Лимб

Война оставила на их обществе глубокую рану. На счастье, та оказалась колотой хорошо заточенным предметом. Не образовалось никаких рваных краев, с которых опадали бы ошметки отмирающего мяса. Общество не криминализировалось и не маргинализировлось. Геройские агентства по-прежнему существовали и открывались новые. По слухам, возник даже орган наподобие Комиссии. А, может, это она сама восстала из пепла, на самом деле никогда не умирая. Даже UA спокойно продолжала функционировать, хотя на пороге войны и после нее выходило множество петиций с требованиями пересмотреть систему образования там или вовсе закрыть академию. Общественность была возмущена участием детей в военных действиях. У преподавательского состава грозились отобрать лицензии. Отдельные представители с радикальной гражданской позицией даже мечтали впаять педсоставу тюремные сроки. Суды велись долгие и муторные. Кейго, случайным образом после войны сблизившийся с Сотриголовой, наблюдал, как из того медленно вытекает жизнь. Айзава Шота боролся на два фронта — продолжал преподавать в академии и отстаивал свои права на судебных заседаниях. Говорил за себя, за весь педагогический состав, за всех студентов академии. Хотя, наверно, боролся он даже на три фронта, если учесть ежемесячные походы на кладбище к Ширакумо Оборо. У Кейго, к счастью, никаких судов не было. А об уже прошедших он предпочитал не вспоминать. Его, в принципе, нигде и никто больше не ждал. Если по пятницам намечались пьянки с бывшими коллегами, у него был карт-бланш на прогулы и затворничество. Если на электронную почту приходили рекламные предложения или приглашения на интервью, менеджерам можно было счесть за удачу, что некогда-Ястреб вообще пробежался глазами по их письму — все, без исключений, Кейго тут же закидывал в корзину. Естественно, менеджеры никогда не узнавали, открывал ли Ястреб письмо вообще. В электронной почте такой функции, к счастью, не предусмотрено. Социальная жизнь у него практически отсутствовала, чему Кейго, на самом деле, был несказанно рад. Война и ее последствия откусили от его ментального здоровья слишком большие куски. Сделали его эмоциональным инвалидом. У Кейго и до того было тяжеловато с эмпатией… Хотя, на геройской работе это даже помогало. Не давало распыляться и тонуть в бесконечной пучине вины и сожалений. Так было всегда: все время обучения в Комиссии и работы под ее началом. Но с появлением в его жизни Лиги Злодеев вектор, словно, дернулся и отклонился. Чем дольше Ястреб смотрел на сбившихся в кучку неприкаянных и травмированных, тем сильнее у него болело сердце. Такое было ему не присуще. Лига во многом изменила его. Разрушила привычный уклад жизни. Сорвала с известного ему мира карнавальную маску, показав истинное, кишащее струпьями лицо. Картина мира Таками Кейго была радикально и бесповоротно разрушена. Прискорбно, что сразу после он остался с этим новым знанием совершенно один. Приходил в себя он долго, и, кажется, так и не пришел. Осваиваться в новой, бескрылой и негеройской жизни получалось с трудом. Еда время от времени теряла вкус. Эту проблему Кейго решал походном в новый комбини, а не в тот, что прямо у дома. Или выбирал новый сервис доставки, вместо того, что остался на быстром наборе из-за ежедневного пользования. Иногда тексты песен в наушниках звучали неразборчиво. Буквы в книгах сваливались в кашу и не выстраивались в слова. Рекламные баннеры вместо складных слоганов выдавали белиберду. В такие дни он просто ждал. Ждал того момента, когда мозг либо замедлится, либо наоборот наберет необходимой скорости и начнет воспринимать информацию. Иногда тошнило от звуков, даже не обязательно громких. Иногда мигрень случалась из-за ярких вспышек на экране телевизора или солнечных зайчиков. Последнее Кейго воспринимал с долей иронии, вспоминая игру света на скобах, двигавшихся из-за чужой улыбки. С разболевшейся головой и подкатывающей тошнотой все равно