Лоскуты в клетку

– Слушай, это же отходняк такой? С Лололошкой стерильный белый Синклит темнеет. Сбиваются с ритма шестерёнки, обрастают гулом слухи, и налаженная рутина до краев заполняется взволнованным удивлением. Про Лололошку сложно сказать «просто мироходец». У Лололошки новенькая белая прядь – почему-то выглядит не гордо, а тоскливо – и сам он жутко вялый и рассеянный. Садится прям на пол новенького карманного измерения и дёргает пальцами волосы. Он делает этот жест ненормально много последние метры, и Кацпер давит в себе непрошенную горячую тревогу. – Наверняка же ещё одно последствие отвязки, да? – голос Ло звучит твёрже, но не живее. – Я все ещё чувствую усталость. Типа, адскую. Кацпер мнется. Это неправильно и пугающе. Лололошка ведь по-смешному яркий и острый в своих реакциях, и выражение лица у него всегда неловкое. Не несчастное. Не «кислое». Даже страдание на нем отпечатывается каждый раз очень ясно и красноречиво. Под гнётом последствий смотреть ему в глаза стыдно. Обычно поезд проходит хотя бы пару десятков километров, прежде чем от воодушевления остаётся ничего. Разве все должно быть так? – Я не знаю, – Кацпер тихо присаживается рядом. – Медики говорят, что ты в порядке.  – Ну, они не не правы, – Лололошка пожимает плечами. Самое страшное в нем – равнодушие. Самое очевидное в нем – глухая печаль. Обычно отвязанные по жизни «до» не тоскуют, физически не могут. Хлопают в основном глазами и гуляют по Синклиту с разинутым ртом, как будто хотят запомнить все и сразу. Лололошка же не вылезает «из кровати» больше необходимого. Он охотно соглашается на экскурсии. В нём нет восхищенного любопытства, только хмурое недоумение и почти параноидальная настороженность. Он тоже жадно глотает информацию, но будто бы только потому что «надо». Остатки отрезков на период реабилитации он проводит в карманном измерении. Это не выглядит как энтузиазм. Это не выглядит как дух настоящего штурмовика. Кацпер, наверное, должен обижаться и разочаровываться, но вместо этого он не может перестать волноваться. В голову настойчиво лезет образ того Ло, из мертворождённой ветки. Слишком похоже. До жути. Хотя, под одну гребёнку их сгрести было бы нечестно. Кацпера, как сухого исполнителя, в детали о той ветке не посвящают, но не нужно ни дополнительных данных, ни особенной проницательности, чтобы понять – там просто произошло что-то другое. Пока Организация в порядке с этим, нет смысла паниковать. (Ничего не в порядке. Ничего о той гребанной ветке не в порядке, и Лололошка тому живой свидетель. Кацпер бы так хотел оказаться неправым здесь) – Какой-то ты совсем нерадостный, – осторожно комментирует он. – Что-то случилось перед процедурой? Лололошка вздрагивает, и это уже больше похоже на должную реакцию. Нормально ли испытывать облегчение? – Почему мы используем язык, в котором грамматически есть время? – заплетающимся языком интересуется Ло невпопад. Он тут же тушуется под насмешливым взглядом Кацпера, хотя это достаточно внезапно, чтоб подавиться воздухом – как будто бы смещает все извилины вбок наискось. На этот вопрос не предусмотрено ответа, и Кацпер хихикает и бормочет: – Другого не придумали, знаешь ли. Что-то не так. Но это разряжает обстановку достаточно, чтобы разогнать дурные мысли хоть чуть-чуть. А следующей своей репликой Ло вновь бьёт ниже пояса: – Кацпер, моя Искра... Он сойдёт с ума, задохнётся в священном ужасе рядом с этим новобранцем. Сознание просто натыкается на стенку глухого непонимания, хотя, казалось бы, они в одной лодке теперь. Это раздражающе. И глупо. Кацпер просто не может взять в толк, откуда у Лололошки в голове все ещё есть перспектива, позволяющая ему смотреть назад и хранить сожаления. Нельзя быть таким переживательным. Не когда ты штурмовик. – Расслабься, дружище, – Кацпер старается говорить бодро, словно это может вселить в Ло лишнюю уверенность. – У тебя есть телепортер, она тебе не пригодится. Лололошка не улыбается в ответ. Лололошка отворачивается. Проблемный-проблемный-проблемный. Во имя ровного пути без парадоксов, да кто из них двоих ещё ребенок вообще?! Ни за какие сплетни в Синклите Кацпер бы не променял возможность оказаться другом Лололошки, но это бывает так сложно. Серьезно, это у всех мироходцев психика набекрень или только у сильных? – Ты расстроен? – неловко спрашивает Кацпер. Ну же, поговори со мной хоть раз. Лололошка качает головой: – Я сделал то, что правильно. Он, кажется, действительно верит в свои слова и, кажется, сам этому не рад. Это почти похоже на их разговоры в ветке, – хотя Капцеру тяжело держать воспоминания вместе – даже декорации, его стараниями, такие же. И Лололошка все ещё выглядит как образцовая