли на татуировку, змеящуюся по предплечью, обвели её контур, словно изучая новую, неизведанную карту. Это прикосновение было исполнено такого сосредоточенного, почти детского любопытства, что у Бутхилл перехватило дыхание. — Можно? — на этот раз спросила Зарянка. Её голос был подобен дуновению ветра, едва колеблющему пламя свечи. Она спрашивала не о конкретном действии. Она спрашивала разрешения войти в её мир. — Всегда, — ответила Бутхилл. В её хрипловатом шёпоте послышалось то, чего Зарянка никогда раньше не слышала — абсолютная, беззащитная уязвимость. — Для тебя — всегда. Сорочка Зарянки была уже спущена до талии, и Бутхилл помогла ей освободиться от неё окончательно — одним мягким, почти незаметным движением. Теперь Зарянка лежала перед ней обнажённая до пояса, и лунный свет, смешанный с янтарным отблеском торшера из соседней комнаты, лепил из её фигуры что-то неземное. Бутхилл на мгновение замерла, просто впитывая этот образ. Нежная, словно фарфоровая, кожа; небольшая, изящная грудь с розоватыми ореолами; линия рёбер, проступающая при каждом её вдохе. Контраст между её собственной, более крепкой, тренированной фигурой и этой хрупкостью был почти болезненным. Она наклонилась и прижалась губами к её груди. Целовала медленно, благоговейно, описывая влажные, тёплые круги вокруг сосков, но не касаясь их, пока сама Зарянка не выгнулась навстречу, ища этого контакта. Тогда Бутхилл позволила себе этот поцелуй — сперва один, потом второй, и Зарянка издала тихий, сдавленный стон, который Бутхилл поймала губами, словно драгоценное сокровище. Зарянка, меж тем, тоже действовала. Её пальцы, такие тонкие и бледные, скользнули под ткань майки Бутхилл. Она коснулась её живота, чувствуя, как напряглись под кожей мышцы, как бешено колотится сердце где-то выше, под рёбрами. Бутхилл помогла ей, на секунду оторвавшись, чтобы стянуть майку через голову. Теперь они были обнажены друг перед другом. Две женщины. Две противоположности. Бутхилл — поджарая, с сильными руками, рельефным животом и небольшой, аккуратной грудью. Зарянка — светлая, тонкокостная, воздушная. Они замерли в этом взаимном рассматривании, и тишина звенела от напряжения. Бутхилл снова опустилась к ней. Её рука легла на бедро Зарянки, там, где кончалась тонкая ткань кружевных трусиков. Она провела по внутренней стороне бедра, и кожа там была как горячий шёлк. Зарянка раздвинула колени — движение было робким, но сознательным. Она приглашала. И Бутхилл приняла это приглашение. Её пальцы скользнули под кружево, вниз, туда, где влажное, горячее средоточие её желания. Она двигалась медленно, распознавая её, изучая. Погладила мягкие складочки, раздвинула их аккуратно, нащупала напряжённый, пульсирующий бугорок — и Зарянка выгнулась, закусила губу, зажмурилась. Бутхилл описывала вокруг него медленные, дразнящие круги, то усиливая, то ослабляя давление, следя за реакциями — за тем, как Зарянка цепляется за её плечи, как срывается с губ частое, неровное дыхание. — Позволь мне, — прошептала Бутхилл, и это было не столько просьбой, сколько констатацией факта. Она сместилась ниже, оставляя цепочку влажных поцелуев на животе Зарянки, на выступающих косточках бёдер. Стянула с неё кружевную ткань, отбросила куда-то в сторону. И когда её губы коснулись того самого чувствительного места, Зарянка издала тихий, почти испуганный вскрик, который тут же оборвала, зажав рот ладонью. Бутхилл мягко, но настойчиво отвела её руку в сторону. — Не надо. Я хочу слышать. Я хочу знать, что тебе хорошо. И она продолжила. Её язык двигался с той же сосредоточенной, почти медитативной плавностью, с какой Зарянка играла свои лучшие партии. Она ласкала её клитор, чередуя лёгкие, порхающие касания с более настойчивыми, глубокими. Одновременно с этим её пальцы скользнули ниже, ко входу, и один палец медленно, очень осторожно проник внутрь. Зарянка была узкой, горячей, невероятно отзывчивой. Её бёдра сжали голову Бутхилл, но та лишь успокаивающе погладила её по животу. Второй палец присоединился к первому, и она начала двигать ими в ритме с движениями своего языка — медленно, глубоко, извлекая из тела Зарянки мелодию, которую та никогда раньше не слышала, но которая оказалась мучительно прекрасной. Кульминация наступила не взрывом, но волной — долгой, протяжной, заставившей Зарянку зарыться пальцами в волосы Бутхилл, выгнуться всем телом и издать тот самый стон, полный облегчения и благодарности. Бутхилл продолжала ласкать её, замедляясь, продлевая это ощущение, пока Зарянка не обмякла на простынях, тяжело дыша и глядя в потолок невидящими глазами. Через несколько минут, когда мир перестал кружиться, Зарянка повернулась к ней. В её глазах цвета лесных озёр стояли слёзы, но она улыбалась. — Теперь... теперь я хочу тебя. Научи меня. И она училась. Неумело, с трепетным усердием отличницы, касалась Бутхилл так, как та её направляла — шёпотом, накрывая её ладонь своей. Она гладила её грудь, сжимала соски, спускалась ниже, туда, где короткие, жёсткие завитки волос. Когда её пальцы наконец нашли горячую, скользкую глубину и Бутхилл, зажмурившись, выдохнула ей в плечо что-то неразборчивое, полное муки и наслаждения, Зарянка поняла: она держит в руках нечто бесконечно драгоценное. Сердце женщины, которая доверилась ей. Позже они лежали, переплетясь ногами, мокрые и уставшие. Лунный свет скользил по их спокойным лицам. Бутхилл прижималась щекой к макушке Зарянки, и её пальцы машинально рисовали круги на её плече. Впервые в жизни она не думала о завтрашнем дне. Впервые в жизни ей было достаточно просто быть здесь. А наутро, когда солнце залило смятые простыни, она проснулась первой и, глядя на спящую Зарянку, впервые за долгое время улыбнулась — не дерзко, а открыто и мягко. И осознала, что обрела дом.