Лимб

Лимб — состояние или место пребывания не попавших в рай душ, не являющееся адом или чистилищем. Безвременье и безпространство.

***

Они находят старую базу Лиги. Ожидая увидеть что-то угрожающее, остатки про-героев отправляются на исследование всем скопом. Но база абсолютно пуста и безобидна. Сотни квадратных метров холода и пустоты. Проходит минут двадцать, прежде чем им удается обнаружить признаки жизни на складе. Когда-то бывшей здесь жизни. В комнате вещи разложены аккуратно. Комплекты рубашек и штанов, несколько галстуков. На столе, напоминающем туалетный столик в актерских гримерках, перед зеркалом разложены колоды игральных карт с разнообразными орнаментами и анималистическими изображениями на рубашках. Двое героев остаются исследовать комнату Мистера Компресса. Там действительно есть над чем поразмыслить. Не такой псих, как вся Лига, но человек, явно что-то потерявший. Он выделялся не только своим контрастным приличным внешним видом, но и сдержанным учтивым поведением. Оно не было напускным. Оно не было тем, что обычно происходило перед срывом у Шигараки или Даби. Ястреб едва заинтересованно водит глазами по гладким бетонным стенам здания. — Может, это все-таки парковка? — болтает, лишь бы что-то сотрясало воздух. Сотриголова косит на него глаз. Ястреб удерживает на лице кривую улыбку какое-то время, но по итогу тяжело вздыхает. Война закончилась победой героев по большей части благодаря новому поколению. Даже сколько-то обидно — некоторые звезды про-героев едва успели вспыхнуть, а их уже затмили студенты. Война закончилась тотальным разгромом Фронта. Полным истреблением Лиги. Правительство и Тартар, конечно, мечтали поймать злодеев, чтобы позже разузнать все об их мотивах, их картине мира. Чтобы залатать трещину, разломившую общество. Но “пока есть герои, будут и злодеи. Невозможно сделать так, чтобы счастлив был каждый." Собрания Фронта порой иррационально отзываются в памяти Ястреба чем-то теплым. Там, под землей, в просторных залах особняка Гунга, злодеи… улыбались. Это напоминало корпоративы, какие устраивают геройские агентства на Рождество. Да и по своей сути было тем же, только с иной публикой. Закуски, яркие речи, хлопки по спине и полуобъятия – это было такой непривычной для них реальностью. Всю свою жизнь они скрывались, бежали и мешали себя с грязью. Горели в огне своей ненависти и зависти. А Фронт подарил им надежду. Дал дом, право слова и возможность быть услышанными. Война — не решение. Но то, что она случилась, было закономерно. Общество, наводненное героями и задохнувшееся в идеях моральности, треснуло. Парковко-склад-или-где-они-вообще гудит слоняющимся по ней холодным ветром. Вместе с его порывами рвутся вперед полы куртки Ястреба и его взгляд. Далеко впереди по коридору виднеется дверь. Полностью черная и, кажется, съехавшая с петель. Ястреб на этом парковко-складе впервые, но почему-то уже чувствует что-то знакомое и правильное за той дверью. Он недовольно вздыхает и покусывает губы, прекрасно понимая, что именно его туда так тянет. Он не ошибается. Вблизи дверь выглядит потрепанной. Обугленная и закоптившаяся, она действительно сорвана с петель – висит лишь на верхних и опасно покачивается от дурного ветра. Сотриголова смотрит на нее нахмурившись и брезгливо скривив губы. — Давайте я, — суетится Ястреб и тянется к ручке. Айзава его не останавливает. Аккуратно открыв дверь, он прислоняет ее к стене. Проверяет, что она не съедет и случайно не грохнется, оглушив весь склад. Каморка два на пять. Ястребу с первого взгляда даже дыхание спирает — настолько она крошечная, что, кажется, дышать там нечем. Не чулан под лестницей, конечно, но Ястреб невольно задумывается, а нет ли у мальчиков, которые выжили, каких-то фетишей на маленькие замкнутые пространства. С порога до окна напротив где-то два с половиной – три шага. От порога до кровати один шаг. Оконная рама деревянная и тоже обугленная. По боковым стенам врезанные нишевые полки, а на них завал вещей: книги, одежда, бутылки, бинты, какие-то лекарства, бытовая мелочевка. Спина Ястреба вдруг вспыхивает болью. Он прочищает горло и отворачивается, чтобы не скомпрометировать себя перед Сотриголовой, но тому все равно. Айзава равнодушно осматривает помещение и заключает: — Комната Даби. Помимо личных вещей, похоже, ничего интересного. Кейго тяжело вздыхает, застревая взглядом на бутылочке черной краски для волос. Самая стойкая и дешевая со всего масмаркета. У Лиги совсем не было денег. (Ястреб иногда их подкармливал. Заказывал на дом доставку, как если бы собирался отмечать день рождения, а сам нес бесчисленные коробочки в Лигу. Твайс, Тога и Мистер Компресс чуть ли не в ноги ему падали, рассыпаясь в благодарностях. Шигараки и Даби были куда сдержаннее, но от кормежки не отказывались. После такого Даби часто его подкалывал, что, мол, Ястреб стал их мамочкой-наседкой. Кейго возмущено и смущенно хохлился, а Тога с Твайсом лихо подхватывали шутку и, хихикая, только так и продолжали его звать). — В любом случае нужно здесь все перебрать. Никогда не известно, что можно найти в личном мусоре злодеев. На последних словах Сотриголова едва заметно мнется. Война размягчила его, в плохом смысле слова. Прятать эмоции теперь получалось у него с трудом. “Личный мусор” и правда выражение хлесткое. Особенно ярко Ястреб отмечает это, когда замечает парочку книг, что дарил Даби он. Новые, в глянцевых обложках, едва вышедший из типографии тираж. Ястреб проводил часы в соцсетях и на литературных сайтах, выискивая что-то, что срезонировало бы с Даби. Тот был ужасно привередливым читателем. К этому “личному мусору” Даби едва успел прикоснуться. Кейго берет книгу в руки, открывает на заложенной странице. (В качестве закладки тут инструкция от той же краски для волос. Губы едва трогает улыбка.) Даби остановился на 37 странице. Мило, что он вообще за неё взялся. Когда они общались о литературе, Даби не унимался и доканывал Ястреба тем, что тот ничего серьезней манги с жанрами “психология” не читал. Он был не слишком далек от правды — у Кейго едва хватало времени принять душ и что-то пожевать после смены, не то, чтобы приниматься за книги. — Стоит сообщить Старателю. Наверняка он захочет тут повозиться. Кейго вздрагивает, моментально представляя, как Тодороки зайдет в эту комнату и едва сможет развернуться. Он слишком высокий, широкий и огромный для этой каморки. Да и будь это на пару месяцев раньше, Кейго и сам бы здесь не уместился. Но теперь у него нет крыльев. Его личная трагедия стала пропуском за кулисы чужих жизней и чужих трагедий. Представляет, как Тодороки будут перебирать книги и одежду дрожащими руками. Молча плакать, находя что-то внезапное, вроде листочка с рукописными заметками или заношенной одежды. После прикосновений Старателя эти вещи перестанут принадлежать Даби. Его запах, фантомные прикосновения и ощущение присутствия растают. — Можно лучше я?! — Ястреб дергается и чуть ли не вскрикивает. Тут же жалеет о своей несдержанности. Хотя Айзаву она ничуть не удивляет. Сотриголова спокойно смотрит на его сжавшуюся челюсть и заходившие желваки. С каким-то безграничным пониманием. Сочувствием словно даже. Кейго сглатывает в нервном ожидании. В Комиссии учили не верить ничему — ни выражению лица, ни словам. — Хорошо, — Сотриголова подходит к нему и кладет ладонь на плечо. — Я не в курсе подробностей, но могу понять твои эмоции. Мой друг… тоже оказался злодеем. Не по собственной воле, правда, но моё сердце тоже разрывается. Ястреб истерично фыркает на такие откровения. Он не привык слышать о чувствах или говорить о них. Его переживания — только его проблемы и только его дело. Никто в окружении не может и не должен о них догадываться. — Не торопись, у нас есть время, — Айзава сжимает его плечо и вздыхает. — Увидимся снаружи, — бросает он Ястребу в спину и уходит. Кейго ещё долго вслушивается в стук его ботинок, пока звук не растворяется в недрах парковко-склада. Отмирает. Хочет встрепенуться, но бескрылую спину лишь прошивает болью. Даби незримо касается его под лопатками и подталкивает, мол: “Приступай. Раскопай в этом барахле что-то полезное.” И первые пару минут у Кейго и впрямь такие мысли — для чего ещё он остался, если не для поиска улик? Но спустя сколько-то ускользнувших из пальцев минут до него доходит — одна мысль о том, чтобы покинуть сейчас комнату Даби звучит для него дико. Эти вещи — все, что осталось от Даби. Все прочие штаб-квартиры Лиги уже давно накрыли. Эта – самая удаленная от центра и места бойни. До нее только добрались. А на днях Кейго перерыл все у себя дома. Как он пытался оправдаться — в приступе тревожного ОКР. На деле же он бессознательно искал вещи, оставленные Даби. Хоть что-то. Забытую футболку или комплект медицинских игл, которыми он зашивал разошедшуюся плоть. Парочку помятых закоптившихся купюр или специально подсунутую пачку сигарет в качестве заначки на временном месте жительства. Поиски его успехом не увенчались — в его квартире Даби не оставил ни следа. В тот вечер Кейго чувствовал себя таким же пустым и потерянным, как в больнице, когда открыл глаза после битвы и осознал, что на его спине больше нет крыльев. Даби не оставил для него ничего, кроме пустоты, воспоминаний и вопросов с формулировкой “А вдруг…” без ответов. Ястреб вздыхает и запрокидывает голову. Трет глаза руками. Надо собраться. Он же профессионал. Надо взять себя в руки и выполнить свою работу – его учили этому с детства. Больше он ничего не умеет. Больше он ни на что не способен. И проблема, наверно, не до конца в нем самом. Виноват развалившийся на осколки мир. Канувшая в лету Комиссия. Разоренная и до смерти перепуганная Япония. Общество, где не осталось ни героев, ни злодеев. Всё смешалось. Герой №1 – тиран. Злодей №2 – дитя жестокого обращения родителей. Такова новая реальность – треснувшая и осыпавшаяся зеркальными стекляшками. О неровные осколки легко поранить пальцы. Пташке, вот, подрезало крылышки. На узкой односпальной кровати продавленный матрац желтоватого оттенка и огромная мягкая подушка. Наволочка на ней запачкана черным – судя по всему, это краска с волос. Про постельное белье в этой комнате не слышали – мятое одеяло валяется в ногах тоже без пододеяльника. Кейго осторожно присаживается на край кровати. Он отчего-то стесняется так, будто Даби его взаправду пригласил к себе в гости, а Кейго – подросток из американского ромкома, потеющий и проглотивший язык от страха в комнате своего возлюбленного. С нового ракурса комната смотрится иначе. В ней будто появляется больше воздуха, а потолки ползут выше. — И все-таки парковка… — задумчиво бубнит Кейго, обводя взглядом стены высотой под три метра. Под потолком в углах темные пятна. Видимо, он подтекал от дождя. Хорошо еще, что не образовалось плесени. Даби очень повезло с его огненной причудой – он не давал воздуху оставаться влажным и спас себя от пневмонии. “А толку то?” — дергает внутри. — “Где он теперь без твоей пневмонии?” Кейго прикусывает губу и ежится. — Повезло с причудой? Вот уж умора, Птенчик. Кейго кажется, будто он слышит его голос. — Сейчас такая причуда нужна разве что сигареты поджигать. Воспоминание в голове всплывает четкое и яркое, накатывает волной и накрывает с головой. Кейго ему не сопротивляется.

***

Даби щелкает пальцами и ногтями высекает искры. Забавный трюк. Он поджигает сигарету, неглубоко затягивается и тут же смотрит на Ястреба. На его лице не появляется каких-то особенных эмоций, и Даби недоверчиво хмурится. — Это уже вторая подаренная мне пачка сигарет. Он выдыхает дым, и ночной ветер тут же уносит сизые клубы прочь с крыши многоэтажки. — Хоть я и говорил, что у меня нет зависимости… — Даби склоняется к перилам и укладывает на них руки. Затягивается снова, не отводя глаз от Ястреба. — Я теперь ассоциируюсь у тебя с курением? — Возможно, — жмет плечами герой. — Тебе же противны сигареты, — гнет бровь Даби. — И я теперь тоже? Играется. Очередная проверка на преданность Лиге, правила которой знает только Даби. Потому что сам эти правила придумывает по ходу пьесы – сам отменяет, сам дает штрафы или прощает промахи. Системы нет – есть лишь его настроение. Так что от ответов Ястреба в действительности мало что зависит. Это расслабляет. Можно не врать хотя бы в подобных вопросах. — Я не люблю сигаретный дым и запах, но ничего негативного к тебе по этому поводу не испытываю. Оно просто есть. Даби в ответ лишь кривит губы и усмехается. Наконец отворачивается, ложится на перила и тоже смотри вниз на мерцающий огнями мирный город. Ястреб уже два месяца пытается проникнуть в Лигу, но пока успехов не добился. Продвинулся он разве что вверх: из подвалов и заброшенных складов они с Даби стали видеться на улицах в неблагополучных районах, в заброшенных недостроенных домах или на крышах многоэтажек. Такие свидания проходили у них раза по три в неделю, и для Ястреба было настоящей загадкой, чего Даби ими добивается. Он не задает провокационных вопросов, не выпытывает информацию, не дает распоряжений. Они просто встречаются и, по ситуации, молча гуляют. Даби курит, а Ястреб созерцает виды. От Комиссии Ястребу достается по шее, от Даби – мерзким сигаретным дымом в лицо. Ястребу и правда противны сигареты — их курил отец. А все, что связно с домом Таками — противно. Мелкий, несчастный, озлобленный злодей находил утешение в табачных палочках, бутылках с градусом и рукоприкладстве. Противно. И сигаретное дыхание, и севший голос, и густые сплевывания слюны после – тоже противны. Пропахшая гарью куртка и волосы, пахнущие ненатуральной отдушкой пальцы. Даби плевать, какие сигареты курить: он ворует их у гражданских, находит полупустые пачки в мусорках, стреляет у дрожащих от страха подростков (и беззаботно треплет по голове на прощание, забрав лишь одну сигарету). Даби – падальщик, как и любой другой злодей. Берет все, что криво лежит. Ест то, что не доели. Спит там, откуда сбежали. — Зря ты так, – фыркает Даби, и Ястреб недоумевающе поворачивается к нему. – Они ведь здоровье губят, а ты меня ими задариваешь, – капризно тянет Даби и криво улыбается. – Не можешь дождаться, когда я сдохну? Ястреб кривит лицо. Он устал от этих манипуляций. Еще больше он устал от того, что это стиль общения Даби. А еще больше – от смены, длящейся уже двадцатый час. Выносливости ему, конечно, не занимать, но даже героям из топа с графиком шесть/один иногда хочется простого человеческого счастья – сходить в душ, лечь в кровать и уснуть. — Меня не особо волнует, как и когда ты откинешься. Правда, лишь с небольшой помаркой – прежде, чем это сделать, Даби должен провести его к Шигараки. — Обидно… – дуется совсем по-детски. Напускно и играючи. — Я думал, ты со мной дружить пытаешься. Даби искренне плевать, что нужно Ястребу. Что нужно Лиге – скорее всего тоже. Сколько бойцов и с каким опытом, какими причудами и связями. Даби не похож на командного игрока. Он словно пьесу смотрит и сам же ее разыгрывает. И прекрасно осознает, что мир – театр, а люди в нём – актёры. Только его это знание ничуть не угнетает. — Я пытаюсь присоединиться к Лиге и наконец-то начать действовать в рамках своих интересов, а не в качестве боевой марионетки. Ястреб тяжело вздыхает и тоже роняет голову на лежащие на перилах руки. Даби смотрит на него с таким выражением, будто понимает – ложь. Будто видит все сплетения нитей на Ястребе – выверенный алгоритм с окнами выбора диалога: “соврать”, “польстить”, “пошутить”, “промолчать”. И ни в одном выборе ни намека на правду. Иллюзия выбора. Про-герой не дает ему добраться до ребенка, завербованного Комиссией. Ребенка, чьё имя Даби еще не выяснил, но прежний адрес откопал. Про-герой заставляет и себя, и его идти по сухому скрипту, разработанному правительством. И от этого Даби только больше нравится его нарушать. — А вот я с тобой подружиться хотел, — фыркает. А Ястреб делает вид, что пропускает мимо ушей. Но Даби то знает, что ещё мгновенье, и он встрепенется перепуганной птицей. — Чего?! — куда-то в истеричные ноты. — Бинго, — хохочет себе под нос Даби. Оборачивается. Одним локтем все еще лежит на перилах, вторую руку упирает в бок. Ноги тоже скрещивает. Стоит открытый, на манер дешевой пьяной проститутки. — А что тебя так удивляет? Неужели не заметно было? Вижусь с тобой регулярно, вожу в красивые, романтичные места, часто трапезу вместе делим. Я все тебе намекаю, а ты никак не поймёшь. Ястреб молчит почти минуту, а потом заходится смехом. — “Романтичные… места” — это… те сырые подвалы, в которых по стенам сажа и кровь размазаны? — чуть задыхаясь от смеха, уточняет он. — И они тоже! — с готовностью кивает Даби. — Но лучше оглянись вокруг. Это здание — одно из самых высоких в городе. Я специально выбирал. Думал, Птичке понравится на высоте, поближе к небу. Ястреб сконфуженно фыркает. Даби? Выбирал место, которое понравится ему? Выбирал романтичное место? Что это вообще должно значить? — Птичке и правда тут нравится больше, чем в подвале, – потупив взгляд, бубнит он. Ястребу двадцать один, и ведёт он себя как влюбленная школьница. Позорище. – Дышится проще и вид красивый. Вот только прохладно. В следующий раз подыщи что-то с отоплением. Даби вскидывается и в одну затяжку докуривает сигарету. Щелкает ее с крыши. Ястреб провожает её полет глазами. — Это лишнее. Злодей подходит к нему со спины, и Ястреб инстинктивно, по-птичьи, ежится. — Тем более, сам сказал – у меня причуда полезная. Даби прижимается к нему со спины. Сминает грудью его крылья. Хрящи у основания вздрагивают от непривычного давления и чуть слышно хрустят. Сам Ястреб нахохливается, прячет голову в воротник куртки и прикрывает глаза. Дух захватывает. Злодей так близко. Ястреб спиной чувствует, как вздымается его грудь от дыхания. Как он похрипывает при вдохах, вероятно из-за обожженных внутренних органов. Ястреба кусает куда-то в лопатки, под крыльями. Кусает в щиколотки сзади, вгрызается в сухожилия. Ведет острыми клыками по шее. Даби держит его в своих руках, как птичку в клетке. И Ястреб позволяет. Молча вглядывается в сверкающий внизу город и, удивительно, расслабляется. Ястребу бессмысленно бежать. Даби сожжет его в мгновение ока, при необходимости. Да и Ястребу это особо не за чем – без его рук холодно.

