Лоскуты в клетку

Пустота является к нему во снах. Джон — наяву. А он давится смешками, натыкается затылком на холодный металл бункерной обшивки и беспечно болтает вслух: — Ну, говорил же. «Междумирца» вот в себе убил, а как только плохо стало, сразу же Харриса в основании черепушки завел. Действительно, жалость какая. И, наверное, никто больше не слышит его сбивчивого бормотания. Он давно не проверял стены на наличие камер, а так же не уверен, идут ли в комплекте слежки микрофоны. Одиночество в нём грызется с желанием безопасности. Он в любом случае не хочет сейчас выключать свет. Недавний сон – знакомый паттерн – тревожит. У Лололошки будто на веках изнутри выжжено знакомое причудливое сияние – красивое и жуткое. Какая часть его бессознательного отвечает за ложь самому себе? – А может, я его и не убил, – со вздохом он зачем-то садится за компьютер и таращится зелёной пиксельной утке в глаза. – Разве можно отрезать от себя кусочек разума? Хотя, я ведь как-то себе воспоминания стёр. Что-то не так с этой мыслью. Лололошке кажется, что среди все ещё недоступных ему воспоминаний должно найтись кое-что, переворачивающее вверх дном все реальности целиком. Какая-нибудь гадость. Совершенная сгоряча вселенская глупость, медленно ведущая к концу. Или к тоскливой бесконечности. Механически он вводит в поиск помощника случайные слова и получает закономерный отказ. Итак, маски не было. Был ноктир и знакомое горькое ощущение на языке, слабость в пальцах. Как будто он снова для своей собственной судьбы не хозяин, как будто опять вверяет себя высшей трагедии. Но что не так? Лололошке вдруг очень хочется оказаться на грани смерти и в блике отражений – ха, как неожиданно – поймать ещё разок знакомый оранжевый цвет. Убедиться, что его отчаяние ещё не заключало сделок с совестью. Лололошка откидывается на спинку неудобного офисного стула и разглядывает неровный потолок. – Он сказал, что просто хотел выжить. Теперь я его понимаю. И, честно, это жутко. «Междумирец» ведь был вневременным существом, да? Применимо ли здесь «был»? Применимо ли здесь Междумирец. Плакаты и мутные видения, его предупреждение для Райи, мысли о согласованности и ограниченности восприятия. Хочется встряхнуть Смотрящего как следует за капюшон и кричать, и задавать вопросы до тех пор, пока он не даст хоть какие-то ответы. Что угодно. Зачем они здесь? Интересно, сколько раз Смотрящий с ним знаком? Внезапно Лололошка подрывается с места, вскакивает на ноги. – Я не изменю своего мнения! – громко заявляет он в лицо бездушным стенам. Судорожно вздыхает и срывается на шепот. – Ни за что не изменю. Каждый шаг отзывается противным давящим эхом, пока он бродит бесцельно и беспокойно по бункеру. «Маска» пыталась ему внушить, что он ничтожество. У Джона почти получается ему внушить, что он ничтожество, но способен на большее. Ноктир поблагодарил его за чудесное избавление. Тогда, в башне, Лололошка ведь тоже слышал голос. Неужели свой собственный? В моменты сильнейшей паранойи кажется, словно все-все произошедшее, от самого начала, является хитрым умыслом Организации. Но столь неповоротливый и необъятный аппарат, так сосредоточенный в одной мелкой незначительной точке? Выгоднее душить цифровой бюрократией. И, доказано, действенней. Глупо, наверное, пытаться обвинить во всём кого-то другого. Лололошка уже знает, что все самое ужасное он всегда делал с собой сам. В каком-то смысле. По крайней мере, самый главный урок усвоен крепко и твердо – собственному бессознательному верить нельзя. А Джон? Настоящий Джон бы не солгал. Но Лололошка? Лололошка, за всеми наскоро обретенными слоями самоуверенной бравады ненавидит себя. Пустота является ему во снах. И это значит, что никто, кроме него самого, не сможет его ни в чём убедить. Галлюцинации наяву не дают ему умереть. Галлюцинации ли это? Быть может, все уже давно предрешено. Лололошка возвращается по пустым коридорам к зарядной станции и нехотя влезает в скафандр. Нужно двигаться. Куда угодно. Дальше. Сомнения всегда цепляются за размышления. И, несмотря ни на что, он знает одно – себя предать он все ещё не готов.