улыбался. Но это лишь малая часть. В дождливую погоду приступами боли мучили когда-то сломанные ребра и нос. Лопатки зудели перманентно, так что он уже перестал замечать. Крылья отрастали, и ладно. Куда более серьезной проблемой оказалось то, что Кейго совершенно не был приспособлен к гражданской жизни. Внезапно самым страшным врагом стало свободное время. Он понятия не имел, что с ним делать. Первые полгода после войны он смотрел в потолок, спал, смотрел в стену, смотрел в телевизор. Его не съедала скорбь, вина, раскаяние. Все чувства закупорились и провалились куда-то очень глубоко. Случилось это в тот день, что он покинул комнату Даби на парковко-складе. Кейго засел дома и планомерно гнил, покрываясь плесенью. Из квартиры выходил раз в неделю, а то и две. Когда от долгого сидения начали болеть копчик и поясница, он понял, что так продолжаться не может. Удивительно, но, после войны жизнь не закончилась. Мысль элементарная, но до пентхауса Ястреба на верхнем этаже небоскреба добиралась ужасно долго. Бороться со своей затхлой бескрылой жизнью он стал постепенно и неагрессивно. Выходил из дома на прогулки в парк или по городу. Интернетом стал пользоваться по назначению, разыскивая благотворительные фонды и приюты, которые нуждались в финансовой поддержке. Приобрел абонемент в зал в соседнем квартале и каждое утро тренировался. Но главное достижение — нашел работу. Кейго никогда не представлял себя кем-либо, кроме героя или наемного агента, но жизнь — та еще шутница. Так, через год после окончания войны он оказался тренером по легкой атлетике в средней школе. Нырнул в школьные будни с головой и, на удивление, не захлебнувшись, поплыл по течению. Лишь изредка, во время долгих летних каникул или когда руководство школы всучало ему отпуск, он задумывался. Про свое «течение» и про «открытую клетку». Про то, как Даби разрешил его душе идти куда угодно, жить на полную катушку. А Кейго снова залез в однообразную рутину и спрятал голову в песок. Хотя совесть за это не терзала. Не сказать, что школа была пределом его мечтаний, но там было спокойно и комфортно. А о большем и не мечталось. На второй год работы Кейго уже чувствовал себя как рыба в воде. Дети к нему привыкли и не раздували из присутствия бывшего героя Номер 2 событие мирового масштаба. Обращение «Ястреб-сенсей» забавляло, но грело душу. Руководство и коллеги тоже были приветливы и лояльны: всегда помогали и поддерживали при необходимости, в личную жизнь не лезли, в друзья не набивались. Кейго в ответ не задавал неудобных вопросов, учтиво улыбался, желал доброго утра и хорошего дня. В школе ему нравилось больше, чем дома. Там было светло, просторно, но главное — живо. Каждый угол здания был приспособлен для использования и таки ждал, когда человек к нему прикоснется. Это разительно отличалось от квартиры Кейго. От той огромной полупустой коробки, заставленной дорогой, стерильно-брендовой мебелью, единственной причиной нахождения там которой был проект дизайнера. Некоторыми креслами и полочками он никогда не пользовался, а только раз в неделю просил клининг разобраться с пылью там. В детстве Кейго представлял себе, как будет жить в большой квартире на последнем этаже какой-нибудь высотки, так, чтобы поближе к небу и солнцу. Накупит красивого постельного белья и сервизов, отведет целый стеллаж для мерча любимых героев. Каждый день будет включать музыку на собственной стереосистеме и разгуливать по залу, расправив крылья. Его квартира никогда не будет напоминать ту захламленную халупу без крыши за чертой города… Вышло же так, что, обзаведясь квартирой, Ястреб попросту не смог там появляться. После геройской работы приползал полуживой и заваливался спать, как был, в куртке и ботинках, часто грязных и заляпанных кровью. На стереосистему или расстановку мерча времени не хватало. И квартира оставалась чужой и холодной. Только теми ночами, когда в ней бывал Даби, она согревалась.