***

Руки Даби сшиты из лоскутов. Выглядят пугающе и даже безобразно. Его пальцы при этом необычайно длинные и аккуратные. Особенно поражают остриженные ногти. Становится интересно, кто в Лиге заведует маникюрным набором. – Нихера не успеваю, – рычит Даби. Ястреб видит, как он хмурится под капюшоном и маской. Как длинные пальцы яростно выстукивают по клавиатуре смартфона. Как надуваются вены на костяшках, когда он злобно запихивает телефон в карман джинсов. – Зайдем ко мне домой. Кое-что забрать надо. – Оу, – Ястреб вскидывает брови, растерянный, как стоит реагировать на такое заявление. – Никаких “Оу”! Меня на очередную зачистку вызывают, а ты сказал, что свободен до вечера. Так что поболтаешься со мной. Ястреб фыркает и жмет плечами. В голове тут же всплывают непрошеные образы квартиры Даби. Голые бетонные стены с ободранными обоями. Кровь, размазанная по половицам. Отодранные невинными жертвами плинтуса. И клетки, подвешенные к потолку. Наверно, что-то в таком духе, как в хоррорах нулевых годов. Злодей заводит Ястреба в неблагополучный, почти бандитский район, открывает дверь подъезда без ключа или домофона и поднимается на третий этаж по темной, пахнущей сыростью лестнице. Саму квартиру, на удивление, отпирает ключом. Внутри тесно и бардак. Возможно, одно – следствие другого. Неизвестно только в каком порядке. – Можешь не разуваться, – бросает Даби, а сам скрывается в недрах квартиры. Ястреб инстинктивно проходит в противоположную сторону. Мозг работает лихорадочно, запоминая маршрут, здание, расположение комнат. Взгляд мечется в поисках подходящего места для какой-нибудь скрытой камеры или прослушки. Установить слежку за злодеем прямо у него дома звучит как идеальный план. Прискорбно, что у Ястреба с собой никакой даже банальной аппаратуры. Даже перо оставлять бесполезно – кроме звуков оно передать ничего не сможет, а “прослушивать” его необходимо в прямом эфире и с как можно меньшего расстояния. Одним словом – бесперспективняк. Проходит, кажется, несколько минут, прежде чем он переключается из режима охотничьей птицы обратно в человеческий. Глаза перестают выискивать удобные дырки в стенах и на потолке, прекращают блюрить окружение. Это немного похоже на паническую атаку своей внезапностью и перенапряжением – эдакий приступ профессионализма. Ястреб оглядывается во вновь незнакомой комнате. Краем глаза мажет по столику с лампой и креслу рядом, разбросанной по полу одежде и пачкам от еды быстрого приготовления. Взгляд приковывает здоровенный книжный шкаф. Он занимает без преувеличения всю стену и совершенно не выглядит заброшенным. Напротив, судя по расположению и состоянию книг, этим местом активно пользуются. Пестрые корешки книг самых разных форматов сливаются для Ястреба в одно цветастое море. Он пробует выхватить знакомые названия или авторов, но занятие довольно бесполезное. Последний раз он держал книгу в руках на подготовительных курсах Комиссии и сейчас едва ли вспомнит, какую именно. В порыве интереса тянет руки к полкам, вытаскивает пару книг наугад и листает. В глаза сразу бросаются заметки на полях: карандаш, черная или синяя ручка. Даби пользовался всем, что попадалось под руку. Подчеркивал цитаты и даже спорил с авторами. В голове мелькает мысль о наличии у злодея высшего филологического образования. Но уползает она так же быстро, гонимая здравомыслием: они почти ровесники, значит университет Даби если и оканчивал, то совсем недавно. В злодейском обществе о нем слышно было еще до вступления в Лигу, лет эдак пять назад. Таймлайны не сходятся, теория отпадает. Тем не менее, отрицать его эрудированность отныне глупо. Ястреб, кажется, обнаруживает целую полку с философией. Потрепанной и зачитанной. Со сломанными корешками и кое-где расслоившимися обложками. Под ней красуется полка с религией. Представление о содержимом черепушки Даби начинает вырисовываться еще более мутными мазками. – Копаешься в моем нижнем белье, пернатый? – раздается из-за спины. Ястреб чуть вздрагивает от неожиданности и оборачивается. Ни в комнате, ни в ее дверном проеме злодея не видно. Так что Ястреб с книгами в руках отправляется на его поиски. — Где ты их вообще берешь? – интересуется, обнаружив Даби посреди не шибко просторной, но светлой и относительно прибранной гостиной. Тот, сидя на корточках, оборачивается и смотрит на него снизу вверх. — Ворую из библиотеки, — жмет плечами. — Серьезно?! — Ага. Ястреб в замешательстве смотрит на обложки поживших жизнь книг. Он понимал, что Даби, которому денег не хватает на еду, не будет тратиться на покупку книг. Но все равно рассчитывал на какую-то более кровожадную историю по их приобретению. Что-то вроде “обчищаю книжные шкафы своих жертв”. — Ты воруешь из публичной библиотеки бесплатные книги. Это типа… не возвращаешь их в срок? — Именно. Беру и не возвращаю вообще, — отзывается злодей, пиная ногой какой-то сверток одежды. Откуда у Даби вообще столько шмоток? Он же всегда в одном и том же… Или у него пятьсот одинаковых белых маек? — Что ж, злодей, какого свет не видывал. Япония сотрясается под натиском, — фыркает герой, облокотившись плечом о дверной косяк. — Зато представь, как смешно будет, когда полиция по следам мелкого воришки книг выйдут на правую руку Лиги Злодеев, — клацает челюстью Даби. — Обхохочешься... — Ястреб кривит губы и чешет затылок. Придя с улицы, Даби скинул толстовку, стащил с лица медицинскую маску и избавился от очков – теперь все это валяется прямо у ног Ястреба, на входе в комнату. Копающийся в вещах Даби похож на крота. Тоже как будто потерялся и тычется носом наугад. На вопрос, а что хоть он ищет, отмахивается. Мол, Птица все равно никак не поможет с раскопками. — А прямо все из библиотеки? — после долгой паузы, показавшейся неловкой, уточняет Ястреб. — Уж больно их много. Даби неопределенно мычит, то ли раздумывая над вопросом, то ли не желая отвечать. Когда Ястреб уже думает, что ответа не получит, Даби вдруг подрывается на ноги, держа перед собой на вытянутых руках черный плащ с заклепками. Тут же широким шагом переступает свои завалы и кивает Ястребу на выход. — И ради этого мы сюда приперлись? — ворчит герой, подгоняемый Даби. Откладывает книги на край столешницы и отправляется к двери. — Естественно. Это элемент моего образа, умник. Как твои очки или наушники. — Мои очки и наушники функциональны! Я под облаками летаю, и там не курорт, между прочим. А твой плащ для чего? Обозначать принадлежность к свингер-комьюнити? Даби игнорирует подколку, почти выпинывает Ястреба за дверь и закрывает ее. Спускаясь по лестнице, возвращается к теме. — На самом деле большинство из буккроссинга. Знаешь, такие полочки в парках или торговых районах? — оборачивается к нему Даби. Ястреб лишь хмурится и машет головой, мол, не видел. Злодей жмет плечами. — Уж там они точно никому не нужны. — Выходит, не такой уж ты и страшный злодей. Даешь бесхозным книжкам дом. — Пожалуй, – хмыкает Даби. — Мой промах. Ястребу хочется закатывать глаза на любые шутки Даби. Вместо этого он тихо посмеивается, признавая свое поражение – искренне смешно. Они молча шагают по незнакомому Ястребу району. Тут узкие улицы, потрескавшиеся или выбитые стекла в витринах, мало машин и много маргиналов. Все взгляды прикованы к Ястребу. Не нужно пытаться забраться в головы этим людям, чтобы понять, о чем они думают: презирают, ненавидят, желают смерти в мучениях. Герой №2 (откровенно говоря, еще нет, но Комиссия обещала выбить ему титул на предстоящем голосовании) и медийная личность. Пожалуй, Ястреба от нападения в спину уберегает только присутствие Даби рядом. Злодеям плевать на последствия. У них на выбор тюрьма или голодная смерть. У №2 из геройского топа на выбор кленовый сироп, клубничный джем и мед к воздушным панкейкам на завтрак. Даже тут несправедливость, не половина на половину, а разброс пошире. Ястреб оборачивается на Правую Руку Лиги Злодеев. Тот накидывает на себя плащ и ерошит волосы, ранее примятые капюшоном толстовки. Его скучающий взгляд блуждает по перекресткам впереди, не выдавая раннего раздражения. Переодевшись в свой злодейский костюм, он будто отключил эмоции. Плевать на внеплановый вызов на зачистку, плевать на надоедливого про-героя под боком. Ястребу становится интересно, как долго Даби тренировал в себе такое. Такое лицо, такое отношение к жизни. А главное – почему. Что побудило его переступить границу “я мог бы стать успешным студентом философского факультета” и превратиться в “сожгу мир до основания, развею пепел с ближайшего холма”. — Хотя ты прав, – вдруг поворачивается к нему Даби и зрачками врезается прямо в Ястреба. Тот от неожиданности снова чуть вздрагивает, моментально ругая себя за рассеянность. Последнее время в компании Даби он стал излишне расслаблен. Потерял концентрацию. А за желание работать и разнюхивать информацию внутренне себя упрекал. Вести себя стал так, будто они с Даби приятели на прогулке. — Надо все-таки переквалифицироваться на библиотеки. Устои в этой стране надо шатать все. Даже никому ненужные. Ястреб кривит бровь в непонимании. Даби же в ответ по-кошачьи улыбается. Только недавно Ястреб научился различать на его необычном лице человеческие эмоции. Изуродованное ожогами, оно сначала казалось недвижимым. Даби был словно фишкой в настолке — фигурка человечка с нарисованным лицом. Но чем больше Ястреб вглядывался, тем более яркие эмоции замечал на лице злодея. Из-за собственной активной мимики Даби часто морщился и хмурился — при движении мышц лица скобы больно елозили, а шрамы тянули. Ему попросту было больно. Так со временем Ястреб понял, что Даби скорее не грозный, а излишне эмоциональный. В какой-то момент Ястреб поймал себя на мысли “красивый”, когда смотрел на ухмыляющегося Даби. Это было особенно внезапно с учетом того, что какой-то месяц назад он пытался не смотреть на него вовсе. За свою геройскую карьеру он уже много чего повидал, но вид ожогов Даби был каким-то особенным. При одном взгляде на его шрамы Ястребу казалось, что он чувствует запах горящей плоти, а на корень языка сыплется пепел. Но было в нем что-то магнетическое. Что-то, что по итогу заставляло хотеть смотреть, не отрываясь. Игра света в сумасшедшей ярко-голубой радужке или солнечные зайчики на скобах и пирсинге. — Воровство из библиотек — это расшатывание устоев? — усмехается Ястреб, с усилием отводя от злодея взгляд. — Разумеется! — театрально экспрессивно всплескивает тот руками и, сделав широкий шаг перед Ястребом, оказывается у другого его плеча. Сам влезает в поле его зрения. “Он хочет, чтобы на него смотрели,” – мысленно делает пометку Ястреб и уже неприкрыто улыбается. — Я расшатываю геройское общество не только у основания, но и по бесполезным перифериям. Даби беззаботно и даже весело закидывает руки за голову и с важным видом вышагивает вперед. Иногда он выглядит как самоуверенный ребенок. Ястреба это веселит и привлекает, хотя по-хорошему должно пугать.

***

В комнате на парковко-складе Кейго находит те самые книги и ту самую толстовку с того самого дня. Вестники из прошлой жизни. Из той, где ничего еще не случилось, и все было впереди. Что стало с той маленькой квартиркой Даби, он знает прекрасно. Комиссия обнесла ее одной из первых еще до начала войны. К счастью, на тот момент, Даби успел из нее исчезнуть, в наследство ищейкам оставив лишь ненужные шмотки и горы мусора. Вся библиотека, на удивление, переехала с ним. Куда – Кейго не знал, но, видимо, на этот парковко-склад. Даби не сообщил ему о своем переезде тогда. Либо не хотел подставлять перед Комиссией, либо не доверял настолько. В любом случае, в этом решении он оказался прав. Чем меньше Кейго знал, тем в большей безопасности находился Даби. Ведь он и без того подпустил Ястреба непростительно близко.

***

Впервые на базу Лиги Злодеев Ястреб попадает по самой неочевидной причине. Даби приглашает его на литературный вечер. С членами самой Лиги Ястреб знакомится еще до этого. С кем-то встречается на вербовках и зачистках, кого-то Даби приглашает на вечерние променады, как и самого героя. Тогу, например, Ястреб слышит и видит практически постоянно, потому что та, с комплексами отвергнутой в семье, вьется за Даби хвостом, как за старшим братом. И если Даби профессионально это игнорирует или на автомате берет под крыло и гладит по голове, Ястреб таким картинам смущается. Его коротит от заботливого и по-доброму дурашливого взаимодействия массовых убийц и террористов между собой. Тем не менее, Ястреб от “вне рабочих активностей” Лиги не отказывается. Литературные вечера – мероприятия очень относительно запланированное. Даби обычно сообщал Лиге, в котором часу будет в гостиной базы и не будет возражать против человеческого общества. А там уже, кто хотел, подтягивался. Тога и Твайс в основном занимались светским чаепитием в самом прямом смысле слова. Они притаскивали неизменный фарфоровый чайник со сколом на носике и дюжину чашек. В комплекте с ними шли плетеные корзинки со сладостями – конфеты, печенья, мармелад – все, что удавалось раздобыть. Мистер Компресс усаживался в ближайшее к дивану кресло и накрывал лицо шляпой. Изредка вставлял комментарии по мере прочтения. Даби заметно любил перебрасываться с ним фразами в такие моменты. Реже всех наведывался Спиннер – он предпочитал проводить время с Шигараки, а лидер на литературных вечерах не появлялся никогда. К слову, он оставался единственным, с кем Ястреб был не знаком в Лиге лично. Глубоко в душе его это даже радовало. Это означало, что миссия затягивается и что ему придется приложить еще больше усилий к окучиванию Даби. А рядом с Даби необъяснимо хотелось быть больше и больше. Наедине с Ястребом он не выглядел неудержимым психопатом. Не источал смертельной опасности одним лишь видом. Он был… нормальным. Обычным. В окружении членов Лиги так и вовсе ничем не выделялся. Ястреб удивился, когда понял, что ему даже не пришлось привыкать к ним. Лига сама спокойно его приняла. Они держали его на острие ножа подколками и неоднозначными выходками, но и это понятно – доверять герою из топа было бы слишком безрассудно даже для них. Но словами Ястреба было не пронять, а ножички Тоги у горла или недовольное шипение Спиннера стали слишком привычной частью их общения уже очень скоро. Он находил о чем поболтать с каждым, даже с тем же вечно хмурым Спиннером. Мутационные причуды, как его крылья или облик пресмыкающегося, были относительно редки, потому пообщаться с представителем, грубо говоря, своего же вида, было удачей. Так через несколько недель Ястребу стали прилетать смс-ки от Даби из серии: “Тога просит такой-то журнал” или “Притащи арахис на всех сегодня”. Ястреб был не в состоянии сдержать ухмылки от осознания, что превратился чуть ли не в вожатого в детском лагере. Крылатый человек-праздник. Так и сейчас, сидя в кресле в дальнем углу зала, Ястреб краем уха слушает чтение Даби и наблюдает за игрой Твайса и Тоги в карты, что он притащил сегодня. Повскрывав гача-карточки, они уже успели почти подраться, кому какая достанется. Общим советом самую уродливую, по их мнению, вручили Даби, как самому нудному из присутствующих. Тот, скривив губы, запихнул карту в книгу вместо закладки. А пока читал, неосознанно вертел ее в руках, водя подушечками пальцев по граням. — “И, вскричав громким голосом, сказал: что Тебе до меня, Иисус, Сын Бога Всевышнего? заклинаю Тебя Богом, не мучь меня!” Из-за столика с карточной баталией слышится тихое рычание. Ястреб заинтересованно вглядывается в складки на бровях и челюсти маски Твайса. Он сжимает кулак и с досадой трясет его. Тога, по-видимому, обыгрывающая его, высовывает язык, на что Твайс начинает еще более недовольно сопеть. Они стараются не издавать звуков, потому что на литературных вечерах действует правило игры в молчанку. Персональное, для них двоих. Разумеется, они уже ни раз со своим заданием не справлялись. Даби же бесстрастно продолжает читать, кажется, утонув в тексте и не замечая ничего вокруг. Не удивительно, с учетом религиозного содержания и стиля изложения, имеющего гипнотический эффект. — “Ибо Иисус сказал ему: выйди, дух нечистый, из сего человека. И спросил его: как тебе имя? И он сказал в ответ: легион имя мне, потому что нас много. И много просили Его, чтобы не высылал их вон из страны той.” Хлопнув карты по столу, Твайс вскакивает. В один прыжок оказывается на подлокотнике дивана и выдергивает из чужих рук книгу. Даби едва успевает увернуться, когда Твайс спрыгивает на подушки. — Тога-чан, ты слышала?!!!! — Твайс вертит в руках книгу, заметив, что держит ее вверх ногами. — Легион! Имя мне — легион, потому что нас много! — он трясет книгой на вытянутых руках, почти прыгая от восторга. — Тога-чан, тут про меня!! Ястреб замечает, как Тога по-лисьи морщит нос и хихикает, подперев щеку рукой. Даби, путаясь под ногами взбудораженного Твайса, зло рычит и пытается спихнуть его с дивана. Кейго, наблюдая эту сцену, тоже не может сдержать улыбки и тихо посмеивается. Не знает, кто веселит его больше — привычно придурковатый Джин или точно так же привычно оскалившийся Даби. Кажется, оба. И на душе штиль. Спокойно, светло, беззаботно. Ястреб не в Лиге Злодеев, нет — он на дружеских посиделках после тяжелой затяжной рабочей недели.

***

Но после окончания блаженных выходных, которых у Ястреба и без того в единственном экземпляре, неизбежно наступает рабочая неделя. Ястреб спокойно и даже расслабленно вплывает в главный офис Комиссии с распечатанным отчетом по Лиге. С легкой улыбкой на губах и руками в карманах источает безмятежность. Госпожа Президент принимает из его рук бумаги, пробегается взглядом и тут же поднимает глаза на Ястреба. — Что это? — Отчет по Лиге Злодеев за прошедшую неделю, — чуть замявшись, но по-прежнему спокойно отвечает он. — Это то же самое, что ты присылал в субботу вечером. “В четыре утра воскресенья, если быть точнее,” — думает про себя Ястреб, но вслух отвечает лишь: — Так точно. — Мне это не интересно. Ястреб хмурится и чуть наклоняет голову к плечу. В стенах Комиссии много болтать не принято. Зато вполне в порядке вещей общаться взглядами. Сверлить дыры во лбах своих агентов. Президент выдерживает долгую паузу и с нечитаемым выражением лица сообщает: — Нужны результаты. Ястреб вздыхает и отводит глаза. Крылья чуть дергаются, выдавая напряжение и легкое раздражение. — Я понимаю, — он с готовностью кивает, как если бы был искренне согласен. — Я работаю над этим. Надо немного подождать. — Это не интересно, — почти перебивает Президент. – Ждём результатов. Свободен, Таками, — она больше не смотрит на него. Притягивает к себе стопку бумаг с края стола и склоняется к ним, хмурясь. Она назвала его по фамилии. Крайне дурной знак. У Кейго спирает в горле. — Простите, но … Он почти рычит сквозь зубы. Понимает, что последует за тем решением, что он принял, но не отступает. — Я уже восемь месяцев шляюсь по заплесневелым заброшкам и оплеванным подворотням! Не быстро, но прогресс есть! Я побывал на базе Лиги, я знаком лично с каждым, кроме Шигараки Томуры. Я могу составить досье о причудах и привычках в повседневной жизни каждого из них! Они принимают меня за своего! Я… — Да хоть восемь лет! — Президент хлопает ладонью по столу так громко, что Кейго вздрагивает. Ее голос, тем не менее, не поднимается ни на октаву. Она встает с кресла и упирается кулаками в стол, смотрит на него тяжелым взглядом. — Мне абсолютно все равно, сколько времени ты на это тратишь. И мне глубоко плевать на личность каждого из тех злодеев. На кону стоит безопасность гражданского населения всей Японии. Она переводит дыхание и выпрямляется. Кейго от ее тирады сжимается. Не только внутри, но и снаружи — приопускает крылья и неосознанно пытается спрятать их за спину. Он всегда делал так в детстве, когда отец начинал ругаться — рефлекс на малейшее недовольство кого-то, кто имеет над тобой власть. — Пока нет результатов, считай, ничего ты не делаешь, — заключает она. Ястреба клинит. Останавливает работу операционной системы. Перегревает шестеренки. “Ничего не делаешь.” Кейго хочется злобно усмехнуться ей в лицо и позагибать пальцы на то, на скольких зачистках, вербовках и собраниях он был. Перечислить все геройские агентства, членов которых он лично скручивал и ставил на колени перед Даби. Наизусть пересказать все местоположения и маршруты злодейских убежищ. Но он не имеет права. В этом здании и в этой организации Ястреб имеет лишь право отчитываться за выполненную работу и извиняться за невыполненную. — Жестоко… — срывается почти претензионное у него. Он тут же прикусывает язык, но поздно. Президент медленно приподнимает брови. — А ты думал, мы тут в шпионскую войнушку играем? Она не шутит. Человек её профессии и склада характера на такое не способен. Она искренне удивлена, что Ястреб реагирует. Выдает эмоции на то, что было для него обыденностью с детства. — Проваливай, Кейго. И чтобы в следующем отчете у меня была дата атаки и все их контрольные пункты. Ястреба коротит. Президент всегда соблюдает субординацию, общается холодно и бесстрастно. Нужно очень постараться, чтобы вывести её из себя. И у Ястреба это получилось. Он выходит из кабинета и направляется к лифтам, головой оставаясь где-то далеко. В прострации или зазеркалье, возможно, лимбе — не так важно, какое дать этому название. Жмёт кнопку лобби и, стоит дверям закрыться, рывком садится на корточки. Хватается за голову и накрывает себя крыльями. Закрыть. Спрятать. Защитить. Сохранить остатки самообладания, разума и терпения, что ещё остались в Ястребе. Задушить Кейго Таками и спрятать труп в погреб, завесить дверь плакатом с сияющей надписью “Самый юный герой Топа. Спаситель Японии. Надежда будущего.” Директор права — он заигрался. Он потерялся. Он абсолютно забыл, кем он был, кто он сейчас и зачем все это было нужно. По какой причине прицепился к Даби. Упустил из виду, что всё происходящее — не клуб по интересам и не общество “меня не принимает социум, помогите, хочу с кем-то дружить”. А миссия. Ястреб на ебучей миссии по вторжению в центр вражеского логова. Он двойной агент. Главная крыса современного общества Японии. С недавних пор Лига притихла. И явно неспроста. Она перестала устраивать показательные выступления с террористическими актами и спряталась в подпол. Но Кейго видел их — уставших, измученных вечными прятками от героев и общественности. Погрязших в собственных головах. Захлебнувшихся в собственных травмах и проблемах. Кейго было откровенно страшно что-то разведывать. Ведь чем больше он знает, чем больше приближается к злодеям, тем беспощаднее будут последствия. Предав их, Ястреб не просто удостоится смерти, нет. Каждый из них возжелает для него более изощренную пытку. Но перспектива собственной смерти пугала его меньше, чем столкновение с разочарованным взглядом Даби. Это откровение далось ему слишком легко и скоро, чтобы пытаться отрицать. Даби, пустившего его в свою квартиру, в штаб Лиги, к себе в теплые объятия на крышах небоскребов. Это было бы неправильно. Это уже не дезертирство из Лиги и не военное преступление — это уже по-человечески гнилой поступок. И дело даже не в привязанности. Кейго с детства не умел испытывать привязанность. Потеряв отца, а потом и мать, он не почувствовал ничего. Ни сожаления, ни вины, ни радости, ни облегчения. Ничего. Заботился он о матери больше интуитивно, и помимо тупого “кроме меня у нее никого нет” в нем ничего не шевелилось. Он оплачивает ее больничные расходы, аренду, коммуналку. При этом не знает ни её психиатрического диагноза, ни предпочтений в еде. С Даби что-то иное. Будто впервые в мире Кейго появился кто-то настоящий. Не функция, не образ, не “наставник”, “герой”, “противник”, “начальник”, а реальный человек. У Даби были привычки в еде и любимые фильмы. Даби хрустел пальцами и часто разминал шею. Даби бросался подколками и аккуратно почесывал его крылья у основания. Даби был достижимым, близким. Ястреб впивается ногтями в скальп и стонет истерично. Работа. Спасение Японии. Долг перед народом. Все это никак не может существовать в одной вселенной с его позитивными, нежными чувствами к Даби. Его чувства не могут существовать в одной вселенной с его работой. (Таками Кейго и Ястреб в одной вселенной существовать не могут.) Лифт пиликает, прибыв в лобби. Ястреб вскакивает на ноги, расправляет крылья, с прямой спиной выходит. В холле здоровается и беззаботно болтает с несколькими коллегами. О нелетной погоде, о скором голосовании по геройскому рейтингу. Прихватывает парочку канапе со столика у выхода и выскальзывает из здания Комиссии. Вспархивает в небо. На мгновение ему кажется, что он вот-вот рухнет, но он взмахивает крыльями еще раз и поднимается выше. Как и всегда. В этот день он ловит десяток мелких злодеев-карманников и магазинных воришек, на которых закрывал глаза раньше, ведь знал — они не угроза. Незачем прессовать и так задавленный со всех сторон слой общества. А сегодня, нет, работа. Ястреб на службе. Ястреб бдит, защищает Японию. Ястреб ни в коем случае не симпатизирует Лиге Злодеев глубоко на подкорках души. Ястреб профессиональный герой до кончиков пальцев. Адепт морали и морализма. Ястреб лезет Даби в штаны. Вернее, в тот вечер Ястреб пытается залезть Даби в штаны. Вытащить информацию через постель. Ведь что сложного? Ради миссии ему приходилось делать вещи и похуже, а Даби явно не неженка — его не обидит (ну или не особо сильно удивит), когда выяснится, что действовал Ястреб не из душевного порыва, а из холодного расчета. В тот вечер он затаскивает Даби в квартиру. Целует горячо и влажно. Шепчет на ухо пошло. Толкает в кровать. Сам валится сверху. И, когда Даби стягивает с него ремень, застывает. Паникует. Больше не может шевельнуться. Выдавить улыбку и пошлый смешок. Не может вдохнуть. Смотрит перед собой и не видит. В тот вечер Даби тянет его на себя, кладет голову к себе на грудь и крепко обнимает. Накрывает их обоих с головой одеялом и молча вытирает слезы с его щек. Кейго кусает губы и всхлипывает, боясь сболтнуть лишнего. Кейго плачет впервые за десять — может, пятнадцать — лет жизни. Ревёт в голос. А Даби, похоже, ничуть не удивившись, прижимает его к себе. Целует в макушку. И Кейго рвёт с новой силой. Он скребёт пальцами по голой груди Даби, оставляя за собой кровавые бороздки. Он цепляется волосами за его скобы. Пускает на него слюни с соплями. Бьётся в истерике. Орёт, что он не хотел. Что ему стыдно. Что ему страшно. Что его казнят, если он провалит миссию. Что всю Лигу переловят по одному и запрут в Тартаре. Что папа в детстве кричал и бил, когда был пьяный, и маму насиловал, даже когда был трезвый. Что проверкой для вступления в Комиссию было убийство — ребёнку поручили лишить жизни человека. Кейго смотрел в его глаза, наполненные слезами, а сам заплакать не мог. И подумать не мог. И он сделал. Он убил. Потому что ему так сказали. Кейго кричит, что сошёл с ума. Ещё тогда в детстве. А Даби проводит рукой по его щеке, стирая слезы, выдыхает ему в макушку и говорит: “нет, ты нормальный. Настолько же, насколько и я”. Кейго поднимает голову и смотрит на него. В его невозможные глаза. Спокойные. Понимающие. Принимающие. Всхлипывает и целует. Медленно, не торопясь. С горечью на языке, с горящими легкими, с невысказанными годами травмами, с невыплаканными тысячелетиями слезами. Целует мягко, тепло. И Даби отвечает. Гладит его, вплетая пальцы в волосы. Ногтями аккуратно почесывает у основания крыльев. Держит за плечи так легко и осторожно, будто боится сломать. Словно Ястреб в его руках — фарфоровая статуэтка. А Даби — разбойник, нашедший сокровище. Кейго всхлипывает почти весело от этой мысли. Хихикает почти истерично куда-то в поцелуй. Чувствует, как Даби отстраняется, проведя ладонью по его скуле, и смотрит на него внимательно. Просто это смешно. Ястреб совсем не фарфоровая статуэтка, не та изящная балерина с полок антикварных лавок. Ястреб крепкий. Сильный. Сбитый. Он ни раз пробивал собственным телом стены зданий, укрывал собой гражданских от падающих обломков, терпел пытки. Эта история с “боюсь сломать” совсем не про него. И почему только так хочется выть от этого? От того, что не про него. Ястреб твердит, что он в порядке. Что он сильный. Что он никогда не был целым, и это нормально. Он всегда был мешаниной из осколков, слепленной вместе чем-то холодным и липким. Ястреба нельзя ни разгрызть, ни проглотить — он своей консистенцией за горло цепляется и застревает. Ястреба переварить невозможно. Только так он выжил. Ястреб не сломанный — он изначально бракованный и неправильный. У него язык заплетается, мысли одна другую сбивают, слёзы в одну реку сливаются. А Даби, похоже, как всегда, на его слова плевать. Для Даби он прозрачный. Понятный. Чистый. И это разрушает. Потому что спасение в геройском мире пришло к Таками Кейго совсем не с той стороны. А с изнанки.