жертва апокалипсиса. – Слушай, ты мироходец, – Кацпер вытягивает ноги и позволяет себе уставиться в потолок. – Это нормально, если ты потерян. Лололошка под боком немного шевелится – почему-то представляется, как он привычным жестом трет шею – и вздыхает, зачем-то придвигаясь ближе. – Дело не только в этом. Не совсем. Кацпер замирает. Он чувствует, что находится за чертой обычно допустимых Ло откровений, и чертовски боится лишним движением его спугнуть. Он готов слушать. Он готов слушать столь много, сколь ему готовы предоставить. – Я ведь говорил тебе, что у меня с памятью беда, да? – максимально осторожно Кацпер позволяет себе взглянуть – Лололошка смотрит куда-то ему в плечо. Он осторожно кивает, не уверенный в том, насколько вообще заметен этот его жест. Ло замечает и кивает в ответ. – Раньше было хуже. Меня принимали за неосознанного. Самостоятельно перемещаться я не мог, – возможности научиться не было – а каждый новый мир я встречал с пустой головой и одним только именем. Сила, которой позавидовали бы многие, была просто вне моего контроля. Кацперу сложно продираться сквозь слова, – Лололошка все ещё говорит на языке времени – но он улавливает суть. Сочувствие сжимает сердце черными когтями. Ло звучит устало и буднично, и по какой-то причине это больно слышать. За отчаянной честностью, должно быть, прячутся ещё детали – всё кажется куда страшнее отстранённых формулировок. Хочется безмолвно предложить объятия. Кацпер не знает, насколько это уместно. – Я только недавно стал дальше одного мира помнить, – забавно, смысл слова недавно ускользает от меня! – даже не успел толком разобраться, кто я всё-таки такой. Искру впервые смог использовать уже после конца времени. Наверное, мне просто обидно – мне так и не довелось выяснить, на что я способен, у меня так и не вышло насладиться преимуществами силы, которую все вокруг так хвалили. А теперь я здесь, и ничего из этого больше не имеет значения. Сама моя природа не имеет значения. Он молчит пару секунд, но стоит Кацперу открыть рот, чтоб ответить что-то глупое-утешающее, жёстко заканчивает: – Я не имею значения. Никогда не имел. Кацпер хмурится и с изумлением осознает, что почти готов заплакать. Это – вау – правда ощущается чертовски несправедливо. Чисто по-человечески, разумеется, так-то он конечно знает, что цель Организации должна быть выше любых переживаний. Одно дело игнорировать собственные печали. Другое – видеть, как перед тобой обнажают изнанку и понимать, что делает бездушная система с индивидуализмом. Это нормально. Идеалы Организации оправданы. ...Это все ещё больно. – Твои попытки избежать отвязки имеют больше смысла, чем я думал, – Кацпер проводит рукой по волосам и тоже неловко прячет глаза. – Это одна из причин, да. Эгоистично, не так ли? – Лололошка пожимает плечами. Он не выглядит так, будто ему легче от разговора, а Кацпер совершенно не знает, чем помочь. Это он ведь обещал, что после отвязки станет лучше, он убедил в этом Лололошку. Виноват ли он? Нет. Нет-нет, конечно не виноват. Все равно в груди расцветает гадкое липкое чувство стыда. – Я не считаю это эгоистичным, – зачем-то говорит Кацпер. – В смысле, мне это кажется довольно оправданным. Трудно поставить себя на твое место, но я вполне могу вообразить, почему так. Конечно. Его ведь забрали ребенком. Лололошка, похоже, кусает щеку изнутри и зажимается. Это не хорошо. А метры, выделенные на передышку, почти остаются позади, и это не помогает все исправить. Ничто не поможет все исправить, внезапно понимает Кацпер. Вселенная так сломана. Лололошка словно теряет с каждым ударом колес о рельсы волю к борьбе, и это совсем-совсем не похоже на глупого привязанного из дурацкой неправильной ветки. Как будто рутина приравнивается к бессмысленному. В рамках бесконечностей? Возможно. Кто-то все равно должен делать это. – Нет, – Кацпер усилием воли возвращается к началу разговора. – Нет, это не отходняк, Ло. Мне жаль. Его слова не находят яркого отклика – только тихое согласие. Как же Кацпер надеется, что «напарничек» привыкнет и сбросит с себя это жуткое оцепенение. Это не то, чего он ожидал. Совсем. И Лололошка, должно быть, не рассказал даже четверти всего, что его гложет – у него ничего толком не рассказывать как будто фишка. Внезапно идея о вечности бок о бок не кажется хорошей. Синклит это в конце концов цикличный путь в никуда, да? – Отдыхай, – Кацпер вздыхает и встаёт. – У тебя есть ещё отрезок пути, выделенный на отдых. Внутри настойчиво бьётся чувство, что он ничего не узнал и не добился. Разочарование оседает горечью на языке, но Кацпер гонит его прочь – ради друга. Лололошка даже не прощается, и его нельзя в этом винить.