***

Кейго вздыхает, пожевывая пластиковую трубочку. Он в кафе. Довольно дорогом и модном. Минималистичная отделка и столы неправильной формы веют европейским флером, что привлекает сюда так много посетителей — преимущественно, юных девушек. Дизайн интерьера и молодые татуированные бариста с несползающими с лиц улыбками. Тоже молодой и татуированный Кейго прекрасно вписывается в антураж заведения, хоть и глубоко внутри чувствует себя чужаком. Иронично, что в довоенные годы в таких местах он ощущал себя как дома. Богатый, юный, общительный — уболтает любого бариста сделать скидочку или дать в подарок еще один десерт (больше от скуки — проблем с деньгами на тот момент не было, а чаевые он оставлял щедрее самого заказа). Теперь же Кейго сидит, забившись в угол, прячет глаза за стеклами желтых очков, а на вопросы бариста отвечает односложно или просто кивает. Колокольчик над дверью громко звенит. Стрельнув на нового посетителя глазами, Кейго разжимает челюсть и распрямляет спину. — Извините, что заставил ждать, Ястреб-сан, — Тодороки неглубоко кланяется и, скинув с плеча сумку, усаживается напротив. Кейго всегда веселит это обращение. Он уже давно не Ястреб, но Шото упорно продолжает его так называть. Еще и добавляет суффикс, что звучит вдвойне комично вместе с его англоязычным именем. — Не беспокойся. Я чудесно провел время в компании с… шоколадным кремовым колд брю. Замявшись, он уточняет название на стаканчике. Тодороки улыбается и посмеивается. — Смотрю, вы не полным составом? — Да, Токоями попросил передать свои извинения. Его задержал сенсей — он подойдет, как только освободится. Кейго удивленно вскидывает брови, пожевывая трубочку уже допитого напитка. — Токоями и «разговор с сенсеем»? Что же он натворил? — Ничего. По крайней мере, ничего мне известного, — жмет плечами Шото. Кейго хмыкает. Токоями после войны изменился. Стал громче и напористее. Не стеснялся и не выбирал выражения. Осмелел он так со всеми или только с Ястребом, Кейго судить не может. Но от того скромного и молчаливого первокурсника в нем мало что осталось. «Надеюсь, ничего серьезного,» — озвучить он не успевает. Шото перебивает его и просит перестать кусать губы. Кейго на мгновение теряется. — Да, спасибо, — бубнит, вспоминая, что вообще-то сам просил мальчишку останавливать его. — Как день прошел? Все хорошо? — Вполне. Продолжаем подготовку к итоговой аттестации. В следующую пятницу пробный экзамен. — Уже так скоро?! Шото кивает. — А наша… встреча, — Кейго размахивает руками в воздухе, описывая круги. — Она вообще актуальна?! — Более чем, Ястреб-сан, — вновь мягко посмеивается Шото. — Мы с Токоями вполне готовы к экзамену, но после него нам понадобится качественная практика. Тут-то Вы нам и поможете. Кейго поджимает губы и откидывается на спинку стула. Его помощь заключается в поиске новых геройских агентств для Тодороки и Токоями. Агентство Старателя после войны было расформировано. Общественность слишком возмутила правда о его старшем сыне, и люди не хотели иметь дело ни с домашним тираном, ни с учениками, вышедшими от него. Сам Номер 1 отошел от дел с формулировкой «по собственному желанию». Ненамеренно, но аналогично Ястреб подписал такую же бумажку в своем геройском агентстве. Таким образом одни из самых перспективных героев нового поколения — Тодороки и Токоями — остались без места практики. В качестве моральной компенсации Кейго решил предложить им помощь с подбором нового геройского агентства: порасспрашивать знакомых, узнать, кто из них готов принять и воспитать двух выдающихся выпускников. В то же время Кейго и начал общаться с Шото.

***

Геройский мерч. В какой-то момент он занял довольно большое место в жизни Кейго. Хоть после появления новой работы свободного времени у него и поубавилось, но сил, на удивление, стало больше. Открылось второе дыхание. Он смог добраться до дел, до которых не доходили руки Ястреба. Например, часть купленного мерча была распакована и наконец отправлена на свой пьедестал в гостиной, другая же — продана и роздана желающим еще в заводских упаковках. Фанатские барахолки стали интересным открытием для Кейго. Многие коллекционеры готовы были сражаться чуть ли не насмерть за желанные фигурки, карточки или значки. Кейго мог часами листать комментарии со спорами и руганью, улыбаясь. Это вдыхало в него жизнь. Забирало все внимание и переносило сознание в чужие, легко решаемые лишней тысячей-другой йен проблемы. Дарило возможность глубоко вдохнуть и расправить… спину. Мерч был чем-то простым и понятным. Материальным и ощутимым. Пластик или ламинированный картон. Что-то, что можно объяснить в двух словах. Для Кейго это было приятнее, чем мысли об устройстве государственной машины или саморегулирования геройского общества. Попытки выбить скидку в полторы тысячи йен казались ему более оправданными, чем полемика о переустройстве государственного аппарата с нового года, раздуваемая на федеральных каналах, которые он старался мигом переключать. Ястреба, который мог на что-то повлиять, больше нет. А Кейго — рядовой гражданский, чья защита лежит на плечах героев и правительства. Что делать с мерчем Старателя он так и не решил. На продажу выставлять не стал — это спровоцировало бы поток комментариев и обсуждений, читать которые он бы не выдержал. Уже в первом бы мелькнуло имя загубленного Тойи, и это была бы финальная точка для Кейго. Поэтому все фигурки, значки, карточки и брелоки были убраны в коробки и спрятаны в недра шкафа. Одна лишь плюшевая игрушка — первая в его жизни — хранилась в ящике прикроватной тумбы. На нее рука не поднималась.