***

Они становятся значительно ближе, и атмосфера расслабляется. Для Кейго это удивительно, ведь теперь Даби знает слишком много, чтобы оставлять его в живых. Знает о миссии, о Комиссии и о конечной цели — холодные стены Тартара для каждого члена Лиги. И что еще более удивительно — Даби молчит. Он не обсуждает это ни с ним, ни с Лигой. И это начинает заводить. Не в том плане, что теперь Кейго не может сдержать мысли и тело в узде при виде Даби, а в том, что он как будто бы становится…свободен? Конфиденциальные данные были надрезаны ножичком его истерики и разлетелись Даби прямо под ноги, но злодей наступил на них не глядя. Даже не потоптался мстительно. Он все так же смотрел Кейго в глаза чуть хитро и насмешливо, и видел перед собой все то же — его Пташку. Кейго чуть мнется от этой мысли. Для Даби он словно никогда не был про-героем или потенциальным двойным агентом, дополнительной боевой мощью. Даби смотрел на Кейго и видел там что-то своё. Чего о себе сам Кейго, может, и не знал. Проходит около месяца с выговора в Комиссии. По ощущениям, это одновременно и пол вечности, и пару дней. Кейго затягивает в трясину. Дни мажутся в один, ночи расщепляются на множество. Он то на патруле, то дома перед телевизором. То получает по ребрам от особо опасного злодея, то путается в одеяле в попытках отбиться от щекочущих его рук Даби. Буднями и рутиной не назовешь, потому что Ястреб прекрасно осознаёт, что в один момент оно закончится. Закончится печатью Комиссии на подписанном приказе об атаке на Паранормальный Фронт. Но пока Ястреба экстренно не вызывают в штаб, он позволяет себе ненадолго утонуть в иллюзии нормальной жизни — работа, ужин, вечер вместе, поцелуи перед сном. Иногда случается что-то наподобие свиданий — Даби так саркастично называет их прогулки. Им все еще надо светиться где-то, помимо квартиры Кейго — как за Ястребом, так и за Даби следят откуда-то из тени. Правая рука Фронта и Топ-Герой работают под несколькими слоями прикрытия: 1) от общества; 2) попарно от Комиссии и Фронта; 3) друг от друга. От сверх-сверх секретности порой начинает кружиться голова. Поэтому Даби тащит Ястреба на крыши. Происходит это действительно часто. Крыши, смотровые площадки или недостроенные многоэтажки. Места на высоте, откуда город как на ладони. Ястреб, к своему стыду, замечает закономерность довольно нескоро. Даби наблюдает за людьми, за шумным городом. Резвящиеся хохочущие дети. Обнимающие друг друга за шеи подростки. Семьи на шоппинге с кучами пакетов и уставшими улыбками. Только задним числом, сидя на продавленном матрасе на парковко-складе, Кейго понимает: Даби смотрел на жизнь, которой у него никогда не было. Которую у него отобрали. И не понятно (и отныне никогда не будет) — смотрел он с завистью, гневом или благоговением. — Иногда я думаю, что может не стоит сжигать их всех, — усмехается Даби, и Кейго не слышит ничего серьёзного в его голосе. Только насмешку и привкус горечи, которую сам Даби прячет в уже второй за вечер сигарете. Перед ним Даби играет в злодея. Играет в высокопарные театральные речи. Ястреб — его единственный зритель в партере сегодня. А играть перед другим актёром немного странно. Они смотрят друг другу в глаза с замешательством и усталостью. С едва-читаемым “может ну нахер, это все?!”. Кейго кривит губы в неловкой улыбке, Даби фыркает. Софиты приглушаются. Сцена та же, акт тот же, дубль новый. Ещё раз. Ещё не время. До перерыва на съёмочной площадке ещё долго. Ястреб вновь двойной агент. Даби вновь Правая Рука Фронта Освобождения. Ещё не время.

***

Время. Время хватает их за руки, выкручивая и заламывая. Его много? Мало? Осталось оно вообще? Ястреб с застывшей маской беззаботности смотрит на догорающие останки человека. Это какая-то мелкая сошка, злодей из ближайшей подворотни, не угодивший Шигараки. Ястреб не особо в курсе, но Даби и Твайсу поручили от него избавиться. Твайс только что выдал какую-то чернейшую шутку про стейк с кровью, а Ястреб посмеялся. Защитные механизмы психики пыхтят и трудятся над сохранением личности Кейго Таками. Справляются со скрипом, хотя, казалось бы, давно должны были привыкнуть. Твайс полностью облаченный в свой злодейский костюм, видимо, чувствует себя очень комфортно. Поэтому заводит рассказ анекдотичного содержания почему-то о лисе и курицах в амбаре. — Время, — прерывает его Даби, а улыбка Ястреба мгновенно тает. Он прав. Им нужно спешить. Встреча с потенциальными союзниками, а потом надо зачистить ещё одну локацию после неудачной вербовки. Время идёт. Пусть, например, Твайс не знает, но время на исходе. Тает на глазах, как оставленный на открытом солнце фруктовый лед. Течёт и растворяется в земле сладкими каплями, от которых вскоре останутся только воспоминания. На контрасте с этой сладостью, приторно-сладковатый запах сгоревшей человеческой плоти сдавливает Ястребу глотку. У него кружится голова, когда они втроём покидают подвал, где мелкий злодей встретил свою смерть, а Даби — расползшиеся края ожогов. Твайс возвращается к своему рассказу про лису и амбар, но Ястреб слушает в пол уха. Рядом идет кое-кто поопаснее лисы. Даби почти мечет молнии одним взглядом. Походка шире и развязнее, дыхание резче обычного. Кейго понимает, что Даби на что-то зол, но они еще не настолько близки, чтобы с первого взгляда определить причину. Маленькое перо выскальзывает из его крыла, облетает Даби со спины и мягко тычется в щеку: “Хей, приветики! Как дела? Что у тебя случилось?” Все происходит быстро. Даже для реакции Ястреба. Даби одним движением хватает перо в ладонь и поджигает. Кейго пробивает потом. Твайс вскрикивает, почти взвизгивает, когда Даби широким шагом выходит вперед и швыряет себе за спину искры. Угольки. Кейго замирает и смотрит как у его ног догорают остатки пера. Пока Даби тяжелыми шагами направляется в конец коридора, Твайс пытается до него докричаться и отчитать за грубость. А после этого смеется и бросает в спину, как круто Даби их напугал. “Хоть у кого-то всё стабильно,” — думает Ястреб, но тут же хмурится озадаченно. — “Относительно стабильно. В рамках собственной личности. Личностей. Нет, окей, сколько их там вообще?” Он с Твайсом так и остается в подвальном коридоре. Ждёт пока Джин отсмеётся и шутит что-то в ответ по этому поводу. Твайс разрывается новым приступом хохота. До Даби долетает лишь эхо их голосов, когда он поднимается по маленькой лестнице и ногой распахивает дверь на улицу. Дышать легче не становится. Горло вяжет сажей, а пепел осел где-то глубоко в легких. Он добредает до забора высотой по пояс и всем весом валится на него. На корне языка привкус такой, будто что-то отсырело и пропало. Даби перетряхивает всем телом. Внутренностями, кажется тоже. Как же он заебался. Зачистки, вербовки, зачистки, вечно кривая рожа Ястреба. Конечно, и так понятно, что героя вся эта херня не радует. Даби и самому не особо весело. Цели у него свои, и ему по большому счету плевать, какова будет численность Паранормального Фронта. Он всей этой херней занимается лишь бы Шигараки не гундел под ухом, да чтобы в штабе не торчать лишнего. Там воняет разными видами расстройств личности и отчаянием. Запах этот въедается в кожу, в мозг, в память, отравляет, заражает. У Даби ещё нет крепкого иммунитета к этой херне, но он явно постепенно вырабатывается. А вот для Птицы это губительно. Ястреб болтается с ним почти всё время. Ходит хвостом так, словно своих дел нет. “Есть,” — рычит про себя Даби. — “Ты.” Ладони сжимаются и скрипят на перекладине несчастного заборчика. Раскалившийся металл больно кусает кожу, но Даби совершенно плевать. Бесит. Ястреб герой, и Даби хронически устал от этого знания. Герой герой герой герой герой герой…… Не единомышленник, не напарник, не криминальный любовник. Герой. Шпион под прикрытием. Хуёвым, бесполезным и уже павшим, но это уже другая история. До тех пор, пока Шигараки не приказывает (сука такая) гнать героя в шею, всё нормально. Иногда думается, насколько бы всё было проще, найди они Ястреба на улице (или найдись он там сам) и обучи пользованию перьями на благо злодейской стороне. План нерабочий. Кейго герой до мозга костей. Не по профессии, а по внутренней структуре личности. В нем морали столько, что захлебнуться можно. И Даби сам удивляется, как ему удается балансировать где-то на грани, чтобы общаться с Ястребом и не скрипеть на зубах вечным морализаторством и уроками о том, что такое хорошо и что такое плохо. Насколько меньше бы эмоций было потрачено. Насколько меньшей херни бы лезло в голову. “А если бы не миссия, Птица бы вообще на тебя не посмотрела.” Заборчик под его руками стонет протяжно и часть оплавившихся балок падает на землю. Перезвон металла бьёт по ушам, и Даби отшатывается. Растерянно держит в руках остатки забора. Он… его расплавил. Окей, ладно, не особо ново. Надсадно вздохнув, кидает балку на землю и пинает. Не от всей души. И тут же жалеет. Боль в ноге такая, что отдается звоном в ушах. Ударь он со всей силы, может было бы не так обидно. Он не сгибается, но замирает. Переводит дыхание. Нога мерцает болью, и он прикусывает губы и сипло выдыхает. — Сука… За спиной со скрипом открывается дверь из подвала, и Даби уходит прочь. Не хочется ни видеть, ни слышать парочку птиц-говорунов. — Срать в присядку, Дабс, что ты сотворил с забором?! — кидает ему вслед Твайс. Не оборачивается. Почти чувствует, как Кейго сверлит ему спину взглядом. Даби бесится, истерит почти по-сучьи. С одной стороны Шигараки наседает со своей “программой максимума” для Фронта, с другой — Лига задает слишком много неудобных вопросов. Еще и ебучий №2. Птица высокого полета. Постоянно болтается рядом, лезет в самое пекло, но при этом жалуется и воротит нос от вонючих подвалов и сырых недостроев. Как же, он же привык жить в теплом гнездышке с панорамными окнами и центральным отоплением. Даже в детстве Тойи такой роскоши не было, хотя семья была богатой. Старатель тогда настолько чтил традиции, что не то, что не провел в дом отопление, а даже не сразу согласился поставить детям в комнату кровати – считал, что правильнее спать на футонах. Придурок помешанный. Вот бы его какой более насущный вопрос волновал, вроде “можно ли бить пятилетних детей под рёбра ногами”. Оторванный от жизни мудозвон. Сияющая лоском рожа на билбордах с надписью “топ-герой” разъедает Даби глаза уже не первую неделю. Хочется спалить каждый из этих билбордов, а вместе с ними и брошюры, и каждый кусок мерча, выпущенный во славу этому отродью. Интересно, как будет спать Япония после раскрытия некоторых деталей из прошлого Старателя? Или вернее будет сказать “из прошлой жизни”? “Наверно, все так же сладко,” — проносится в голове, и адское пламя раздражения где-то внутри вспыхивает с новой силой. — “Потому что он ебучий Герой. В этом вся проблема. Птица сраного высокого полета. Как и все остальные герои. Нет, ну а хуле тут разделять? Разве не так? Отдельная нация высокого полета. Всё справедливо. Дискриминация в самом чистом её проявлении. Птицы в небе, все прочие зубастые и злобные — в вонючих подвалах.” — Так чем, говоришь, всё закончилось у лисы с амбаром? Даби ещё не успевает далеко уйти, и прекрасно слышит чуть звенящий напряжением голос Ястреба. Птица чувствует себя неуютно на земле. Даби усмехается с мешаниной чего-то горького и терпкого всё там же, где-то внутри. Твайс тормозит с ответом, переспрашивает, но быстро находится: — А, курицы заклевали её до смерти. Даби замирает. Во всех известных ему притчах и сказках от куриц в амбарах не оставалось и мокрого места… Летали перья, кричали птицы, бежали крестьяне, но главное, что лисица всегда уходила с добычей. Даже если погибала на пути к лесу, все равно держала в зубах хотя бы одну тушу. В истории Твайса же что-то совсем… фантастическое. Он хотел бы отмахнуться, сослаться на то, что это Твайс и с ним всегда так. Он мелет языком совершенно попусту. Но Даби слишком долго знает Твайса — такие аргументы — самообман чистейшей воды. Он может болтать много чего странного, но его слова никогда не лишены смысла. Даби оборачивается и цепляется взглядом за Ястреба. Скобы-клыки поблескивают на солнце, и солнечный зайчик скачет в сторону Птицы, прыгает прямо в глаза. Ястреб, такой же ошарашенный, чуть морщится от зайчиков, но смотрит на него. Крылья подрагивают, мелкие перья из них стелются по ветру и медленно опадают на землю. Ни в одной сказке встретившиеся клыки и перья не оборачивались смертью для первых. Похоже, сказки часто лгут.

