Лоскуты в клетку

Лололошка немного похож на сумасшествие, рисованное человеческими чертами. Он глупо рассеянно улыбается, и сердце у Эграсселя пропускает удар. – Мне приснилось, что ты умер. Вот так. Ло ещё водружает блестящие стильные очки обратно на нос и щурится. В его голосе и движениях ни капли скованности или тревоги – только завораживающее изящество. Эграсселю требуется много-много лет дружбы, бесконечность вечеров в тени дуба на заднем дворе и чуть-чуть бесполезных знаний, чтобы разглядеть в родном лице беспокойство. – Ну, – Эграссель заправляет за ухо прядь и тянет руку. – Я жив. – А я тебя убил. Эграссель почти морщится. Эти разговоры всегда такие. Несуразные. Ло изворачивается чёрной кошкой и задорно обнажает клыки. Чертов выпендрежник. Он может играться с пустотным эхом в слова хоть до хрипов, прыгать сквозь реальности, сворачивать горы и себе шею, но таким обманываются только смертные. Со вздохом Эграссель сам хватается за его запястье, рисует большим пальцем круги. – Я думал, грёзы тебя давно покинули. – Я в последнее время немного потерял концепцию собственной сути, – пожимает плечами Ло, и это очень неправильно, потому что он никогда до этого не говорил загадками. – Ты из сна сам напросился, кстати. Эграссель мычит и склоняет голову набок: – Мы подрались из-за каракули на чертеже? Лололошка немного похож на сосредоточение вселенской радости и печали. Невольно думается о минутах и плохом чувстве пространства. – Нет, – он внезапно даже перестает улыбаться уголком губ. – Все было очень мрачно, на самом деле. И ты был грустным. Неловкость забирается внутрь по венам – иголка с белой ниткой. Эграсселю нечего ответить. – Так всё-таки не напросился, а упросил, – тем не менее, уточняет он. Ло отмахивается. – А разница? Эграссель позволяет себе мягкий смешок. – А то ты не знаешь. – А может и нет. – Преступление перед грамматикой! Наконец, Ло тоже как следует берется за руку и сплетает пальцы. Сквозь него приятным теплом течет такая странная нежность, которую не заменит никакой Свет. Наверное, он и без Искры бы сиял на пару тысяч световых лет в радиусе. Эграссель вспоминает глупое детство, и бояться чужих кошмаров больше не получается. Думается только о косых солнечных лучах, книжках, траве и пыли. Если что-то плохое произойдет, то у них есть все время этого мира, верно? – Ты думаешь, это что-то важное? – Эграссель знает, задать вопрос необходимо серьезно и прямо, не дать увильнуть. Лололошка немного похож на сказку про принцесс, и это, наверное, совсем уж странная ассоциация. Он вздыхает: – Я не знаю. Я могу остаться у тебя? Эграссель не уверен, что когда-либо говорил ему «нет».