***

Раньше Шото бывал в гостях у Кейго довольно часто. У него даже сложился небольшой ритуал — каждый раз он внимательно рассматривал полки с геройским мерчем в гостиной. Там редко что-то менялось, но мальчишку это не смущало. — Не хочешь на выходных зайти ко мне? Мы думали посмотреть «Сияние», помнишь? — пожевывая трубочку, интересуется Кейго. Тодороки отрывает глаза от телефона. — Простите, я буду готовиться к аттестации, — мягко, но с нажимом говорит он и отворачивается, бегло изучает меню над кассой. — Я возьму зеленый чай. Вы что-нибудь хотите? Кейго качает головой и приподнимает стакан, мол «больше в меня не влезет». Шото кивает и уходит за заказом. Кейго же прикусывает щеку изнутри и вздыхает. Видимо, мальчишка еще не скоро решится вновь заглянуть к нему.

***

После ритуального осмотра полок с мерчем Шото обычно заходил на кухню, где они вместе обедали. Занятия старшего курса академии и работа Кейго завершались примерно в одно время. Нередко они устраивали и киносеансы. Располагались на широком диване в гостиной в обнимку с подушками и ведрами фастфуда и со сложными лицами изучали классику кинематографа. У Ястреба раньше не было на это времени, а у Шото, мягко говоря, не располагала атмосфера дома. Ни к фильмам, ни к еде навынос. Черно-белые или пятичасовые фильмы, где одна сцена длится пятнадцать минут, а в кадре присутствуют одни лишь женские ступни… Это определенно был интересный опыт, который после парочки кружек чая и попыток разобраться в просмотренном они шлифовали попсовой супергеройской новинкой или простеньким слэшером — вот где правда можно было разгуляться. Со временем Кейго стал даже замечать мягкую улыбку на лице Шото, а еще через какое-то время — слышать взрывы его смеха. По рассказам Токоями: Тодороки был закрытым ребенком. Потому Кейго льстило, что с ним наедине он позволял себе расслабиться и спокойно проявлять эмоции. После одного из таких киносеансов Кейго имел неосторожность обронить фразу, видимо, разделившую их с Шото отношения на «до» и «после». — Да уж, нам по-прежнему далеко до критиков киноклассики. Даби вот с удовольствием бы разразился тирадой о подтекстах в диалогах, нестандартных ракурсах камеры и значении синих штор в открывающей сцене. Улыбаясь высказанной мысли, Кейго кружил по кухне, заваривая чай и отыскивая в шкафах шоколадные крекеры. Пока болтал, не заметил, как Шото поник и притих. А едва сел за стол, мальчишка подскочил, не притронувшись к чаю, и объявил, что отойдет в уборную. Кейго успел только растерянно похлопать глазами. Когда Шото не появился в кухне спустя пять минут, до Кейго наконец дошло, в чем дело — Даби. Они с Шото никогда не упоминали о Тойе. Единственный раз, когда его имя проскочило между ними, был в больнице после войны. Кейго столкнулся с Тодороки в регистратуре. Сам он пришел оформлять выписку, а мальчишка ждал то ли какое-то направление, то ли справку. Они вежливо кивнули друг другу и неловко отвернулись. Но заметив, как жадно Шото съедает глазами его обожженное лицо и почти отсутствующие крылья, Кейго удовлетворил его интерес. «Да, это от Даби. Да, мы тесно общались, но совсем недолго. Нет, о прошлом он никогда не заикался. Нет, я до последнего не знал, кто он такой на самом деле». В следующий раз увиделись они с Шото уже по вопросу геройского агентства, а сближаться стали как-то очень хаотично и стихийно. Кейго хмурился, глядя в свой чай. Подсознательно он понимал, что мальчишка прибился к нему именно из-за Даби. Может надеялся, что однажды он все расскажет: раскроет в чем был план Комиссии, и как Лига ей противостояла. Какую роль во всем этом играл именно Даби. Какие речи он вел о несправедливости и фальши геройского мира, в чем видел его будущее. А может Шото нашел в Ястребе замену потерянного старшего брата и банально заполнял эмоциональные пустоты. Для Кейго было вполне очевидно, что Тодороки