***

У Кейго давно не ладится со сном. Проснуться без причины посреди ночи для него обыденность. Вот и сегодня, открыв глаза в кромешной тьме, он не удивляется. Обнаружив соседнюю половину кровати пустующей — тоже. Смятые простыни и подушка, закинутая куда-то в ноги, вполне похоже на Даби, перед уходом по-злодейски по-детски напакостившего. Или может он правда был зол. Кейго едва удалось уломать его переночевать вместе. После зачистки, сожженного Даби пера и притчи от Твайса было неуютно. Особенно после Твайса… Потянувшись в кровати, Кейго переваливается на бок и тянется за чужой подушкой. Она ещё теплая и едва пахнет подпаленной тканью. Кейго нравится касаться Даби, слушать его, ощущать прикосновения на себе. Но нюхать его и его вещи — пункт отдельный. Даби пахнет гарью. И Кейго больно думать об этом. Поэтому он предпочитает оставлять все пиро-особенности, приобретаемые вещами в его квартире, на откуп чего-то стороннего. Гарью пахнут именно подушки, одеяла и одежда. Капли крови, которые Кейго порой находит дома — это его собственная. Он не заметил не обработанную рану, полученную на работе. Эта кровь совершенно не принадлежит Даби, она не течёт из его расходящихся швов, правда. Оплавленные ручки сковородок и чашек — это тоже вина Кейго — он… Ему уже сложно подбирать оправдания, но, честно, с Даби все в порядке. Он абсолютно в состоянии контролировать причуду. Она не вредит ему… Кейго лежит с открытыми глазами и принюхиваясь ещё какое-то время, а потом переворачивается на спину. На ночь он сбрасывает перья, чтобы было удобнее спать и на спине. Но это помогает лишь частично. Как любой обладатель мутационной причуды, он не может избавиться от нее насовсем, даже на время. Мелкие пёрышки, торчащие из-под лопаток, сминаются. Лежать становится неудобно, почти больно. Переворачивается на другой бок и планирует засыпать, но замечает: в ванной открыта дверь и горит свет. Кейго хмурится. Даби… пошел в туалет? Но он ждёт минуту, пять. Всё тихо. Если бы Даби встал в туалет, уже давно бы вернулся. Если бы ушёл, то вряд ли бы оставлял свет включенным — не в его характере. Кейго медленно поднимается с кровати, не отрывая глаз от полоски света на полу. Голые щиколотки обнимает холодом. Дыхание сбивается. Странное предчувствие. Такое же бывает на миссиях, когда он крадётся по выглядящему пустым и заброшенным зданию, но перьями ощущает, что за соседним поворотом — толпа злодеев и десяток заложников. В здании гробовая тишина и завывания одинокого ветра, но на самом деле никто из них не одинок. Все затаились. Вот и сейчас за дверью ванны что-то затаилось. Что-то, что подсознательно пугает птичью натуру Кейго. Подойдя к ванной, он замирает и вслушивается. Ни звука. Но оно там. Кейго сглатывает и аккуратно, стараясь бесшумно, заходит в комнату. Даби сидит в набранной ванной, обняв колени и уткнувшись лицом в них. Выглядит так, будто он спит, но стоит Кейго сделать еще шаг, как Даби разгибается и резко оборачивается на него. Глаза у него красные, часть капилляров в них лопнула. — Ты в порядке? — хриплым со сна голосом зовёт Кейго. Его лицо мрачнеет и брови жалостливо ползут вниз. Даби в ответ хмуро фыркает. Ясно, как день, что он не в порядке, но Кейго не представляет, что еще можно спросить в такой ситуации. Даби обнимает себя за плечи. Вода доходит до их середины. Вокруг него кровь — она расплывается по всей ванной и разбавляется, почти растворяясь, так что картина выглядит не критично. Но Кейго не дает себе обмануться — её много. Он чуть хмурится и пробует снова. — Жжётся? Кажется, Даби недовольно рычит в ответ. А может это только игра воображения и акустики. Ястреб не знает, куда себя деть в собственной квартире. Мнется на пороге, тоже обнимает себя за плечи. Даби перед ним — открытая рана, к которой не знаешь, как подступиться. Полить спиртом для дезинфекции нельзя — это усугубит ситуацию, оставит ожог, а вместе с ним и шрам. Обмотать бинтами тоже не выйдет — из раны торчат кости, мышцы, мясо. Надо реанимировать и оперировать в срочном порядке. Но у Ястреба нет должной квалификации. Хирурги с десяток лет учатся, прежде чем приступать к операциям. Ястреба ни дома, ни в Комиссии спасать души с рваными краями и торчащими костями не учили. Эмпатию, в отличие от боевых человеческих единиц, в инкубаторе не выращивают. — Нормально всё, – хрипит Даби. Его голос тихий и слабый. Очень сиплый, как если бы его голосовые связки были бумажными. Он снова утыкается лицом в руки и прикрывает глаза. Ястреб видит, как дрожат его плечи. Как из шва у самого уха течёт кровь. Даби, не разгибаясь, стирает её пальцем. Кейго видит перед собой пульсирующий сгусток чего-то красного. Как в компьютерной игре: “опасность”. Не подходи, не прикасайся, разворачивайся и беги, иначе оно тебя сожрёт. Но где-то глубоко, наверняка на уровне птичьих инстинктов, его тянет к этой опасности. — Я могу тебе чем-то помочь? Вопрос бьётся о кафельные стены ванной, о потолок и опадает на пол, рассыпаясь эхом. Даби игнорирует его так упорно, будто Ястреба в комнате нет и вовсе. Перед Кейго словно вырастает прозрачная стена — не сдвинуться. “Опасность. Беги.” — светится на ней подсказка от разработчика. Но герой должен геройствовать. Должен пробивать стены. Ястреб успевает сделать два шага и занести ногу для третьего. — Сказал же, всё нормально! Даби вскидывается, сверкает глазами и бьёт по воде рукой. Она плещется во все стороны, обливает Ястреба, попав на живот и промочив шорты. Ледяная. Кожа тут же покрывается мурашками, крылья встают дыбом. Сердце сжимается от холода. Вовсе не из-за испуга. Вовсе не из-за того, что Даби его отталкивает. Ястреб с размаха влетает в прозрачную стену, разбивает нос, получает вывих плеча. Даби снова ведёт себя как дикий кот. Шипит и щерится. Цапает, стоит протянуть к нему руку. Не даёт не то, что погладить, а просто притронуться, приласкать, помочь. Показать, что он не один. Что рядом есть опора и поддержка. Ястребу думалось, что он буквально его персональный герой — пользуйся, не хочу. Его личный символ мира и спокойствия. Но Даби от такого заявления только плюётся и встаёт на дыбы — для Даби в этом мире нет опоры, помощи и поддержки. В такие моменты, как сейчас, Ястреб слишком четко это понимает. Сколько бы они ни разговаривали, ни касались друг друга, ни целовались, ничего не меняется. Даби остается злодеем, чье тело разваливается на куски, а Ястреб остается лощеным героем из топа и рекламных баннеров элитного парфюма. Детские травмы создали их нынешних. Детские травмы в открытую кровоточат. Не дают взять жизнь в руки и развернуть ее под нужным ракурсом, сколько бы они ни пытались. Ястреб тяжело сглатывает ком горечи, страха и разочарования. Он даже не успел нагнуться, чтобы прикоснуться к Даби. Не успел ничего предпринять и предложить. А Даби уже смотрит на него, сверкая ненавистью и злобой в глазах. Сверкая болью и брошенностью. Предательством и разочарованием. Сколько ни пройдёт времени, он ни за что не даст себя коснуться, как бы Ястреб ни пытался. Потому что Ястребу нельзя. Пытаться должен Кейго. А Кейго… Кейго маленький. Кейго сжимает в руках игрушку Старателя и сильно задирает голову, глядя на высоких-высоких мужчин в строгих костюмах: “Тебе придется отказаться от этого имени. Ты согласен?”. Кейго кивает. Ястреб поджимает губы. Они на мгновение дергаются, изгибаясь во что-то вроде улыбки — геройский рефлекс. Мнется еще секунду, бросает жеванное “извини” и отворачивается. Ему не помочь. Им двоим не спастись. Они обречены. Они из двух разных миров, и для Даби это было всегда очевидно. Потому он и зол — глупая Птица все вилась вокруг и пыталась делать вид, что понимает его. Все рвалась утащить за собой в чистое небо, навстречу ветру и солнцу. Глупая, глупая Птица — сама не замечала, что всю жизнь сидела в клетке и смотрела из нее диафильм про пушистые облака и дальние перелеты. Комиссия — хороший орнитолог, создала все необходимые условия для выращивания полноценной охотничьей Птицы. А потом приучила к Ястребиной Охоте. Выдрессировала по команде вылетать из гнезда, стрелой проноситься над угодьями, а потом приземляться на плотную кожаную директорскую перчатку и чирикать отчеты: “Летала туда, видела это, мышку принесла”. А ей в ответ: “Умничка, Птичка, полезай обратно в клетку”. А Птичка только дальше радостно чирикает. — Ты сейчас не служишь Комиссии, — по-змеиному шипит Даби за его спиной, будто мысли прочитав. И Ястреб аж замирает. Фыркает истерично-насмешливо. “Ты сам только что показал мне, что я в клетке. И тут же говоришь обратное!” Его глаза мечутся от кафеля на полу к плинтусам в поисках ответов. “Если я не служу Комиссии, значит я могу тебя спасти! Дай мне спасти тебя!” Ястреб оборачивается и смотрит на него. Даби пялится в розоватую от крови воду, держась руками за бортики ванной. — Ты играешь на два фронта. Даби поднимает на него глаза. Ястреб силится прочитать в них что-то, выцепить хоть одну прямую, однозначную мысль, но не может. Его не предупреждают, не поучают, даже не издеваются. У него не молят о спасении и не обвиняют в предательстве. Тогда что?! — И ни один из них не терпит предательств. Ты о себе подумал? Что с тобой будет? Кейго глупо моргает, будто не расслышал. — Что… будет… со мной? “А какая разница?” — думает Ястреб. Он не заточен под это. Он — боевая единица. Он — удобная причуда. Он — набор цифр: интеллект, скорость, сила. Он — пыльная монетка в сто йен, найденная на тротуаре. Его квартира, одежда, еда, жизнь — все куплено на деньги Комиссии. С ним будет то, что скажет Комиссия. Он может злиться и обижаться на них, да и только. Жаловаться и плакать в подушку. Но его жизнь в руках женщины из стеклянного офиса на высоком этаже. Одна бумажка с ее подписью — и жизнь Ястреба навсегда переворачивается с ног на голову. Ему нет нужды думать, что с ним будет. От него ничего не зависит. — Понимаю, вопрос философский, — выдыхает Даби и, прикрыв глаза, откидывается на спинку ванной. Медленно вдыхает. Похоже, ему стало легче. — Но есть то, на что ты повлиять можешь, — он ведет рукой по поверхности воды, растопырив пальцы. Приоткрыв глаза, следит за бегущей маленькой волной. — Определись, на чьей ты стороне. И кто ты сам такой. В Ястребе взвивается что-то. Распрямляется пружина. Хорошо, наверно, говорить, когда твой начальник — двадцатилетний мальчишка, да, Даби? Когда на нем можно выместить злость, подравшись. Когда можно плюнуть на все и сказать: “Вы меня заебали. Я ухожу.” Хорошо, наверно, когда ты не в заложниках. Ястреб вылетает из ванной. Думает хлопнуть дверью, да за ней далеко тянуться. Хочет открыть окно и улететь, проветрить голову, сброситься с небоскреба, но для этого надо одеваться. Поэтом он проходит к кровати и шлепается на нее. Сжимает в руках подушку до онемения мышц. Заставляет себя медленно выдохнуть. Даби — вольной, одинокой лисице — не объяснишь, как живется птицам, выращенным в инкубаторе. Как живется касте, у которой нет права выбора с момента рождения. Как пахнет дерево, пропитавшееся дешевым алкоголем, как пахнут комнаты-дезинфекторы в медицинском крыле рекрутов Комиссии. Даби не знает словосочетания “безропотное подчинение”. Даби умеет говорить “нет”. И именно этим он Кейго и злит. Кейго жалкий. Он жмурится до фейерверков перед глазами. До горечи на корне языка. Впивается ногтями в ладонь сквозь ткань подушки. Хочет взорваться конфетти и испариться. Вместо него, похоже, взрывается сознание. Потому что он не знает, сколько времени проходит точно, прежде чем слышит шум из ванной. Вода рычит в трубах, опустошая ванну. Вода бежит из душа, разбиваясь о тело. Вода бежит вниз, под город, чтобы потом побежать куда-то дальше. Кейго недвижимо лежит в кровати, планируя навечно там остаться, как сильно бы сбежать ни хотелось. Щелчок выключателя. Шорох голых ступней по полу. Скрип матраса. Кейго лежит лицом к окну, не видит, но слышит, чувствует и знает. Матрас прогибается снова, а на плечо ложится рука. Сухая, шершавая, холодная из-за скоб. Она мягко поглаживает сначала плечо, затем руку. После подлезает под ней, накрывает живот. В затылок утыкается нос, в шею сзади — теплое дыхание. Рука скользит по животу легко и непринужденно, ни к чему не обязывая. Рука задевает резинку шорт и замирает — они насквозь мокрые с того момента, как были обрызганы из ванной. — Тебе не холодно? — шепчет на ухо Даби, чуть приподнявшись на локте. Кейго хмурится раздраженно. Ветер из приоткрытого окна колышет штору. Пробирается в перья крыльев. — Нет. Кейго коченеет. Но виной тому не мокрые шорты и не открытое окно, а внезапно разверзшаяся между ними пропасть. И раньше стоило догадываться, что они с Даби стоят на разных тектонических плитах, а тот перешеек из складов или крыш, где они могли пересекаться – крайне шаткая конструкция. Кейго хватает его руку и тянет наверх. Обнимает на манер плюшевой игрушки. Жмет к груди, к сердцу. Пальцами, возможно, больно задевает швы и скобы. Даби придвигается ближе, положив вторую руку над его головой. Переплетает ноги. Носом утыкается в плечо. Целует его. Становится теплее. — Твое тело теперь в порядке? — Просто перегрелся, не беспокойся. Это отвратительно. Даби не имеет права быть таким нежным после того, как ткнул Ястреба носом в его безвольность. После того, как приказал наступить на горло своей личности и самостоятельно сделать жизненный выбор. Это подло. Кейго несильно царапает его руку ногтями. Даби целует его в затылок. — То, что ты говоришь, нечестно, — выдыхает. Даби отбирает у него свою руку, хватается ею за плечо. Тянет, заставляя спиной прижаться к своей груди. Кейго не сопротивляется. Он искренне не умеет. — Ты ничего обо мне не знаешь. Крик в тишину. Вопль сорвавшегося с обрыва. Кейго не хочет лететь в бесконечность один. Не хочет, чтобы все оборвалось именно так. Не справедливо, что только он тут – открытая книга и прозрачная душа. Что насчет взаимности? Даби приподнимается и тянет его за плечо, заставляя перевернуться на спину. В слабом, рассеянном из-за тюля лунном свете, его глаза светятся как два крохотных алмаза. В белках все еще можно разглядеть лопнувшие капилляры. Он долго смотрит на Кейго, но не тяжело или хмуро, а просто прямо. — Как и ты обо мне, — наконец отвечает ровным шепотом, и Кейго первый тянется к нему. Даби с готовностью накрывает его губы своими. Рукой сжимает длинноватые волосы на затылке, чуть елозит ногами, устраиваясь поудобнее. Целует так честно и открыто, что Кейго больше не может злиться. Не может больше придумать причин. Это несправедливо. Они делят кровать, еду, слезы и ночные кошмары. Но посмотреть друг другу в глаза и сказать “мой отец был последним уебком” или “я так боюсь снова остаться один” — выше их сил. Кейго задыхается от этой мысли. Задыхается от напора Даби, который обнимает его теперь двумя руками, спускается ими к шее. Чуть придушивает и едва-едва нагревает. И Кейго, по-птичьи, уязвим, но открыт. Доверяет. Даби седлает его бедра, фыркает на то, что забыл о насквозь мокрых спальных шортах. Заставляет Кейго усмехнуться в ответ. И вот они снова улыбаются. Снова целуются со всей отдачей, со всем желанием, что в них есть. И Кейго больше не замерзает. Пока что.

***

На парковко-складе не холодно, на нем душно. Душно и бесконечно пусто. Кейго ложится на кровать, сжимает подушку без наволочки и смотрит перед собой. Он продолжает задавать себе вопрос, что с ним будет. И по-прежнему не может найти ответа. Комиссии больше нет, геройских рейтингов тоже. Не осталось даже голого энтузиазма, на котором можно было бы восстанавливать города и утерянные причуды. Все опустело. Общество героев так стремилось к идеалу, что попросту сожрало само себя. Сжалось до точки и взорвалось. Они все так старались помочь, спасти, всем дать в руки кусок солнца, что по итогу разорвали его. И оставили мир без красок, света и тепла. Ястреб кривит губы. Правда настолько глаза режет, что уже нет сил ее отрицать — Лига была права. Рыба сгнила с головы. Герои разрушили мир. Но не пируют на руинах не из-за стыда — попросту сил не осталось. Кейго по большому счету плевать. Вопросы благополучия мира отъехали на задний план, когда он проснулся с ожогом во всю спину и влажными от крови и лимфы лопатками. Про-герой Ястреб без крыльев — очередной бывший военный с высокой пенсией и ПТСР. Герои истребили Лигу, но не ее идеи. Одолели физически, но не ментально. И этот новый мир, где не осталось черного и белого, стал серым. Для всех и каждого. Ястребу, как герою по своей ментальной конституции, больно. Тот сверкающий, солнечный мир альтруизма и утопии, что он видел в детстве, оказался бутафорией. Тонкой оберточной бумагой, окружавшей грязную бесформенную необъятную субстанцию. Гной. Пахучий и пузырящийся. Посыпанный блестками, чтобы от абсурдности скорее хотелось глаз отвести, как усмехнулся бы Даби. Даби вообще во многом был прав. Он насквозь видел ту гниль. Смотрел через цветастую упаковку как через тонкую рисовую бумагу, и видел истину. Иронично, что тот, кто попал под колеса системы геройского общества и был перемолот в пыль, не вел проповедей. Даби предпочитал действовать молча. Ему не нужны были сторонники и группа поддержки, не нужно было чужое одобрение. Только внимание. Он сам знал, какую дать объективную оценку своим идеям и действиям, знал, какого результата он хочет добиться, какой эффект произвести на слушателей. Ему не нужен был никто рядом. Его устраивало ныкаться по теням, близ сырых подвалов. Его тянуло против толпы, куда-то прочь от света. Так, по крайней мере, казалось. В действительности, Кейго замечал, как часто Даби подставлял лицо солнцу. Медленно крутил руками, наблюдая за игрой солнечных зайчиков, отскакивающих от скоб и перепрыгивающих на пол и стены. Как он потягивался в кровати и поджимал пальцы на ногах от удовольствия, когда косые лучи солнца пересекали его ноги, бока, плечи. Как птенец, грелся на солнце.

***

Даби изучает его тело в самом прямом смысле слова. Водит пальцами по гладкой упругой коже. Давит на мышцы и смотрит, как они перекатываются под кожей. Ему удивительно неинтересны крылья — его тянет к коже, мясу, мышцам. Кейго, затаив дыхание, предоставляет себя в качестве музейного экспоната или муляжа для уроков анатомии. Ему ничего не стоит вот так несколько минут полежать в тишине, а Даби, похоже, это действительно нужно. — Все еще оцениваю масштаб упущенных возможностей, — однажды сообщает он. Сучит ногами, лежа сверху на Кейго, переваливается с его живота на бок. Чуть возится, отпихивая его к краю дивана, устраивается под боком. — У тебя тело здоровое. Работает, как мотор. У меня… сам попробуй. И Кейго тянет к нему руку. Кладет на бок, чуть ниже ребер. И топит пальцы. Рыхло. У Даби рыхлая мягкая кожа. Сожженная. Это удивительно: Кейго касался его десятки раз и ранее, но так он трогает впервые. Так, с осознанием, что это умершая плоть умирающего тела. Даби медленно, но верно разлетается пеплом под его руками. Кейго неуютно от этих мыслей. Он тянется к Даби и, пока целует, ведет ладонью вверх, к ребрам. Там кожа здорова. Так, закрыв глаза и утонув в поцелуях, можно и дальше обманывать себя: “Все в порядке, Кейго. У тебя ещё куча времени. У вас двоих еще есть время.” Даби целует в ответ медленно, нежно. Кончиками пальцев скользит по бокам, едва царапает ногтями. Кейго фыркает и хихикает ему в губы — щекотно. Тепло. Сердце щемит. От него по венам разливается жар к самым кончикам пальцев. Кейго пробирает мелкой дрожью, дыхание сбивается. И Даби не упускает возможности прошипеть ему какую-ту ехидную ересь на ухо, но Кейго не слышит. Его разум тонет в… спокойствии. Оно убаюкивающее, отравляющее, убивающее. Ему нельзя расслабляться никогда. Нельзя выключать телефон и бездумно валяться на диване, прикрыв глаза и подставляясь чужим губам. Нельзя. Но телефон сейчас и правда выключен, а губы Даби спускаются по его груди и животу, руки с силой сжимают плечи и ползут вниз, цепляясь за ладони. Кейго, прикрыв глаза, старается ни о чем не думать, но, когда поцелуи начинают обжигать, он вздрагивает. Даби приоткрывает один глаз, не отрываясь губами от его живота, и приподнимает бровь. Кейго чуть хмурится и приподнимается на локтях. — Все в порядке, извини, — хрипит он. Горло сдавливает ядреной смесью в момент нахлынувшей паники и возбуждения. Одно смешивается с другим и прорывается наружу. Даби хмурится в ответ, старательно выцеловывая его тазовую кость. Он улавливает беспокойство, и ему это явно не нравится. — Иди сюда, — сипит Кейго и тянет руки к плечам Даби. Случайно чуть царапнув их, тащит на себя. Даби, не мешкая, ползет и укладывается на Кейго сверху. Носом мажет по щеке и зарывается в шею, горячо выдыхая в затылок. Перекидывает руку через грудь и укладывает ладонь под ухом, пальцами зарывается в волосы, играет с сережкой. Вес его тела, жар кожи и дыхания, обжигающий холод скоб — успокаивает. Даби материален, реален, физически воплощен. Вот он, в руках. Кейго закрывает глаза, утыкается носом в сгиб теплой шеи и медленно выдыхает. Мечтает поймать за хвост то спокойствие и оторванность от реальности, которыми они вдвоем дышали пару минут назад. Но не чувствует. Внутри все затапливает тревогой и невесомостью. Они вдвоем словно стремительно летят в бездну, не разжимая объятий. И Кейго жарко. Нестерпимо. И если ему так горячо и испепеляюще, то каково самому Даби? Он вертит головой, губами мажет по горячей, шрамированной коже. Не так давно синева расползлась на виски, соединив ожог по нижней челюсти и самой тонкой кожи нижних век. Он невесомо прикасается губами к тому месту. Слышит, как Даби задерживает дыхание, пока Кейго не отодвигается от него. Ожог свежий – видимо, больно. Огонь съедает Даби. Огонь живет под его кожей, и Даби в буквальном смысле горит изнутри. Огонь отвоевывает себе все больше и больше пространства, отбирая внутренние органы, мышцы, кожу. Так горят торфяники. Изнутри. Невидимо. Гектары лесов погибают, потому что корни деревьев сжигают подземные пожары. И долгое время никто об этом не догадывается. Даби прямо сейчас тлеет в его руках. Кейго прикусывает губы побольнее. На глазах наворачиваются слёзы. Он загнан в угол. Подвешен за ногу над пропастью. Распластан на летящем в тектонический разлом камне. Кейго прекрасно знает, что Даби мечтает истлеть поскорее. Он сжимает объятья крепче, пытаясь надышаться, задавить себя тяжестью его тела. Надо успокоиться. Надо остаться тут, в моменте, когда дыхание Даби щекочет кожу, а руки греют голые плечи. Но разум Кейго тянет куда-то в черную пасть страха за будущее. Кейго ещё не знает, но чувствует. Чувствует, как Даби ускользает из его рук. Осыпается пеплом и развеивается дымом.

