Лоскуты в клетку

Правда в том, что Лололошка с чужим горем не справляется. Это странно, ведь в его мутных воспоминаниях – звонкие печалью голоса, неловкие утешения и рыдания в плечо. И Брай – до нее и остальных теперь много-много галактик – как-то невзначай бросает, что Ло просто мастер «не свои» проблемы решать. А потом он сталкивается с чем-то ещё. Несоизмеримый случай. Обесценивать плохо и нельзя, и Лололошка отказывается возложить две единицы вводных на одни и те же весы. Просто... он понимает, что нет. Ничерта он не мастер. И ничего сделать он не может. Это больно, почти больнее одиночества – стоять у черты, за которой не выйдет выслушать и отмолчаться, и задыхаться (не в самом деле, нет, просто в голове что-то настойчиво виновато бьётся) не в силах произнести хоть что-нибудь. Раньше проблемы рассасывались сами собой. Ему стоило только улыбнуться, обнять, схватить ласково за плечи. Ему достаточно было просто быть, – тихим и теплым – и собеседник об его невозмутимость успокаивал себя сам. Это не работает. Больше нет. Лололошка думает, что это не то, что когда-либо должно было работать. Он рассеянный и увлекающийся, и мир вокруг него вертится чертовски быстро, и он ставит Джону в укор бесчувственность, но сам не способен ни на что, кроме шаткой вежливости. Сочувствие душит, но ускользает сквозь пальцы. Ему жаль. Его жалость никому не сделает лучше. Он недостаточно внимателен и учтив; и это, наверное, нормально, но не когда на кону целые вселенные и дальше, не когда тебя просто недостаточно, не в ситуации, где пригодился бы профессионал. И хваленое спокойствие трещит по швам. По дырявым карманам теряются крохотные улыбки, а глаза приходится стыдливо прятать за темными стеклами очков. Правда в том, что Лололошка хочет кричать. Не потому за ним по пятам следует ледяная Смерть, не от волнений и страха, не от тысячелетних загонов, задавленных беспамятством. От вины. От беспомощности. У Невера в очередной раз голос дрожит на стыке с прошлым, а Лололошка позорно только и может думать, что о себе. О том, что в груди горячо. О том, как это несправедливо, что кому-либо вообще приходится проходить через такое. О том, что в ближайшие полчаса после он просто не может заставить себя говорить. Это мерзкая слякоть и грязь, и кто-то другой, не Лололошка, осторожно гладит черные перья и шепчет губами «я понял» и «все хорошо», и «я рядом». Он должен быть сильным. Он хочет быть сопереживающим. Он не чувствует себя в моменты откровенных разговоров. Язык заплетается, и слова выходят глупыми, несуразными, неправильными, и голос ломается, и руки нервно тянутся к шарфу. Лололошка едва ли осознает, что пытается сделать. У Лололошки нет над собой контроля. Он должен быть хорошим другом. Вот и всё. Он не. Он перенимает джоновскую манеру – старается достойно принять комплименты, умудряется даже слепить самоуверенность напоказ. Ему приятно. Он не оспаривает лестные слова о себе, даже мысленно. Он ни секунды не сомневается, что все они, должно быть, правда. У правды есть точка зрения. Правда необъективна. Они просто не знают о гадком равнодушии, медленно наполняющем лёгкие изнутри. Их искренность и эго Лололошки никак не изменят его отношения к себе. Это параллельные прямые. Правда в том, что он злится. И это неправильно, потому что все здесь в печали, и в мертвечину обратилась целая куча народа, и гнилое заражение впивается зубами в шею, а это значит, что ничего не в порядке. Никто не в порядке. Лололошке стыдно признаться, но он устал это видеть. Легко было бы состроить из себя страдальца. Внушить себе, что он вот всегда рядом и помогает, и не ждёт того же в ответ. Согласиться с Джоном, который качает головой и заявляет, что его добротой слишком часто пользуются. Легко. И нечестно. Это ведь просто не так. У Лололошки много-много горящей дури в груди, но даже так он ощущает себя ничтожно маленьким. Бесцеремонный и грубый Джон справляется с этим лучше. Возможно, это от равнодушия. Его просто не гложет воющая несправедливость – вот и весь ответ. Но Лололошка слабый, а эти существа собираются вокруг него, и он совершенно не уверен, что в следующий раз снова сможет сообразить что-то хоть отдаленно и криво похожее на сопереживание. Он хорош сейчас. Один неверный шаг будет значить ещё три назад – и, возможно, прямиком в пропасть. Правда в том, что Лололошка не желает все это слышать. Правда в том, что он хочет спрятаться – не от опасностей, а от их эмоциональных последствий. Собственные формулировки ощущаются нелепыми, неумелыми, глупыми и громоздкими – он не уверен даже, что чувствует сам, куда ему пытаться понять других. Возможно, он просто никогда не был знаком с толковой поддержкой. Глубокой и обстоятельной – более крепкой, чем в моменте улыбнуть и подбодрить. Откуда ему, за неимением осознанного опыта, знать как это делается, да? Джон говорит, что эмоции нужно проживать. Лололошка живёт каждую свою эмоцию, но не может к ним прикоснуться. Правда в том, что Лололошка не спасатель, а «герой». Герои не задают вопросов и не позволяют себе обернуться на оставленные за собой руины. Где-то снаружи от его мозга снова формируются идиотские мягкие слова, призванные сымитировать утешение. Лололошке кажется, что он такой лицемер.