***

Подушка без наволочки пахнет гарью. Особенно, если вжаться в нее носом и судорожно глубоко вдыхать, давя истерику в себя, как можно глубже. Одеяло, кажется, тоже. И сухой воздух в комнате с ароматом чего-то копченого. Ужасно и черно с такого смеяться, но Кейго усмехается. Либо чтобы не сойти с ума, либо потому что уже сошел. В те последние месяцы рядом он словно предчувствовал конец. Стоял у подножья исполинской горы, наблюдая за землетрясением и ожидая неминуемый сход лавины. Чтобы спастись от смертоносного снежного потока, нужно разве что высоко подпрыгнуть или подлететь. Но крылья оказались только у одного из них. Только Кейго остался жив. И это “жив” почему-то больно скручивает шею. Выворачивает из тела кости. Под конец бьет под дых. Кейго жив, но толку от этого? Ястреб мертв. И Даби тоже мертв.

***

Однажды в Даби стреляют. Ничего удивительного — они вновь в неблагополучном районе города. Бродят там уже больше часа. Ястреб с огромным красными крыльями и Даби в своем полном злодейском обмундировании. Живые мишени. Наверняка их пасли все это время или даже устроили соревнования — “кто быстрее завалит больших шишек”. №2 ровно настолько же нежеланный гость в таком месте, как и Даби. Для Ястреба оказалось сюрпризом, что Лигу недолюбливают даже сами злодеи. Считают её напыщенной и сумасбродной. Даби продолжает перечислять Ястребу эпитеты, какими описывают Лигу мелкие злодеи, когда они поворачивают в очередной узкий проулок. Выстрел между стенами пятиэтажек, близко стоящих друг к другу, оглушает, и Ястреб рефлекторно дергается, жмурится и сжимается. Через доли секунды отмирает и, соображая, что он всё ещё не ранен, действует. Но действует очень глупо, растерявшись. Будто веря, что перья его пуленепробиваемые, он посылает парочку вперед, чтобы остановить пулю. Но они не успевают долететь и коснуться её, чтобы хотя бы изменить траекторию. Даби рядом хлопает в ладоши — так же оглушительно, как прогремевший выстрел — и перед ним вмиг вырастает стена голубого пламени. У Ястреба слезятся глаза от жара. Он почти чувствует, как подгорают концы волос и меховой ворот куртки. Перья в огненном вихре моментально тлеют. Ястреб больше не чувствует их, зато ощущает, что сам вот-вот вспыхнет. Он закрывает лицо руками и отступает на пару шагов назад. Горячий ветер сумасшедшей силы треплет полы его куртки и сбивает очки с головы. И вдруг все заканчивается. Ястреб, обливаемый потом и волнами внутреннего жара, чуть опасливо приоткрывает глаза. Перед ним Даби с ровной спиной и сжатыми в кулаки руками. Из швов на его теле струится дым, и Ястреб неуютно сглатывает. Хочется позвать Даби и коснуться, но вдруг внимание переманивает другое. Асфальт впереди них поплыл. Расплавился от температуры огня. И от него поднимаются струи дыма. Примерно в паре шагов впереди блестяще-серая лужица. Пуля. Даби расплавил на лету пулю. Ястреб вновь смотрит на Даби. Зрачки того сужены до едва-различимой точки. Взгляд сосредоточенный, полощет перед собой холодом. Ястреб не хочет оборачиваться по направлению его взгляда — он уже по запаху знает, что стало со злодеем, стрелявшим в Даби. До углей прогоревшей плоти он уже нанюхался. Этот запах он больше в жизни ни с чем не спутает. Ситуация не потрясает их. Не пробирает до дрожи внутренностей. Ястреб дает Даби пару минут на отдышаться и выйти из режима берсерка. Ждет, пока тот тряхнет головой, прочистит горло и обернется к нему сам, непринужденно ухмыльнувшись. А Ястреба будет обливать холодным потом. Но не из-за страха, а из-за осознания — они оба ходят по лезвию ножа. И последнее время особенно часто с него соскальзывают.

***

У звонка из Комиссии особый рингтон — резкий, капризный, режущий уши. Трель какой-то трещотки. Зато сразу становится понятно, что уже через пять минут Ястреб из их убежища испарится. Он принимает вызов, не успев открыть глаза. Едва волочащимся языком (простительно — еще нет и четырех утра) отзывается: “понял, сейчас буду”. Пока Даби под его боком недовольно фыркает и натягивает одеяло по самые уши, Ястреб отключает звонок и шарит рукой на полу у кровати. Находит штаны и лежа их натягивает. Даби, нахохлившись на манер раздраженного воробья холодной зимой, наблюдает за ним из кокона одеяла. Кейго поднимается с кровати, натягивает найденную на стуле майку. И, накинув куртку, возвращается к кровати. Пока его перья собираются в крылья, Кейго без толики стеснения и страха потревожить ползет руками к Даби под одеяло. Чуть царапает ногтями его шею и лопатки, носом прижимается к носу. Беспорядочно и мягко целует в губы, в щеки, в подбородок. Даби пытается ворчать, но быстро сдается. Сам тянется к нему руками, обнимает за плечи и, ехидно посмеиваясь, тянет на себя. Кейго заваливается на него всем весом, расслабляется на пару мгновений. Последний раз за сутки, вероятно. Если не больше. Неизвестно, когда они увидятся в следующий раз. Может, уже на поле боя. Может, на нижних ярусах Тартара. Может, кто-то будет глушить бутылки саке на чьей-то могиле. Даби треплет его взлохмаченные волосы. Пара прядок цепляется за скобы на его руках. Кейго не жалуется, только обнимает крепче. Еще мгновенье и он поднимается на локтях, смотрит Даби в глаза, чуть улыбается. — Уже скучаю, — шепотом. Даби тянется за последним поцелуем. Вслух сказать он не может. Признать, что облажался и привязался к герою — провал. Поэтому Даби делает вид, что действует бессознательно, из последних сил цепляясь за воротник куртки Кейго. Целует мягко, но отчаянно. — Не урони геройский рейтинг сегодня, — хмыкает Даби. Кейго, выбравшись из его объятий, уже идёт к окну. Оборачивается, улыбается. Он умеет разгадывать шифры Даби: “Не умри сегодня. Не пострадай. Не натвори глупостей. Не лезь в самое пекло. Выживи сегодня, чтобы мы и дальше могли видеться.” — Куда ж они без меня! — хихикает Ястреб, открывая окно. В комнату вваливается морозный воздух. “Я буду в порядке, обещаю.” Меньше, чем через час, оказывается, что это ложь. Ястребу предлагают самостоятельно ознакомиться с документами. “У нас есть предположения об истинной личности Даби.” Кейго холодеет. Он один в комнате отдыха. Гипнотизирует большой канцелярский конверт на кофейном столике уже почти десять минут. Он одновременно и сгорает от нетерпения, и смертельно боится прикасаться к нему. Нет, у Ястреба нет призраков прошлого или старых знакомых, которые могли бы перейти на сторону зла. Но дело не в этом. Речь о Даби. Его Даби. Какая разница, кто он на самом деле, если он стал его Даби? Кейго замечает, что его мелко потряхивает, когда решает пойти заварить себе кофе. Надо на что-то отвлечься прежде чему приступить к разрушению своего маленького персонального рая. Кофемашина, что обычно трещит так, что уши закладывает, сейчас словно шепчет. Мысли в голове куда громче. Девять из десяти, что Даби — какой-то неизвестный ему человек. Обычный парень, сломавшийся под гнетом геройской пропаганды и собственного нерадивого детства. В досье будет сухое перечисление фактов из биографии: родился, отучился, женился, умер. Фэйково умер. Впервые в качестве злодея был замечен. Предполагаемая оригинальная личность определена по тем-то и тем-то признакам. Ястреб сжимает зубы и трет лицо руками. Один из десяти, что Ястреб раньше видел фамилию Даби. Или когда-то вытаскивал его из горящего здания ещё на пороге его злодейской карьеры. Или когда-то арестовывал его и сдавал полиции, когда у Даби было еще другое имя. И не было шрамов. И… Кофемашина замолкает. И Ястреб остается стоять в звенящей тишине, где эхо от перемалывания кофейных зерен расходится кругами на воде. Чашка в его руках опасно дрожит и звякает, когда он ставит её с блюдцем на стол. Сам садится на диван, почти валится на него. — Сахар, — напоминает сам себе и подрывается на ноги. Задетый им кофейный столик подпрыгивает, чашка подскакивает и гремит. Ястреб дергается от неожиданного громкого звука. Кофе выплескивается на стол. Белая поверхность и угол крафтового конверта тонут в черном море с пенкой по краям. — Блять, — шипит он, рывком выдергивая конверт. Дрожащими руками рвет клапан, вытаскивает ворох листов наружу. Они кипельно-белые, ни один не пострадал, но что страшнее — на него стреляет взгляд ярко-голубых глаз. Настолько знакомых, что Ястреба тут же начинает мутить. Он не хочет читать, не хочет знать. Но охотничьи инстинкты-предатели действуют на опережение. Глаз непроизвольно выхватывает имя Старателя из титульного листа документа. Часто повторяющееся имя Старателя. И Ястреб больше не может себя контролировать. Он смотрит на заголовок досье и, как ошпаренный, дергается. Теперь инстинкты хотят, чтобы он отбросил листы. Слишком шустро для Таками Кейго — Кейго таких скоростей не выдерживает. Он сжимает зубы. Чувствует, как сердце обрывается и падает куда-то глубоко-глубоко. Жирным шрифтом выведенное “Тодороки Тойя” в заголовке выкручивает из Ястреба кости, снимает с него кожу с мышцами и мясом. Этого не может быть. Комиссия ошиблась. Доказательства притянуты за уши. Факты не проверены. Свидетели не опрошены. Это неправда. Никакого родителя-тирана не существует. Тойя Тодороки никогда не мечтал стать героем больше жизни. Пика Секото не было. И эта первая страница — его галлюцинация. Ястреба тошнит. Он медленно опускается на диван. Раньше он не страдал от тахикардии, но сейчас сердце болит и ноет так, что буквально разрывается. Во рту пересыхает. На контрасте с этим пот выступает на затылке, в подмышках и на спине. Ястреба как купает в кислоте, которая при контакте с воздухом замерзает, покрывает тело ледяной коркой. И он сидит завороженный и замороженный, пожирает глазами страницу за страницей досье, документов, каких-то визиток и обрывков записок. Пока разлитый кофе уже водопадом льется со столика на пол, пропитывая дорогой ковер из бамбукового шелка. Чем дольше он вчитывается, тем хуже становится. Потому что концы не торчат, и все ниточки сходятся. Тойя погиб незадолго до появления Даби. Причуда сильнее тела. И одержимость Даби Старателем. Пазл не то, что собирается — он оживает. Тойя мечтал стать героем. Даби мечтает уничтожить героев. Все логично. Все ужасно. Это катастрофа. Это конец. Он ждал, он осознавал, что наступит момент, когда им придется с этим столкнуться. Настоящие имена, истории, травмы. Голое мясо и обнаженные души. Только Даби — вернее, Тойя — никогда такого не хотел. Ему не нужны были эти прозрачность и чистота, эта интимность и честность. Ему искренне хватало того Ястреба, которого он видел перед собой и того Даби, которого сам показывал. Ему не нужно было “ближе, честнее, чище”. Ему надо было просто быть рядом — трогать, чувствовать, смотреть. Можно было молчать. Можно было только находиться в одном пространстве: Даби — читать книгу в углу комнаты, Кейго — закапываться в отчетах и сквозь зубы материться на виснущий ноутбук. Идиллия. Никто ни от кого ничего не ждет и не требует. Даже не просит приготовить ужин или поставить стирку. Их миры соприкасаются лишь комфортными, безопасными участками. Без обязательств и ожиданий. И для Кейго это было так же идеально на протяжении долгого времени. Этого хватало с головой. И даже по-детски яркие, светлые, искрящиеся глаза Тойи с фото в досье не меняли этого предела достатка. Будучи рядом с Даби, он не хотел заглядывать за ширму. Не хотел снимать суперобложку с книги и жадно читать все от корки до корки. Кейго хватало и обложки с описанием. До тех пор, пока Даби сам не начинает перелистывать страницы, Ястреб не смеет ломать в книге корешок. В кармане вибрирует телефон. Кейго медленно выныривает из Лимба. “У нас собрание. Вечером не жди.” Вынырнув, вдыхает на поверхности. Пытается отдышаться. Переводит взгляд на фото ребенка в досье. Не жди. Тойя не вернется. Даби написал, что тоже. Ястреб залезает на диван с ногами прямо в обуви. Пятно кофе впитывается в ковер. За дверью топчутся туфли из дорогих европейских бутиков. Весь мир живет дальше. Время идет вперед. И только для Ястреба начинается обратный отсчет.

***

В тот вечер Даби действительно не возвращается домой и на сообщения отвечает с задержкой в пару тройку часов — коротко и по делу. Кейго же бродит неприкаянным приведением по собственной квартире, без понятия, что вообще теперь делать. В новой реальности он не находит себе места. Со включением таймера обратного отсчета вообще не ясно, имеет ли теперь хоть что-то смысл. Еще полгода назад все было проще. Даби действительно был только папкой на рабочем столе. Делом. Миссией. Удобной мишенью для внедрения в Лигу. Теперь язык не повернется так выразиться. Сейчас Даби — номер на быстром наборе и куча глупых эмодзи сердечек и огонечков в сообщениях. Сейчас он “Хочешь персикового пива на ужин?” и “Нашел тот фильм, про который ты рассказывал!!! Приходи ;)”. Сейчас это теплые руки на спине и щеках, мягкая-верхняя и шершавая-нижняя губы. Мельчайшие морщинки меж бровями и с едва различимым звуком натягивающаяся у скоб кожа при улыбке. Ястреба разрывает. Он профессионал. Он вымуштрованный солдат. Двойной агент, тройная крыса, четырехкратная афера. Его миссия и цель жизни — притворством достигать поставленной цели. Его суть — служение и подчинение. Он исполнитель. Бездумная, молчаливая кукла с подвижными шарнирами и всегда одинаковым лицом-наклейкой. Он всегда был согласен с таким раскладом. Без вопросов и возражений: вызов в головной офис, папка с делом, инструкции, сроки. Еженедельные отчеты. Доклад после закрытия дела. Комфортная рутина. Подчиняться, на самом деле, удобно. Не надо задаваться сложными глобальными вопросами и находить на них спорные неоднозначные ответы. Нет нужды строить долговременные планы. Нет смысла думать, чем заняться на выходных. У Комиссии всегда найдется для Ястреба работа и ответы, угодные нынешней государственной политике. Золотая клетка. Вот только оказалось, что клетка — зло. И из нее необходимо бежать. Смешно, но Ястреб никогда о подобном не подумал бы, не появись в его жизни Лига и Даби. И дело тут далеко не в проповедях о переустройстве нынешнего прогнившего строя и выведении геройского общества на чистую воду. Ястребу действительно открыли глаза. Удалили из сознания файл с цензурой и обновили программу “критическое мышление” до актуальной версии. Лига была первой, кто задал вопрос для размышления — а чего хочешь ты сам? Даби был первый, кто потребовал ответ. С изнанки постучали. Из преисподней прислали ангельскую колесницу. Героя спасли злодеи.

***

— Вас ввели в курс дела на собрании две недели назад. Теперь повторим для закрепления информации… Две недели назад Даби ушел на собрание Фронта и так и не возвращался. Он слал смс, жаловался на скуку и отвратительные способности местных мелких злодеев в готовке. Ястреб с утра до ночи торчал на патрулях, ел в комбини и доводил себя до предела, чтобы дома сил хватало только на то, чтобы доползти до кровати и рухнуть в нее лицом. — …Место атаки — горный особняк Гунга. Установлено: имеет восемь надземных и пять подземных этажей. Большой зал на втором подземном этаже используется для собраний Паранормального Фронта и их, так называемых, рекламных компаний. Выходы расположены… Ястреб снова плавает в Лимбе. Голос директрисы бьется о стенки куба его безвоздушного пространства и отскакивает прочь. Пустое сознание легко заполнить, но нелегко удержать на месте. Вот и Ястреб уплывает куда-нибудь подальше и поглубже. Если не телом, то разумом. — …Атака объединенных геройских сил состоится в одиннадцать утра уже завтра. Каждый из вас обязан явиться в главный офис к семи утра для получения финальных инструкций… Он чуть покачивается на месте и водит глазами по собравшимся. Мутационные, сенсорные и неявно выраженные причуды. Пустые глаза, поджатые губы. Все здесь — белые холсты, на которых Комиссия рисует свои невероятные этюды — “ода тоталитаризму”. Идеальные солдаты. Комиссия существует словно с сотворения мира, тогда же, видимо, она и занялась разведением крыс: по одной в каждый дом. Никто не останется незамеченным. Все секреты будут собраны, все донесения оформлены в протоколы, все смертные приговоры приведены в исполнение. Кейго мутит. От собравшихся, от Комиссии, от финальных инструкций, от Ястреба. Это Ястреб раздобыл информацию об особняке. Ястреб начертил схему, дал характеристики лейтенантов, почесал языком с половиной злодеев в большом зале. Ястреб избегал Даби. Кейго вечерами жадно написывал ему сообщения. Ястреба не волновали чувства Кейго — у Ястреба была работа и долг перед народом. У Кейго не хватало смелости посмотреть Даби в глаза. И наверняка не хватит даже завтра, когда операция по устранению злодейской угрозы будет начата. Ястреб заваливается в квартиру без чего-то полночь, опять целый день проведя в патруле. Дурная работа отнимает слишком много сил — этим она и прекрасна. В его безвоздушном пространстве миражом проплывает только одна мысль: душ — кровать. И он уже готов ее воплощать, вот только… — Ты сегодня поздно. Кейго застывает в дверном проеме. Даби развалился в гостиной в кресле, сложив ноги на кофейном столике (ему плевать, что его миллиард раз просили так не делать), и в свете одинокого торшера выглядит по-особенному невинно. Книжку с синей обложкой в его руках Кейго видит впервые. Выходит, сегодня или на днях у Даби было достаточно времени, чтобы пошататься по городу и раздобыть новую книгу одному ему известными путями разной степени легальности. — Переработки подрывают здоровье, ты знал, герой? — мягко усмехается он и улыбается набок. Так привычно и знакомо. Кейго знает, что он так делает из-за разного натяжения кожи с разных сторон. Слева скобы сидят плотнее, поэтому растягивать улыбку на правый бок ему комфортнее. Даби откладывает книгу и собирается подниматься с кресла, но Кейго быстрее. Он почти подлетает к нему и торопливо усаживается на колени. Даби пораженно выдыхает, но замирает, давая ему устроиться поудобнее. Кейго обрушивается на него всем весом, обнимает за шею. Прячет лицо на плече. И только после протяжно и тяжело вздыхает. — Кейго? Он не замечает ничего странного в обращении. Не вспоминает о том, что никогда не называл Даби своего имени. Это сейчас совсем не важно. Боже, как же он скучал. Он ведет носом по грубой, давно съеденной огнем шее. Невольно вдыхает уже успокаивающий запах гари. Собственной грудью чувствует, как при вдохе поднимается его грудь. Как бьется его сердце. Кейго непроизвольно кривит лицо. Чуть отклоняется и робко заглядывает в глаза Даби. На нем самом нет лица — бледный, изможденный, с поплывшим взглядом. Когда последний раз он нормально спал? — Поцелуй меня, — шепчет Кейго и улыбается. Улыбается из последних сил. Где-то на грани с отчаянием и истерикой. Даби медлит пару секунд, напряженно вглядываясь в его лицо, и целует. И Кейго хочется плакать. Вот так просто разрыдаться, потому что он так сильно скучал и так хотел увидеться и побыть вместе все это время. Потому что Даби действительно нежен с ним: держит за плечи, а кажется, что удерживает в собственном теле, чтобы ненароком душа не вылетела. Потому что уже почти полночь и массированная геройская атака на Фронт будет уже сегодня, и… Они так и не успели. Они так и не смогли нормально, по-человечески побыть вдвоем. Съездить к морю. Или в знаменитый парк оленей в Наре. Съесть такояки после первого похода в храм в Новом Году. Сходить в игровые автоматы. Напиться вместе в ночном клубе. Сделать миллиард фотографий, чтобы распечатать их и сложить в альбом. У них не было шансов. Это так несправедливо. Даби отстраняется и снова смотрит озадаченно. — Я люблю тебя. Кейго улыбается. Опять так же горько и на грани, будто знает, что умирает и терять ему больше нечего. Даби это заметно пугает. — Что случилось? — его голос хриплый, сдавленный. Взгляд пытливый. Он всматривается в Кейго, почти яростно пытаясь прочитать, что тот от него прячет. Кейго, опустив голову, мотает ей, мол “ничего”. Из него вырывается досадный истеричный смешок. Даби зеркалит. — Все в порядке, — нещадно и натужно врет он, неосознанно сжимая руками плечи Даби. И это отвратительно — насколько быстро Даби все понимает. Он склоняется ближе, руками хватает за щеки, стараясь поднять лицо Кейго. — Когда это случится? — шепчет. И Кейго ломается. Трескается и рушится. Всхлипывает так громко, что сам пугается и вздрагивает. Тут же прикусывает губы. Жмет веки, чтобы не дать слезам пролиться, но поздно. — Кей? Он чувствует, как Даби упирается своим лбом в его. Утирает слезы с щек пальцами. Успокаивает присутствием, как мог всегда. Но поздно. Поздно. Поздно. Поздно. Поздно. Они опоздали. Билет в счастливую жизнь давным-давно разлетелся пеплом — они и не заметили. — Прости меня, — клокочет Кейго и буквально кидается ему на шею. Истерика. Почти детская. Отчаянная и беспощадная. Он глушит вой и всхлипы, вжимаясь в плечо Даби. Всем телом жмется так, будто хочет проломить его грудную клетку и ребра, чтобы залезть к нему внутрь и остаться там. А Даби в ответ сжимает его в руках и, боже, гладит. Он знает все — каждое нежное перо у основания крыльев. Каждую мурашку в ответ на прикосновение к шее. Каждый последующий всхлип на россыпь поцелуев в щеки и виски. — Прости меня, — воет Кейго, неосознанно царапая его спину и лопатки. Воет, но не перестает слышать шепчущее “все нормально”. “Нормально”. “Не переживай”. “Не плачь”. “Все в порядке, Пташка”. “Это не твоя вина”. “Я не злюсь”. “Ты ничего не сделал”. “Все хорошо”. Но Кейго знает — не хорошо. Не в порядке. Не нормально. Это его вина. И это он все это сделал. Он. У него был выбор. И он выбрал Комиссию. У него был выбор. И он выбрал предательство. У него был выбор. И он выбрал убить. У него был выбор. И он выбрал Ястреба. Пока Кейго в руках Даби расплывается, рассыпается и растворяется, Ястреб отсчитывает часы до подъема: в главном офисе надо быть в семь. Пока у Кейго эмоции и чувства, у Ястреба работа.

***

Даби нянчится с ним, как с ребенком. Помогает доползти обессилевшему и обмякшему Кейго до ванной. Почти ничего не говорит, кроме “приподними руки” или “закрой глаза, умою тебя”. Кейго ловит его отражение в большом зеркале — блеклые глаза и изломанные брови. Тень. Лиловые шрамы потускнели. Скобы стали матовыми, больше не блестят. Никаких ярких оттенков. Лицо словно заволокло мертвенной вуалью. Это Кейго его таким сделал. Это он виноват. Он тихо хнычет, а Даби в ответ прижимается губами к его виску, прикрыв глаза. Он больше не пытается заверить, что все в порядке — он тоже понимает, что они не успели перерезать провода и теперь остается только ждать момента детонации. Таймер стремится к нулю с бешеной скоростью. Взрывной волной оторвет руки-ноги. Желательно, чтобы в тот же момент на клочки разорвало и душу. Они бредут до спальни медленно и спотыкаясь. Даби помогает ему забраться под одеяло, не включая свет в комнате. Укрывает по самый нос и вдруг отворачивается. Кейго испуганно хватает его за руку. — Я тут. Лягу рядом, — заверяет Даби, не оборачиваясь на него. Кейго чуть ослабляет хватку. Даби выскальзывает из его руки, аккуратно обходит кровать и забирается на нее с другой стороны. Кейго наблюдает за ним, ловит каждое движение, заставляет себя запомнить, выгравировать на подкорке каждое движение мышц и чуть хрипловатый вдох. Впитать и растворить в себе, чтобы никогда не потерять, чем бы сегодняшняя битва ни окончилась. Даби кладет голову на соседнюю подушку, коленкой под одеялом небольно стукает его по бедру. Тоже смотрит. Кейго не хочет засыпать. Потому что придется проснуться. Придется отправиться в Комиссию, а потом к особняку. Придется стать Ястребом и перестать быть Кейго. Он хочет лежать так вечность, смотря в глаза Даби, дыша им. Он хочет плакать, потому что это ужасно больно — то, через что они прошли и через что пройти предстоит. Хочет сбежать. Исчезнуть. Раствориться. Чтобы во вселенной перестала существовать шестеренка “Ястреб”. Чтобы из истории пропали все упоминания. Кейго чувствует себя прикованным к рельсам: слышит, как на него несется товарный поезд. Желая встретить свою смерть лицом, оборачивается на звук, но натыкается только на смирившиеся глаза Даби, грустную улыбку и протянутую руку. — Давай, хватайся. Я не отпущу тебя до последнего. Кейго ястребом вцепляется в его ладонь, царапая обожженную кожу когтями. Даби в ответ сжимает его руку крепче. — Если бы мы только встретились раньше… — сипит Кейго уже в реальности и, придвинувшись к Даби, снова вдавливает себя в его грудь изо всех сил. Чувствует, как теплые руки гладят его по затылку, нежно перебирая пряди. Кейго по-детски хватается за его футболку, считая, что это сможет Даби остановить и удержать. Он, кажется, дрожит. Лезет ближе и ближе. Сворачивается калачиком, как птенец в своем гнезде в неожиданно ударившие морозы. А ведь и правда холодно. Холод покрывает ступни, переползает на щиколотки, икры, пожирает колени, бедра. И вот уже он не чувствует ног. Но это ничего. Кейго прячет лицо на груди Даби, чувствует излучаемое им тепло. Все в порядке. Ночь будет долгой, а завтра новый день. Под лучами солнца все ужасы рассеются, холод отступит, а Комиссия и Фронт растают миражом. И Кейго откроет глаза в новом мире, где у Даби чистая кожа без шрамов, а у него самого — полностью человеческое тело без крыльев. В таком мире, пожалуй, он был бы не против готовить на двоих завтраки и играть в приставку по выходным, с девяти до шести торчать в офисе, а после работы тащить Даби в бар за соджу и токпоки. В мире, где нет причуд, у них двоих есть шанс. Есть будущее. Он сучит замерзшими ногами, и Даби вдруг елозит на постели. Кейго поднимает на него голову. — Все нормально? — хриплым шепотом. Наивный вопрос. Какой ответ он хочет получить на него? — Холодно, — сознается Кейго. Даби чуть копошится и переворачивается со спины на бок, обвивая Кейго кольцом рук, переплетает ноги. Улегшаяся меж лопаток ладонь теплая — она плавит ледяную корку, сковавшую Кейго. Длинные пальцы бережно перебирают перья у самого основания. И пока Ястреб греется, Кейго жмется к Даби, стискивает в руках. Держит. “Успокойся. Он тут. Рядом. С тобой. Твой. Еще ничего не случилось.” Разморенный теплом и мягкими поцелуями в макушку, Кейго изо всех сил сопротивляется, но таки проваливается в сон. На удивление спокойный и ровный. На утро Даби нет дома. И как давно он улизнул — тоже непонятно. Кейго ничего ему не рассказал, но дал отчетливо понять, что случится. Наверняка Даби уже в Лиге. Интересно, насколько огромные потери в связи с этим понесут герои? В связи с … предательством? Дезертирством? Трусостью? Или банальным моральным истощением? Думать об этом уже в любом случае поздно. На часах 5:27. Ястреб не в состоянии сообразить, сколько он спал, но явно мало. Ему нужно явиться в Комиссию к семи, выслушать инструктаж, передать информацию Старателю и после направиться к Фронту. Миссия под прикрытием хоть и провалена, но только для Даби. Театральная постановка для остальных злодеев продолжается.

***

Цель ликвидации — Бубайгавара Джин. Это второй худший расклад для Ястреба после Даби. В Комиссии, скорее всего, посчитали, что с Даби он не справится — слишком уязвимая причуда в сравнении с голубым пламенем. У Ястреба, кажется, дергается глаз. Он направляется в особняк на полтора часа раньше, чем туда прибудут герои. По плану, выданному утром, он должен найти Твайса и за пять минут до атаки отвести его в комнату на первом подвальном этаже, чтобы не было путей отступления. Там же ликвидировать. Это первоочередная задача, обеспечивающая победу героев над злодеями. Твайс для них — самый страшный противник по причине своей бесконечности. Следующее место — Шигараки. Еще дальше — Курогири. Затем — Все за Одного. Дальше – еще кто-то. Ястребу хочется рвать на себе волосы от осознания — Комиссия тотально просчиталась. Упустила из внимания Даби — наверно, самую опасную фигуру сегодняшнего дня. Если Комиссия хоть в половину отработала хорошо, и Даби — это действительно Тойя Тодороки, то для него сегодня сошлись все звезды, планеты выстроились в ряд и карты легли козырями. Даби располагает информацией о геройской атаке. Знает если не время, то дату. Ещё он наверняка догадывается, что Старателя направят в самое сердце — напрямик к Шигараки. Ведь чем быстрее избавиться от главной проблемы, тем лучше. А значит, Старатель будет на передовой и вероятнее всего один. Скоростью Номер Один может посоперничать разве что с Ястребом. Но Даби точно будет быстрее их обоих. Потому что он знает. Уйдя в анабиоз, Шигараки оставил свою Правую Руку за главного. У Даби в подчинении весь Паранормальный Фронт и самое страшное — в расположении информация. Если Ястреба не поднимут на вилы в ту же секунду, как он переступит порог особняка, это уже можно будет счесть за успех. Из Ястреба вышел паршивый шпион и никудышный двойной агент, но, может быть, на передовой толку от него будет больше. Он приземляется в десятке метров от парадного входа, натягивает беззаботную улыбку и чувствует, как беспокойно дрожат крылья на напряженной спине. Из дверей особняка на него тут же вылетает Твайс, будто ждал его прихода. Ну какая удача! Просто отвратительно. — Ястреб, дружище, я уже испугался — ты так внезапно пропал! Лучше бы ты сдох, мудила! Я скучал по тебе-ее… — почти хнычет Твайс, тряся его за рукав куртки. Ястреб неопределенно улыбается. И дело совсем не в биполярных репликах Джина —это давно уже не сбивает с толку. Напротив, он прекрасно понимает, что имелось ввиду: Твайс действительно скучал и волновался. Кейго кусает куда-то под ребра — это страх или чувство вины пока определить сложно, поэтому он опускает руку на голову в маске и гладит, как если бы трепал его по волосам. Судя по разведданным, которые сам Ястреб и добыл, Твайс старше него почти на десяток лет, но Кейго ощущает себя не в доминирующей, а скорее в опекающей позиции. — Как у вас дела? Не развалились без меня? — фальшиво хихикает Ястреб, накинув руку Твайсу на плечо и ведя его внутрь особняка. Половину сказанного Ястреб пропускает мимо ушей, потому что сначала они заходят в особняк, и ему страшно. Он во всеоружии. Он готов к нападению. Но он делает шаг, два, десять — и ничего. Ни ножей в спину, ни огня в лицо. Ястреба не ликвидируют и даже не берут в заложники. Он абсолютно свободно двинется в сторону лестницы и тут его занимает другое — он смертельно хочет найти Даби. Подойти, заглянуть в глаза, коснуться шва на ладони между здоровой и поврежденной кожей. Да хотя бы выхватить взглядом лохматую макушку среди прочих. Но Даби нигде не видно. Они спускаются на минус первый этаж, и Ястребу постепенно становится все труднее дышать. В этом особняке десяток других этажей и сотня других комнат — они могли бы пойти в любое другое место, но Твайс тащит его именно на минус первый. С ноги вваливается в небольшую комнату отдыха, где шумит телевизор с каким-то западным боевиком, а низкий стол заставлен бутылками соджу и газировки и завален закусками. Небольшая группа отдаленно-знакомых Ястребу злодеев тусуется тут, как ни в чем не бывало. Никакой боевой готовности — “нападение через час” — и, более того, никакой враждебности в глаза Ястребу. Твайс здоровается с ними, радостно сообщает, что их “геройский пернатый компаньон в полном здравии”. Злодеи встречают их смешками и беззубыми подколками. Ястреб тушуется – ему тут рады. Один из злодеев поднимает стакан соджу, и, подойдя к Ястребу, хлопает его по плечу. Другие рассказывают, что скоро проснется лидер, а до того момента еще можно отдохнуть. Спрашивают, где Ястреб пропадал и как у него дела. Ястреба расщепляет. Они не в курсе? Или они притворяются? Они все настолько хорошие актеры? Или Даби действительно ни единой душе не доложил о сегодняшней атаке? Нет, быть того не может. Они ведь в опасности. Не только их жизни, но и их дело, их идеология. Ястреб широко усмехается, плюхается на пуф перед столом и тоже наливает себе газировки из общей бутылки. С грушей, сладкая настолько, что на зубах скрипит. Он трещит без умолку где-то час. О чем — сам слабо соображает. Но главное — удерживает внимание злодеев и их приподнятое настроение. А еще четко контролирует время. И когда до геройской атаки остается семь минут, поднимается, попрощавшись. Взяв Твайса под руку, выводит в коридор и теперь сам тащит туда, куда ему надо. Он приметил маленькую пустую комнату уже давно и когда бывал в особняке, все заглядывал — не занял ли ее кто. На тот момент у Ястреба не было поручения никого ликвидировать, но… комната с голыми бетонными стенами без окон и всего с одной дверью лишней ведь не будет. Мало ли, для чего она может пригодиться. Кейго не хочет думать, что после исполнения приказа эта комната будет сниться ему до конца дней. Джин под ухом тарахтит о чем-то, но Ястреб не слышит. В ушах шумит кровь, а в голове лишь одна ясная мысль — до геройской атаки шесть минут. Ястреб пускает Твайса первым, сам заходит следом и, закрыв дверь, оставляет на замке перо. Понеслась.

***

— Нет! Ястреб, нет! Ты же шутишь, правда?! Твайс от страха аж выдает связную речь. Не расщепляется. Каждая его личность в ужасе. У Ястреба дрожат руки и потеют ладони. Громадное маховое перо, что он использует вместо катаны, так и норовит выскользнуть. — Ястреб, мы же друзья, правда?! — вопит Твайс. Он на коленях. Хватается за голову и трясется в истерике. Кейго трясет точно так же, только невидимо, где-то внутри. — Ястреб, пожалуйста!!!!! Черепную коробку затапливают вопли. Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб– Слово теряет смысл. Перестает быть реальным. Такое сочетание звуков вообще когда-то существовало в осмысленной форме или это предсмертный вопль агонии загнанной жертвы? Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб–Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб– Кейго тонет в водовороте звуков, плача и десятков, может сотен пар ног и рук. Черное с белыми полосками. Руки хватают его, ноги пинают, пока он по инерции отбивается. Взмахнуть крыльями не удается — в забитой чем-то маленькой комнате недостаточно места, чтобы их развернуть. Поэтому он скачет. С чьего-то колена на чью-то грудь, а затем на чью-то голову. Пинает в ухо носком сапога, оглушая кого-то. Обрушивает перо-катану на плечо и смотрит, как отлетает рука. Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб–Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб–Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб–Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб– Кейго орет, но не слышит себя. Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб–Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб–Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб–Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб–Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб–Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб–Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб–Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб-Ястреб– Груда тел тащит его куда-то вниз. И Кейго уже живо представляет себе, как его вот-вот затопчут ногами, раздавив грудную клетку так, что ребра продырявят легкие и он будет лежать и медленно задыхаться, умирая, вероятно, самой мучительной смертью. Но. Воздуха вдруг становится больше. А в глаза бьет солнечный свет. Оказавшись на горе тел Твайсов, Кейго оглядывается. Комната, в которой он их запер, провалилась, как и все здание. Удивительно, как его не раздавило обломками, ведь над ним возвышалось еще несколько этажей. Они вместе с крышей осыпались в зал собраний. Кейго дышит рвано и жадно. Болит все тело, но где-то особенно. Видимо, Твайс таки отпинал его. Ноют ребра и лопатки, чешутся руки, горят щеки. Он жадно всматривается в бывший зал собраний, пытаясь понять — что не так. И соображает. Там нет самого главного — стража, что спал несколько месяцев параллельно с Шигараки — Гигантомахии. — О боже… Ястреб возвращается в себя. Либо расщепляется окончательно — не понимает сам…

***

Начало битвы он пропустил. Оригинал Твайса тоже упустил из виду. Поднявшись в воздух, Ястреб прикидывает, как будут сочетаться день его рождения с сегодняшней датой в свидетельстве о смерти. Комиссия выщипает ему все крылья и сдерет все шкуры. Он мечется взглядом по полю боя, выискивая либо Твайса, либо Старателя, чтобы опционально закончить задание или отправиться на помощь, но обнаруживает кое-что получше. Даби стоит у полуразрушенной стены, буквально на пороге особняка, наблюдает за происходящим на улице. Его никто не замечает. Джекпот. — То… Кейго хочет крикнуть, позвать по-настоящему. Но искусственно нарытое имя застревает поперёк горла. Это грязно. Подло и низко. Даже если Даби знает, что Ястреб предатель, не значит, что теперь можно вытирать ноги обо все, что между ними было. — Даби! Кейго спускается и с трудом приземляется на ноги после пике на большой скорости (он боялся, что Даби вот-вот сорвется с места, потому решил действовать на опережение). Приходится чуть пробежаться, чтобы не упасть. Даби, вздрогнув, отскакивает в тень особняка, делает пару шагов спиной, но таки останавливается. Кейго сталкивается с ним почти нос к носу. Чувствует, как чужие руки жестко упираются в его грудь. Нехорошо. — Уходи отсюда! — выпаливает ему в лицо. — Ах-а?! — взгляд Даби моментально взлетает к его глазам. Выражение на его лице недоуменное, почти злое. — Что ты несешь?! — Я прошу тебя сбежать, пока есть такая возможность! Когда ты выйдешь на поле боя, тебя заметят и живым уже не отпустят. Легкие Кейго горят после битвы и полета на огромной скорости. То, что приходится объяснять Даби необходимость спасаться, доводит. Даби смотрит на него широко открытыми глазами еще пару секунд, а потом вдруг хмыкает. Кейго хмурится. — Что ты… — Мне этого и не надо, — Даби улыбается на один бок и шагает вперед, несильно, но решительно отталкивая Кейго плечом. — О чем ты?! — Ястреб хватает его за руку пониже локтя, ногтями впиваясь в сожженную кожу. Кейго в момент окутывает отчаяние. Неужели…? Даби, по ощущениям, бесконечно долго молчит, стоя к нему спиной. Кейго почти испуганно, но все равно яростно сверлит взглядом его затылок. — Я не собираюсь никуда сбегать. Я ждал этого дня всю свою гребаную жизнь, Пташка. От “Пташки” хватка на руке Даби чуть расслабляется, и сам он выпрямляет спину. Хорошо ещё, что Даби не обращался к религиозности образа человека с крыльями. Называй он его “Ангелом” вместо “Птицы”, Ястреб не пережил бы. Кейго прекрасно понимает, что сейчас происходит, но отказывается принимать. Даби уходит от него. Даби отправляется на свою последнюю битву. Он догадывался, что примерно так все и закончится, но не думал, что настолько скоро. И настолько больно. Кейго с трудом сглатывает. Слюна камнем катится по пересохшему горлу, больно его царапая. В руках просыпается дрожь. — Слушай, я знаю далеко не все, но… Даби чуть ведет головой в сторону, навостряет уши. Ястреб пытается спастись в последний момент. Убедить себя заткнуться или предъявить себе же, что не его это собачье дело. Все, что случилось с Тойей в детстве и до сего момента. Думает, что внутренняя баталия проходит успешно, но иррациональное таки побеждает — Даби уже давно его дело. Как по решению Комиссии, так и по решению самого Кейго. — Месть — это не решение проблемы. Она не принесет облегчения или… Даби перебивает его каким-то фильтровано-бесцветным голосом. — Мне и не нужно. Ни облегчения, ни решения. Я хочу лишь чтобы этот сукин сын понял, как страдала его семья. И понял, что все это — его вина. Реакция Даби немного сбивает с толку. Он не отнекивается, не играет в дурачка — “не понимаю, о чем ты”. Он сам расписывается под досье Комиссии. Тойя Тодороки, старший сын Старателя, считался погибшим. Он сам сознается — его целью всегда был Старатель. Понятное дело, настолько ярко горящая звезда на геройском небосклоне не может не вызывать эмоций. Но у Даби, вернее, Тойи, ситуация особая. Персональная астрономическая ценность. Кейго сжимает зубы и стонет сквозь них. Даби, да, слышит его, но он уже перешел на другую сторону их личного разлома тектонических плит — Кейго до него не дотягивается. — Еще не поздно развернуться и уйти, — предпринимает новую попытку Ястреб и трясет его за руку. — Не знаю, что ты задумал, но, если ты хочешь разрушить образ Старателя — сейчас всем будет плевать! Гражданские в панике из-за угрозы войны. Узнай они, что Энджи Тодороки тиран и ублюдок, лично тебе это ничего не принесет. Ты не обязан снова сгорать, чтобы кому-то что-то доказать! Даби выдергивает руку из его хватки и трет лицо. Кейго непроизвольно сжимается. — Не делай вид, что понимаешь меня, — низко рычит он. Голос Даби холодный, но он вдруг оборачивается с почти веселой улыбкой. Кейго прекрасно понимает, что от упоминания Старателя у Тойи все внутри горит и плавится, но сейчас он смотрит так… привычно? Почти как всегда ехидно и насмешливо. — Глупая птица, — он вздыхает и качает головой. Подходит и тянет руки к его лицу и несильно сжимает щеки. Смотрит почему-то так тепло, что у Кейго срывается и начинает болеть сердце. Он сглатывает и несмело подходит чуть ближе, прижимая руки к своей груди. Чуть приподнимается на носках и тычется носов в щеку. Даби наклоняется и очень мягко целует. Пальцами ведет по скулам к ушам и чуть почесывает за ними. У Кейго трепещут крылья и внутренности. Он ведет руками по его груди к плечам. Дыхание сминается и не возвращается в прежнее положение. Кейго хватает Даби за воротник до хруста костяшек, тянет на себя. В ответ целует напористо и жадно. Даби, по ощущениям, пытается его осадить, замедлить, но Кейго не поддается — он в панике, в ужасе. Они… прощаются? Нет, ни за что. Кейго его не отпускает. Он прижимается к нему всем телом, крепче хватаясь за воротник, углубляет поцелуй. Даби отвечает, но где-то в процессе начинает посмеиваться, мягко отстраняется. Кейго льнет к нему снова, и тут уж не повоюешь — Даби кладет руки ему на плечи, обнимая, и почесывает лопатки. Кейго с силой и почти в отчаянии сжимает его талию в кольце рук и лбом утыкается в плечо. Кусает губы. — Не трать силы, — кажется, искренне просит Даби. Его руки перебираются на затылок Кейго, мягко поглаживают. — Все равно Даби появился на свет только ради этого. Даби, как концепт, несет в себе жажду мести и смерти. “Как помпезно…” — истерично усмехается где-то внутри Ястреб, хмурится и тут же выдает: — Но я люблю Даби, — в диапазоне между шепотом и обреченным стоном. Даби вздрагивает. Он уже слышал такое меньше суток назад, и тогда Ястреб был не в себе. Видимо, там он и остался. — И совсем не как концепт, — ненамеренно добивает Кейго. Он просто понимает, что должен закончить мысль. Чуть отодвигается и смотрит в лицо Даби — а там мешанина. В глазах, всегда ясных и внимательных, происходит что-то. Слишком бурный мыслительный процесс, настолько, что радужка темнеет. Даби вздыхает и качает головой. Губы дергаются в нервной улыбке. — Даби, пожалуйста, — почти скулит Кейго, по-детски тряся его за воротник плаща. Даби отворачивает и больше на него не смотрит. Убирает его руки и уходит. Уходит. У Кейго за спиной, как удары молота о наковальню, его тяжелые шаги. Уходит. Нет. Кейго мечется к выходу. Встает в дверном проеме, преграждая путь. Даби скрипит зубами, опускает голову. — Ястреб, в первый и последний раз предупреждаю: либо пропусти меня, либо сражайся со мной, как герой со злодеем. Кейго опешивает. — Я не смогу! — его голос дрожит и срывается. У него опускаются руки. Они с десяток секунд стоят друг напротив друга и смотрят. Даби сдается первым и не спеша подходит. Кейго заметно дрожит. — Поэтому дай мне уйти, — шепчет Даби, и его брови жалостливо ломаются. Кейго кажется, он задыхается. В горле ком. Он трясет головой, отказываясь. Даби снова в паре сантиметров от него, мягко кладет руки на его щеки, пронзительно смотрит в глаза. Кейго тоже всматривается, но ничего не может разобрать. Это он всегда был открытой книгой для Даби — не наоборот. Даби прикрывает ладонями его уши, чуть наклоняет голову и целует в макушку. Кейго закрывает глаза и намертво вгрызается в собственные губы. Под веками горит. — Нет, пожалуйста, — шепчет он, и шепот тонет в зародившихся всхлипах. Крылья за спиной трепещут как от холода. Возможно, оно и так — внутренности, начиная с сердца, стремительно покрываются ледяной коркой. — Не иди за мной. Не вынуждай меня. И Ястреб не идет. Он вмерзает в бетонный пол разрушившегося здания. Стоит в пол оборота и смотрит, как Даби уходит, ни разу не обернувшись. Как поднимается в воздух на языках собственного пламени. Ястреб покрывается коростой. Становится горгульей — куском камня на фасаде викторианского здания. Их теперь мало что отличает — крылья есть, но не взлетает; когти есть, но ухватить ничего не может. Так и сидит там век за веком, наблюдая за мировыми катастрофами со своей колокольни. Ни на что не влияющая, ни на что не годная. Ястреб хмурится и ведет плечами. Расправляет крылья. — Хрена-с два, — рычит себе под нос Кейго и разбегается. Взлетает. Лопатки на мгновенье пронзает болью, но ее легко игнорировать. Она, в сравнении с развернувшейся на месте сердца бездной — ничто.

***

Он просыпается. Вместо тела, по ощущениям, гипсовая фигура. А вместо головы — чугунный таз, по которому мгновение назад саданули кувалдой. Адский шум в ушах и головная боль не дают дернуться и мышце тела, и какое-то время все, на что способен Кейго — лежать и осторожно дышать. Каждое приподнятие и приопускание грудной клетки отдает болью в каждом нервном окончании. А он даже губы закусить не может, чтобы куда-то перенаправить свои болевые ощущения. Восприятие времени распадается, и Кейго кажется, что лежит он так уже целую вечность, учась дышать по новой. Постепенно гул в голове затухает, а тело приобретает минимальную подвижность. С разума и памяти снимается блок болевого шока, и он начинает соображать. Оглянуться по сторонам едва ли получается. Ватные мышцы не слушаются прямых команд, так что Кейго водит глазами по доступным участкам локации. Серый потолок. Край чего-то, откуда бьет яркий свет — очевидно, окно. По другую сторону — палка с пакетом чего-то мутного полупрозрачного — капельница. Из узнаваемых звуков: негромкий писк с равными интервалами и приглушенное шарканье шагов, предположительно, в коридоре. Вывод однозначный: больница. И судя по тому, что никаких прочих звуков, вроде чужого дыхания, храпов или стонов боли Ястреб не слышит — одиночная палата. Легче от этого не становится. В какой момент он отрубился? Чем закончилась битва? А закончилась ли?… Кейго старается прислушаться к телу. Болит и ноет все и перманентно. Видимо, ему хорошо досталось, раз даже под капельницей и обезболивающими он чувствует все и даже больше. Ну, ребра он повредил ещё в битве с Твайсом. Там же рассек щеку. Остальное, если не вдаваться в подробности — все тело — пострадало, видимо, позже. Каким образом? И насколько все плохо? Минут, кажется, десять проходят за выскребанием себя из койки. Организм протестует, взрываясь болью то тут, то там и запуская Кейго фейерверки на черном фоне вместо картинки реального мира, но он не останавливается. Дело принципа сейчас — выползти из кровати и оценить масштаб ущерба. У двери палаты висит зеркало в полный рост. Оно бликует, вылавливая косой свет из окна, и поблескивает, как маяк. Кейго толкает перед собой капельницу, а потом, всем весом опираясь на нее, тащит себя. Двигается с черепашьей скоростью, но на самоуничижения сил не остается. Удержать равновесие — уже слишком энергозатратная задача. По итогу справляется. Картина в зеркале выглядит как что-то, ради чего не стоило к нему ползти. Как что-то, что хочется выкорчевать из памяти и выколоть глаза, которые ее видели. Раздавить хрусталик, соскрести сетчатку и разорвать зрительный нерв. Картина выглядит как “Последний день Помпеи” или “Лицо войны”. Пугающе, прискорбно и обреченно. Лицо действительно рассечено, но, оказывается, не только на щеке, а еще и на лбу. Грудь и торс полностью перемотаны бинтами, и остается только догадываться, что под ними таится. Но страшнее всего другое. Кейго сглатывает и медленно, как в киношной замедленной съемке, поворачивается боком к зеркалу. Чем больше открывается его глазам, тем больше они округляются и расширяются. Где-то в глотке застревает так и не родившийся крик. Чуть приоткрытый рот и сузившиеся до атомов зрачки — погребальная маска. Бинты на лопатках топорщатся и цепляют глаз алым. Красным. Поплывшим, как разбавленным. Обмотанные не наспех, но не особо умело, хрящи когда-то бывшие крыльями, торчат как сухие ветки погибшего дерева. И ни одного пера. Даже ни одного маленького мягкого контурного, что прикрывают все прочие и греют их. Ни одного из тех, в которые любил зарываться пальцами Даби. Даби. Кейго простреливает сознание. Что с Даби? Внезапно это становится важнее подкашивающихся ног, дрожащих рук и утраченных крыльев. Внезапно вся боль тела собирается и концентрируется в груди, ложится на сердце и обрывает его. Бурит в душе дыру. Оставляет рваные края. Кейго кидается к двери — если объективно, то ковыляет к ней, шатаясь. Повалившись на ручку, начинает соскальзывать с нее. Когда дверь открывается, он буквально вываливается в коридорные шум и суматоху. Медсестры в белых халатах бегают и перекрикиваются друг с другом, пациенты на инвалидных креслах или с костылями циркулируют туда-сюда. Ястреба оглушает и сносит потоком людских звуков. Благо, он не успевает разглядеть чужие увечья, когда его перехватывают чьи-то руки и тащат обратно в палату. Кейго тут же начинает мутить от резких движений. — Ястреб! Зачем Вы встали!? С Вашими травмами вообще нельзя шевелиться! Куда Вы направлялись!? Кейго, жмурится от боли и накатившей тошноты, приоткрывает глаза. Токоями в больничной рубашке и перебинтованный практически как мумия, вцепился в его руки мертвой хваткой. — Токоями, — хрипит Кейго и на губы ползет растерянная улыбка. Кейго ведь даже не задумался о том, в порядке ли мальчик. И другие студенты Ю Эй, направленные на операцию. И другие про-герои. Кажется, ещё во время битвы он слышал, что Мируко сильно пострадала. Ему и в голову не пришло задаться вопросом, чем вообще закончилось столкновение. Жив ли Шигараки, и не захватила ли Лига власть над Японией. Не пострадали ли гражданские. — Ястреб?! Вы меня слышите? Вам плохо?! Глаза Токоями мечутся напугано по его лицу, выискивают признаки сознания в глазах, отблески боли в морщинках меж бровями. И, похоже, Кейго здорово пугает мальчишку. — Я позову медсестру! — Нет! Кейго перехватывает его руку, когда мальчик хочет уже вынырнуть в коридор и раствориться в шумного потоке. Кейго не дает ему уйти, тянет на себя и заваливает к себе на грудь. Ребра тут же вспыхивают от боли, но Кейго жмурится и терпит. — Я в порядке. Извини, что напугал, – выдыхает он в макушку мальчишки, обнимая. Токоями в его руках напрягается растерянно. Кажется, забывает дышать и не знает, куда деть руки. Кейго и сам в смятении. Что за внезапное проявление нежности к всего лишь младшему коллеге? Это непрофессионально. Их обоих спасают взорвавшиеся болью ребра Ястреба и сорвавшийся полустон-полувскрик. — Вам… вам лучше прилечь, – вздрогнув, подхватывается Токоями. Он подлезает Ястребу под руку, давая ему опереться на свое плечо. И пока Кейго кряхтит и вздыхает, Токоями ведет его к кровати. Ребра и правда воют. Впрочем, как и лопатки. Впрочем, как и Черная Дыра вместо души. — Токоями, расскажи мне, чем закончилась битва, – просит Ястреб, усевшись и закидывая ноги на кровать. Он успел запыхаться и даже вспотеть, дойдя до двери и обратно. Видимо, на какое-то время придется смириться со своей маломобильностью и слабостью. — Сказать, что “все хорошо”, язык не поворачивается — мы понесли большие потери. Но операция прошла успешно. Фронт обезврежен. Кейго застывает и хмурится. “Обезврежен” — какая обтекаемая формулировка. — А Лига? — пробует он еще раз, улегшись, когда Токоями помогает ему с одеялом. — Ликвидирована, — ровно и бесстрастно. У Кейго перехватывает дыхание. Он поднимает глаза на Токоями. Удивительно, наверно, но никаких эмоций на его лице не читается. У Ястреба же в глазах хаос: волна недоверия, разбившаяся о песчаный берег ужаса. — Вся целиком? — нервно усмехается Кейго, но Токоями, похоже, понимает его. — Да, — сухо. Кейго с трудом сглатывает. Горло дерет. Лига Злодеев. Ликвидирована. Шигараки — главный ночной кошмар современной Японии — устранен. Твайс — главная стратегическая угроза. Тога Химико – скользкая личность, монстр, волк в овечьей шкуре. Даби… Кейго тупо смотрит перед собой и качает головой. Даби мертв. — Поверить не могу, — криво хмыкает он. — До того, как я отключился, все складывалось в пользу злодеев. — А что последнее вы помните? — осторожно интересуется Токоями, складывая руки за спиной и отворачиваясь к окну. Кейго следует за его взглядом. На улице пасмурно, серо и неуютно. Его больничная палата вдруг ощущается парящей в небытие бетонной коробкой. — Даби, — бездумно бубнит он. И впрямь. Последнее, что задержалось в сознании Кейго прежде, чем оно угасло, были всполохи голубого пламени и страшный запах гари. Прежде, чем задохнуться (как думалось Кейго, насмерть), он позволил Даби раскрыть свою личность. Нанести психологическую травму Старателю и его младшему сыну. Станцевать, удачно развернув сцену на Гигантомахии. И воодушевляюще прокричать отцу, что хочет отправиться вместе с ним в преисподнюю. Только после этого у Ястреба хватает смелости вмешаться. Стоит Даби кинуться на Старателя, Ястреб буквально перехватывает его на лету и тащит обратно в особняк. Ошарашенный Старатель даже не успевает понять, что произошло, а все остальные зрители перфоманса Даби быстро переключаются на разбушевавшегося Гигантомахию. — Твою мать! — рычит ему на ухо Даби, саданув локтем меж лопаток аккурат в тот момент, когда они достигают особняка. У Ястреба перехватывает дыхание и разжимаются руки. Даби из них благополучно выпадает. Сам Кейго валится на бок и проезжается по бетонному полу прямо до противоположной стены комнаты. Укрывшись крыльями, он совсем немного смягчает удар. Не сделай он этого, его уже давно треснувшие ребра дали бы о себе знать. — Разве я не сказал отъебаться от меня!? Какое из этих слов тебе было не понятно!? Удивительно, как обожженные легкие Тойи позволяют ему так много и пронзительно орать. Кейго, дрожа, поднимается на четвереньки и переводит дыхание. Руки заметно трясутся. Со лба и носа катится пот, смешиваясь с кровью — успел-таки разбить себе голову. Плохо. Ястреб сглатывает мешанину слюней и крови — она сваливается в желудок. Его передергивает от омерзения. Даби в другом конце комнаты поднимается на ноги и надсадно дышит. Грудь заметно и часто расширяется, спина округялется колесом. Ястреб видит, как его трясет — не простой тремор. Скорее, с огромным трудом сдерживаемые эмоции. С его побелевших волос до сих пор падают капли смывки. Корни все еще кое где покрыты черной краской. Отголоски прошлой жизни. Даби оглядывается на него через плечо, сверкая глазами. И у Ястреба перехватывает дыхание. Даби не просто зол. Он в ярости. Это настолько странная и незнакомая ситуация в их отношениях, что Кейго сложно поверить в реальность происходящего. — Если тебя это успокоит… я все еще пытаюсь тебя спасти. Бессмысленно. Это лишь сильнее распалит Даби. Но уже неважно. Ястреб буквально выдавливает из себя слова. Горло горит, грудная клетка скрипит и стонет. Даби молчит и не сводит с него глаз. Прожигает в нем дыру. Запечатляет свою ярость на его сетчатке. Ястреб, дрожа, ведет головой, в немой просьбе — “скажи хоть что-нибудь, откажись и наори, покрой всеми этажами мата, главное — продолжай говорить со мной”. Но Даби молчит. Кейго не дергается, когда Даби разворачивается и идет в его сторону. Он практически спокойно выдерживает его прямой взгляд. И лишь в последний момент понимает, что что-то не так. Губы Даби плотно сжаты, ноздри расширяются из-за тяжелого дыхания. А в глазах удивительно пусто и прозрачно. Кейго пытается разглядеть там Тойю или хотя бы Даби, но не видит ни одного из них. Видит стерильную пустоту. Он ежится, когда Даби оказывается уже в метре от него и не останавливается. Пытается подняться, но не успевает. Внезапно правое ухо будто накрывает куполом, а сразу за тем он взрывается. Ястреба оглушает и отбрасывает в сторону. Правая половина черепа, по ощущениям, крошится. Нос, вероятно, сломан, судя по обилию льющейся крови и почти тут же онемевшему лицу. В ушах оглушительно звенит. Голова пульсирует. Перед глазами фейерверки. Ястреб не успевает толком сообразить, что случилось, но, когда здоровым ухом слышит свист, уже инстинктивно дергается в сторону. Еле успевает. Залп огня пролетает мимо его плеча, хватает несколько одиноких, выбившихся из крыльев перышек и тут же испепеляет их. Ястреб подрывается на ноги и третий удар уже не пропускает. Даби снова замахивается ногой, но на этот раз Ястреб успевает блокировать, защитившись руками. Тяжелые берцы, столкнувшись с хрупкими костями, заставляют последние жалобно хрустнуть. В конце дня будет интересно узнать, сколько костей было сломано. Если, конечно, Ястреб до этого конца доживет. Он усмехается про себя. Отчасти истерично. В голове все еще не укладывается, что Даби прямо сейчас сражается с ним. Те руки, что меньше десяти часов назад нежно стирали с его щек слезы и заправляли пряди волос за уши, сейчас швыряют в него залпы смертоносного огня. Он отскакивает в сторону. Оступается, пятясь и подмахивая крыльями, но таки удерживает равновесие. Останавливается. Даби встает напротив и тоже выпрямляется. Ястреб переводит дыхание. — Я не буду с тобой драться, — голос трескается, но не от эмоций, а от саднящих ребер. Иронично, но он должен. Как Ястреб, как герой Японии. Но как Кейго, он понимает, что не сможет. Под панцирем каждого героя сидит обычный слабый человек. И Таками Кейго, пожалуй, та еще размазня. Даби не отвечает. И это хуже, чем если бы он снова кинулся на него с залпами огня и нечеловеческим ревом. Это в разы хуже, чем если бы он продолжал дубасить его ногами. Возможно, на том же уровне, как если бы он развернулся и ушел. В глазах Даби ни искры осознанности. Он наклоняет голову из стороны в сторону, разминает шею. Кейго, настороженно нахмурившись, сглатывает снова подкатившую к горлу мешанину слюны и крови. Расправляет крылья. Если Даби настроен серьезно, ему надо подготовиться. Они одновременно делают первый шаг навстречу друг другу. И тут же понимают — это знак, медлить нельзя. В момент, когда Даби с хлопком соединяет перед собой ладони, выпуская залп огня, Ястреб отскакивает в сторону и мощно ударяет крыльями по воздуху, поднимаясь. Возможно, это ошибка, потому что огонь змеится по комнате и тащится за ним следом, сворачивается в вихрь, созданный его крыльями. Приходится сложить их на какое-то время, чтобы случайно не подпалить. Отвлекшись, он едва успевает засечь движение на периферии. Даби тенью появляется перед ним из ниоткуда, и Ястреб кое-как уворачивается. Можно сказать, что с семьюдесятью процентами успеха — сильного урона он не получает, потому что Даби просто врезает ему кулаком в еще здоровое ухо. В голове звенит, как если бы он оказался внутри огромного колокола. Приземлившись на ноги, Ястреб замирает на пару секунд, зажмурившись, и ждет пока голова перестанет гудеть. И тут понимает, что просчитался. Соотношение успеха к позорному провалу у него обратно пропорциональное — с теми тридцатью процентами ему тупо повезло. Семьдесят процентов настигают его тут же тяжелым ударом под колени. Ястреб теряет равновесие и валится на пол. Снова на голых инстинктах успевает оттолкнуться в сторону. В то же мгновение туда, где он только что был, приземляется ботинок. Из-под его подошвы вырываются языки пламени. Кейго дергается и с земли смотрит в лицо Даби. Там дико. Страшно. Незнакомо. Оттуда на него смотрит ярость и что-то граничащее с неузнаванием. Они потеряли друг друга. Как же, сука, больно. Ястреб подрывается на ноги. Ребра взрываются болью, и Кейго, не сдержавшись, вскрикивает. Даби и бровью не ведет. Оборачивается к нему корпусом и снова пускает залп огня. До этого они никогда не дрались по-настоящему. Могли поприкалываться, Даби мог поплеваться слабыми огнями, а Ястреб подхватить его в воздух перьями. Да и только. Теперь же это казалось даже не отголоском прошлой жизни, а сумасшедшим домыслом — “может быть в каком-нибудь параллельном измерении мы и были счастливы. Но явно не в этом мире, даже не когда-то в прошлом”. Теперь же Кейго запоздало и с трудом мечется и уворачивается. Он по-прежнему не хочет сражаться с Даби, потому только и делает, что убегает. Но звенящая голова и пострадавшее тело слушаются все хуже. И то плечо, то нога попадают под удары огня. Защитный ли механизм или наоборот — сводящий с ума окончательно, но перед глазами в разогретом воздухе начинают плясать образы старого дома. Не так сложно вообразить, что в тебя летит не залп пламени от злодея, чье имя расшифровывается “Кремацией”, а полупустая бутылка из мутно-коричневого стекла от кого-то, кого в нормальных семьях называют “отцом”. Попадет по ноге — нестрашно. По плечу или торсу — больно, но некритично. А вот по голове — уже опасно. У мамы нет денег на врачей, а, по её словам, от сотрясения мозга помочь могут только в больнице. Оказаться снова в сырой, простуженной одиночеством и напряжением, захламленной комнате привычно. Отец гремит бутылками где-то, где у нормальных людей кухня. Мать судорожно подвывает, уткнувшись носом в телевизор. Кейго, обняв колени, смотрит в угол. Слушает и готовится. Еще полчаса, может, минут сорок, и надо будет ловко играть в “пол — это лава” — раскидан хлам, осколки бутылок и прочей посуды. А еще уворачиваться от летящих прямо в Кейго файерболов — отец, нажравшись, обычно не в силах ходить по дому, потому он сидит на одном месте и оттуда швыряется, чем под руку подвернется. Вот и получается “пол — это лава” на максимальной сложности. Еще мод на игру: слишком сильно уворачиваться от “фаерболов” нельзя — это только злит отца. Надо давать себя немного ранить: царапать или оставлять ушибы. Балансировать на грани. Но в момент, когда Кейго, искренне уверенный, что увернется, получает-таки чем-то тяжелым по голове и падает спиной на стеклянное крошево, игры заканчиваются. Отец зовет его полным именем. Он считает, что так отрезает их связь. Обезличивает свою жертву насилия. “Это не мой сын — это мой противник”. “Таками Кейго” отдает в голове громовыми раскатами. Кейго замирает. Кейго не любит грозу. В доме на отшибе города с дырою в крыше от грозы не спрячешься. Ливень беспрепятственно заливается внутрь. Струится водопадом не с крыши, а с самого неба. И рушит иллюзию домашнего уюта. Хотя, сомнительно. Ведь даже фантома ее тут никогда не было. В доме Таками нет крыши. Нет ничего, кроме пронизывающего до костей холода и истошных пьяных воплей. В комнате особняка под раскаты “Таками Кейго” жарко, как в аду. Это имя впервые звучит в антураже огня и раскалившегося, трескающегося от жара воздуха. Глаза, смотрящие на него, трезвы. Тоже впервые. Не плывут, не теряют фокус, не теряют самого Кейго из виду. Ястреб из хищной птицы превратился в мышку-добычу. Из Ястреба в Кейго. И ему впервые становится страшно. Потому что от звука своего имени раньше хотелось лишь помыться — срывавшееся отцовской пьяной икотой и мешавшееся с отборной руганью, оно вызывало лишь приступ тошноты. Сейчас же хотелось замереть и проверить пульс, который скорее всего под семьсот мышиных ударов в минуту. “Бей-беги-замри” — он на своей шкуре испытал каждый вариант. Сначала отрезал их от инстинктов, затем ознакомился и подчинил. Определил, что и в какой ситуации эффективнее. Увы, но против Даби выстроить стратегию не получалось. Все выученное за годы тренировок и муштры сценарии вспыхнули и осыпались пеплом. Ястреб замирает вслед за Кейго. Не уворачивается от потока огня, летящего прямо в лицо. Уже не тактический просчет — обыкновенная глупость. Или смирение. Что, кажется, родственное понятие в сложившейся ситуации. Земля уходит из-под ног, и он валится плашмя на бетонный пол. Он легко мог бы разбить голову, если бы не дернувшиеся инстинктивно крылья, прикрывшие затылок. Даби сбил его с ног. Падение выбило из лёгких воздух. Кейго медленно и с трудом переводит дыхание и разлепляет глаза. Запоздало понимает, что огонь проревел мимо, а Даби не дал ему обжечься. Он стоит сверху, наступив на его крылья с двух сторон от корпуса. Кейго пробует их приподнять, но бестолку. Голова кругом, вестибулярный аппарат — на тот свет. Ни одно перо не откликалось на зов словно пьяного хозяина. Когда зрение фокусируется, Ястреб снова заглядывает в глаза Даби. С опаской. Ненависть и гнев оттуда исчезли, оставив на своем месте лишь усталость. Кейго прекрасно знает этот взгляд — обреченный, практически пустой. — Даби, — жалостливо хрипит Кейго. Знает, что его слышат. Даже сквозь беснования огня и гром битвы вдалеке. Едва заметно Даби ведет глазами, поднимает их к его лицу. Кейго не знает, что сказать. И есть ли вообще смысл. Они уже не на развилке. Перед ними не стоит никакого морального выбора. От них двоих уже ничего не зависит. Ни от утаивания информации об атаках, ни от фальсифицированных докладов начальству. Их тектонические плиты уже терпят крушение. Они вдвоем летят в бездну вслед за обломками. Они были обречены с самого начала. Ни в одной сказке доблестный принц и злой волшебник не получали одного на двоих счастливого финала. Ни в одной притче птицы и лисы не уживались в одном сарае. Кейго горько хмыкает. Его голос слабый из-за трещины в ребрах, горящих от борьбы легких и сломанного носа. — Прости, что так и не смог выбраться из своей клетки. Возможно, все сложилось бы иначе, будь я сильнее. Губы Даби дергаются и ползут в слабую грустную улыбку. Он чуть заметно качает головой. — Ты не виноват. В швах под шрамами под его глазами собирается кровь. — Жертва никогда не виновата в насилии. Особенно, если это ребенок. Густые капли крови срываются вниз и бегут по его щекам. Падают на порядком потрепанное боди Ястреба. Кейго видит такое впервые, но почему-то абсолютно уверен, что такие у сожженного Тойи слезы. Даби не опускается на колени. Не дарит ему прощальный поцелуй. Не говорит финальной речи. Толком не прощается даже. Он последний раз смотрит Кейго в глаза и едва-едва заметно печально улыбается. Кейго не может отвести от него глаз. Ни когда под ногами Даби змеятся языки пламени, ни когда они кусают все больше и больше его перьев. Ни даже когда Даби отворачивается и уходит. Кейго до последнего смотрит ему в спину с одной лишь мыслью — “Он исчезает. Опять”. Смотрит до тех пор, пока обзор не заволакивает голубым пламенем, и огонь не начинает кусаться со всех сторон. Тогда-то он начинает соображать — Даби запер его посреди крематория. Кейго чувствует, как перья, одно за другим, исчезают. Растворяются в небытие. Тем временем огонь угрожающе шипит, подбираясь все ближе и ближе к телу. И это, наверное, должно быть страшно. Вот только Кейго начинает трясти совсем по другой причине — он снова один. Единственная живая душа — не функция в человеческом лице — утеряна. И он наверно мог бы сейчас, в третий раз, вскочить на ноги, взмахнуть крыльями и сорваться вслед за Даби. Вырвать его ястребиными когтями из этого мира и утянуть в свое гнездо. Да только крыльев больше нет. Как и Ястреба. Огонь оглушительно трещит прямо под ухом. Подпаливает пряди волос. Кусает мочку уха и раскаляет сережку. Слезы непроизвольно наворачиваются на глаза. Кейго орет, но снова себя не слышит. — Ястреб. Кейго вздрагивает. Спокойный ровный голос зовет его. Кейго выныривает из огненно-жаркого Лимба. Он снова в серой больничной палате, перед ним большое окно и Токоями. — Старатель расправился с Даби. Кейго хмурится. Он не уверен, что хотел знать об этом. По крайней мере, не сейчас. Ему, вероятно, было бы в миллиард раз легче, окажись это кто угодно другой — Джинист или младший Тодороки или Мидория Изуку. Но принять то, что твой детский идол оказался не таким уж и святым, и сразу следом то, что он же отнял у тебя луч солнца… Тяжеловато. Разговор дальше не клеится. Сваливается и комкается. Токоями, удивительно чуткий для своих лет, замечает рассеянность Ястреба и быстро находит повод, чтобы вежливо оставить его в одиночестве. Кейго благодарен ему. В нем не остается сил, чтобы реагировать на мир. Измотанный, он засыпает.

***

Он снова просыпается. Высокий потолок, пожратый с углов плесенью. Нишевые полки, забитые книгами и личным хламом злодея. В комнате на парковко-складе душно, как если бы Даби сидел рядом и, выпуская жар из своего тела, остывал. Он иногда так делал: садился, сгорбившись и закрыв глаза, и дымился. Прикоснись к нему в такой момент — верхний слой кожи на ладони покраснеет и будет слезать еще неделю. Кейго не пробовал, но был уверен, что именно так оно и случится. Еще он не пробовал ночевать на базе Лиги в те далекие месяцы, когда о Паранормальном Фронте не было ни слуху, ни духу даже в кругах самой Лиги. Не пробовал притворяться спящим на облезлом кожаном диване, где обычно свободное время проводил Даби. Не пробовал вслушиваться в его приближающиеся в коридоре шаги и высчитывать, в какой момент дверь в полупустую складскую комнату откроют с ноги. Не пробовал делить одну сигарету на двоих. Или натягивать его вещи на себя. Или вместе праздновать, например, день рождения. Кейго переваливается на спину. Голые лопатки пронзает болью, тело дрожит и воет, но ему плевать. У него отрезанные крылья, выдернутое с корнем сердце, раздробленная душа. От него ничего не осталось. Сброшено до заводских настроек. Таками Кейго. Сын вора и сумасшедшей. Молчаливый, странный, никому не нужный ребёнок. Он не уверен, сколько времени проводит в этой комнате. По ощущениям — вечность. И даже ее оказывается мало, чтобы достойно… проводить Даби. Дикая мысль. Дикое ощущение. Дикая реальность. Такое не снится даже в самых страшных кошмарах. В них обычно выпадают зубы или вырастает дополнительная голова. Но чтобы лишаться чего-то настолько жизненно-необходимого — так садистски пошутить может только реальность. У птицы-Ястреба не просто исчезают крылья. Герой-Ястреб не просто обрушивается с небосвода на землю. Правда о Тойе и его смерть сваливаются на птенца-Ястреба сверху, словно само небо. Надломившиеся в битве с Твайсом ребра и скуловые кости растирает в пыль под весом пресса. Даби забирает его крылья. Даби забирает его душу. Смерть забирает Даби. Кейго прикусывает губу. Больно. И там, и во всем теле, и в распоротой душе. Он уже тысячу раз прогнал через себя их последний день рядом. Те последние слова Даби. Уже десять тысяч раз все осознал — Даби напоследок оставил ему подарок. Забрал с собой Ястреба и оставил только Кейго. Сжег ему крылья. Освободил от Комиссии, от геройской работы, от потенциально опасных сражений в дальнейшем. Сделал для него то, чего Кейго не смог сам. Открыл дверь его клетки. И ушел. От мысли “надо идти” становится дико. Потому что “куда” и “к кому” — теперь навечно вопросы без ответов. Его “к кому” истекло кровью и осыпалось пеплом недалеко от особняка Гунга уже несколько месяцев назад. Вой под ребрами с тех пор не смолкал ни на мгновение. Вероятно, он не замолкнет уже никогда. Кейго собирает, по ощущениям, последние силы в теле и садится на кровати. Уронив лицо в ладони, трет его руками. Матрас недовольно скрипит и шуршит. Скомканное одеяло сваливается на пол, под ноги Кейго. Он легко пинает его, чтобы не запутаться, но ботинок вдруг на что-то наталкивается. Нахмурившись, он наклоняется и копается в одеяле. Среди “личного хлама” злодеев, наверно, и правда много интересного. Но Кейго находит лишь пачку сигарет. Мятую, с затертыми углами и надорванной крышкой. Открывает — осталось всего две штуки. На месте зияющей дыры в форме сердца тает лед, и теплая вода нежно струится по рукам к пальцам, приятно щекочет их. Кейго усмехается на бок. Качает головой и потеплевшими пальцами прячет пачку в карман. Вздыхает горько-сладко. Две сигареты, аннотированные книжки, дешевая пачка краски для волос и шрам во всю спину. Тодороки Тойя — бывший сын, бывший злодей, нынешний параграф в учебниках новейшей истории. Кейго гладит матрас, оглядывает комнату еще раз. Узкая. Но забавно, что места ровно столько, чтобы расправить крылья. Без лишней мебели, которую сам Даби не знал, для чего применить. Без излишеств, вроде штор и вешалок. Кейго выдыхает, поднимается на ноги и делает два злосчастных шага до дверного проема. Не оборачивается. Это сложно. Вероятно, Даби было так же сложно оставлять его перед собственной финальной битвой. А может, и нет. В любом случае, этого уже не узнать. Подумав, решает вернуть приставленную к стене дверь на место. Старается не заглядывать в саму комнату — боится, что во второй раз уйти уже не сможет. Даже тут Даби оказался сильнее него — уйдя целых три раза. Закрыв проход, Кейго прислоняется лбом к двери. Чувствует, как копоть с нее липнет к ладоням. Он решает ее не отряхивать. Ветер все так же гуляет по пустым коридорам парковко-склада, гонит незваных гостей прочь. Кейго бодро шагает в сторону слабого солнечного света, в сторону пасмурной погоды. Удивительно, но с того дня, как он проснулся в больнице, небо не прояснялось. Перманентная серость и уныние. Будто небо тоже оплакивало жертв войны. Интересно, всех ли или такой чести удостаивалась только “светлая сторона”? Он находит выход довольно скоро. На улице перед зданием собрались практически все приехавшие утром. Растерянно оглядывается, раздумывая, куда ему теперь деться, но долго думать не приходится. — Осмотрел все? Оборачивается. Сотриголова смотрит прямо, но будто немного сквозь. Может, такой эффект создается из-за резко ухудшившегося зрения вследствие полученных на войне травм. Его единственный уцелевший глаз словно окутан мутной пленкой. — Да. — Нашлось что-то интересное? — чуть помедлив, интересуется тот. Кейго жмет плечами. — Не особо, — он пихает руки в карманы. Ему неловко, потому что, проведя в комнате, кажется, несколько часов, он действительно вышел с пустыми руками. Практически с пустыми. — Разве что, вот… Чуть замявшись, он вытаскивает из кармана пачку сигарет. Айзава опускает глаз на его руки и прищуривается, разглядывая. Понимающе кивает. Кейго сглатывает и открывает пачку, вновь смотрит на содержимое — сигарет ни убавилось, ни прибавилось. Никто незаметно их не украл и не подбросил. Теперь так будет всегда. Надо будет привыкнуть, что жизнь остановилась. — Ястреб, мы с Миком подумали… Кейго непроизвольно хмурится на “Ястреба”. Прошлое имя отдает на языке металлом и ржавчиной, но он быстро прячет эмоцию, надеясь, что подслеповатый глаз про-героя не заметит его ужимки. — Короче, мы хотим сходить на кладбище завтра. Проведать нашего друга и других… Если хочешь, присоединяйся. Он задумывается. В голове не проносятся вихрем лица и имена павших, чьи могилы он хотел бы посетить. За десяток с лишним лет в геройской индустрии друзей он так и не завел. Преклонять колено перед гранитным камнем директрисы Комиссии он тем более не собирается. Единственное, что могло бы его тянуть к могилам — попрощаться с… Да, похоже, ястребы и правда однолюбы. Но сомнительно, что злодея всей Японии №2 похоронили там же, где и героев, сражавшихся против него. А выспрашивать об алтаре или могиле у Старателя Кейго не горит желанием. Он больше не хочет его видеть в принципе. Тем не менее, он соглашается. Других планов у него все равно нет. Сотриголова кивает и прощается до завтрашнего дня, сообщая, что если Ястреб с осмотром закончил, то может отправляться домой. Удивительно и непривычно, потому что никаких отчетов писать не надо, а на утро рапорты в кабинете на верхнем этаже небоскреба ждать никто не будет. Он отходит чуть в сторону и понимает, что все еще сжимает в руках сигаретную пачку. Задумчиво изучает ее недолго и решается-таки. Когда, если не сегодня, фантомно прикоснуться к Даби? Он оставил на его подушке свои слезы. На его книгах свои отпечатки. Должен же он что-то забрать. — Черт! — вытащив и взяв в губы сигарету, Кейго растерянно хлопает себя по карманам, запоздала понимая, что у него нет зажигалки. Из его знакомых курил только Даби, а тому зажигалки были без надобности. Кейго мрачно усмехается. Опускает руки и прикусывает фильтр сигареты. Во рту горчит. — Нужна помощь? — раздается сбоку, и Ястреб оборачивается. Старатель, понурый и с выражением вселенской усталости на лице, останавливается в паре метров. Кейго удивлен, что Тодороки собирается предложить ему зажигалку, ведь №1 никогда за курением замечен не был. Кейго не рад этой встрече, но отказаться сейчас, с незажженной сигаретой во рту, кажется ему глупым. — Да, не откажусь, спас… Старатель щелкает пальцами и ногтями высекает искры. На кончике указательного пальца у него загорается огонек. Ястреб хмурится и чувствует привкус гнили на корне языка. Решает не благодарить. Наклоняется и, вдыхая, поджигает сигарету. Он множество раз наблюдал за Даби, но сам никогда курить не пробовал. Когда приходит время выдохнуть первую затяжку, он закашливается. На вкус будто что-то отсырело и пропало, горло словно начистили жесткой щеткой. Что в этом может быть приятного или хотя бы вызывающего привыкание Кейго пока слабо понимает, но прокашлявшись, упрямо затягивается во второй раз. Когда он выдыхает в третий раз, по телу разливается какая-то теплая волна. И после тихо выплаканных слез в комнате Даби, после всех накативших воспоминаний и неловкого приглашения Сотриголовы на кладбище, Кейго чувствует, как становится легче. Мышцы расслабляются, кровь разжижается, мозговая активность замедляется. После сигаретной затяжки дышать становится парадоксально легче. — Каким… — подает голос Старатель, но тот скрипит и срывается на шепот. Он откашливается и пробует снова. – Кейго-кун, каким он был? Кейго затягивается и пробует проглотить вдох. Это вроде называется в затяг. Запрокинув голову, он смотрит в хмурое, затянутое грозовыми тучами небо. Проходит несколько долгих мгновений, прежде чем он оборачивается к Старателю. — Тойя… он... Имя слетает с его губ почти молитвенным шепотом. Такое трепетное, драгоценное и словно надтреснутое. Тодороки выглядит как герой Шекспировской трагедии — бледный, помятый, осунувшийся, со стеклянными глазами. Абсолютно и бесповоротно сломленный. И Кейго силится почувствовать к нему хоть что-то, но брови ползут сами собой, и он лишь хмурится. В нем не осталось слепого восхищения и обожания к этому человеку. Но не родилось в нем и ненависти. Если задумываться о нынешних чувствах Ястреба в отношении Энджи Тодороки дольше, чем на пару секунд, (чем Ястреб заниматься совсем не хочет,) он назвал бы их… разочарованием. Пожалуй, что так. Даби положил жизнь на алтарь мести отцу — и куда его это привело? Пожалуй, туда же, куда и выжившего Ястреба. Хотя, если взглянуть на картину иначе… Даби знал, что умирает. Стремительно и бесповоротно. И раз его последней прихотью было сломать Энджи Тодороки жизнь, он имел на это моральное право. Кейго невесело улыбается. Ему нравится соглашаться с Даби. И не только, потому что они бывшие любовники или, может, даже соулмейты, так неудачно встретившиеся не в том месте, не в то время. А потому что Кейго устал. Геройское общество и правда никогда не было так хорошо и светло, каким пыталось казаться. Они перегнули палку — они пострадали от ее отдачи. Все справедливо. Как сказал однажды Даби: “покореженными рельсами прямых путей не выложить”. Пока в мире останутся такие люди, как Старатель или Вор Таками, утопии не бывать. Неудивительно, что она недостижима. Неудивительно, что попытавшихся построить ее иллюзию, размозжило у всех на глазах. Как ни крути, показательные порки — действенный механизм. Комиссия, как главный великий притворщик, тому пример. Кейго отворачивается и обводит парковко-склад задумчивым взглядом. Интересно, что станет с этим зданием? Новое правительство снесет его, опечатает или вовсе забудет на радость школьникам — любителям экстрима и исследованию заброшек? — Простите, Старатель-сан, — наконец подает голос. Ровный и стерильный. Профессионального героя. — Но я не смогу Вам с этим помочь. Он не оборачивается к Тодороки, но и без того прекрасно знает, что творится на его лице. Он слышит тихий всхлип. №1 вот-вот заплачет. Кейго почти мерзко. — Я не знал Тойю. Я знал Даби. Время выбирать уже давно прошло, и Кейго безвозвратно опоздал. Но плевать. Теперь никто не спросит и не предъявит за гражданскую позицию. Теперь некому сдавать отчеты и некуда спешить с докладами. Может оно и к лучшему. Потому что, пусть и поздно, но Кейго таки выбрал Даби. Завтра, на кладбище, он ему об этом расскажет. Даже если не найдет его могилы. Выдохнув, Кейго кидает докуренную сигарету на землю и притаптывает ее. Подумать только, его первая в жизни сигарета. С учетом того, что в кармане лежит почти закончившаяся пачка, а из планов на ближайшее будущее у него только посещение кладбища завтра днем, он вполне может вписать в них еще и покупку новой упаковки и зажигалки. И все — новая страница жизни. Новые вредные привычки, новые способы передвижения по городу — метро или может наконец-таки личный автомобиль, о покупке которого он задумывался в далекие восемнадцать лет и то — только от скуки и непомерного количества денег, которые не знал, куда девать. И вот он — новый Кейго Таками. Больше не Ястреб. Пачка сигарет, зажигалка и авто. Обширные ожоги и вечно мерзнущая, чувствительная спина, потому что одежду с прорезями для крыльев менять не придется — врачи сказали, они еще отрастут. Крылья отрастут и окрепнут. Ожоги подзатянутся и перестанут ныть, покрывшись корками шрамов. Но больше никогда солнечные зайчики, пойманные медицинскими скобами на широкой улыбке, не ослепят Кейго. Прикрыв глаза, он улыбается. Немного набок и немного грустно. И, вздохнув, уходит, не прощаясь. Из планов на ближайшее будущее — зажигалка, машина и попытки научиться жить с чистого листа. Все-таки планета еще вертится, а Солнце еще светит. Правда, все равно грустно, что теперь без зайчиков.