общается с ним не из-за его личности, а потому что Ястреб — ниточка к Тойе. В коридоре скрипнул дверной замок и послышались шаги. Но на пороге Шото вновь не появился. Шаги, наоборот, удалились и вскоре опять смолкли. Растерянный, что и думать, Кейго неторопливо допил уже остывший чай и медленно, как завороженный помыл чашку. Порцию Шото он трогать не стал и оставил на столе. Дверь в ванную была открыта, но сама комната пустовала. В гостиной он тоже не нашел никого, кроме смятого за недавним кинопоказом пледа и сброшенных на пол подушек. Ситуация из ряда вон: Тодороки обычно не нарушал личного пространства и бывал только в этих комнатах. Тем не менее, Кейго толкнул дверь в свою спальню. Шото лежал на краю кровати спиной к двери, накрыв голову руками. Он свернулся калачиком и выглядел так, будто защищался от чего-то. Кейго медленно прошел в комнату и аккуратно присел около кровати. Тодороки мелко дрожал. — Шото? Он сжался сильнее. Схватился руками за волосы и тянул до белеющих костяшек. Вздохнув, Кейго накрыл его руку своей, безмолвно прося расслабиться. Мальчишка вздрогнул и всхлипнул. Оу… Ястреб знал, как успокаивать плачущих детей, попавших под обвалы. Матерей, дети которых пропали без вести. Старушек, чьих кошек посбивали машины. Как успокаивать подростков, во второй раз потерявших братьев — вот это была загадка. Облокотившись о кровать, Кейго стал медленно поглаживать его по голове. — Извини, я не подумал. Мне не стоило говорить о нем. Шото притих. То ли слушал, то ли наоборот мысленно старался заглушить голос Кейго. — Я знаю, что для тебя это больная тема. Но… когда-то же надо начинать разговор. В ответ Шото хлюпнул носом, и Кейго невольно улыбнулся. Сейчас он был безумно похож на маленького ребенка. Такого, у кого из забот это придумать, в какую новую игру пригласить друзей и честно ли мама приготовит хлопья-динозаврики на обед или опять будут дурацкие овощи на пару. Возможно, Шото таким ребенком не был. Не успел побыть. Но Кейго размышлять никто не запрещал. — Я и сам думал, что готов, — дрожащим сиплым голосом отозвался Шото. Кейго понимал. К такому невозможно быть готовым. Это не экзамен и не свадьба. Это травма. С травмой живут годами, пока не идентифицируют ее. Потом отрицают. Потом боятся начать лечить. Самое интересное, что с травмой можно прожить до конца своих дней и так и не исцелиться. Вздрагивать от повышенных тонов в разговоре, даже если он довольно позитивен. Противиться чужим прикосновениям, даже если их цель — подарить нежность. Травма застает тебя врасплох в самые неудачные моменты. Разве что сегодня Шото повезло — тут он не на поле боя, где противник будет давить на его болевые точки. В этом доме он в безопасности. — Это нормально, — все еще поглаживая его по голове проговорил Кейго. — Ты не избавишься от этого по щелчку пальцев. Придется как-то научиться с этим жить. Он услышал, как Шото горько усмеханулся. — Мне жаль, — вздохнул Кейго. Они сидели в тишине какое-то время, потом Шото потянул его за руку на себя. Кейго неуверенно перебрался на кровать и сел за его спиной. Но мальчишка потянул снова, и Кейго пришлось улечься. Ему было неловко из-за двусмысленности действия. Но стоило ему устроиться за спиной Шото, тот потянул его руку к груди и обнял на манер плюшевой игрушки, и Кейго успокоился. Он всего лишь ребенок, которому нужны поддержка и объятия. — Если бы мы хотя бы могли сразиться… — прошептал Шото, когда Кейго наконец спокойно лег за его спиной и накрыл его плечо рукой. — Может тогда мы бы услышали и поняли друг друга. Кейго зажмурился и сжал губы. Крепче стиснул плечо мальчишки. — Не думаю, что от битвы с ним тебе стало бы легче. Скорее, наоборот. Может, он лез не в свое дело. И, может, перетягивал одеяло на себя. Но… Ястребу после битвы с Даби легче не стало. Эффект был прямо противоположный. Конечно, они с Шото в разном положении и статусе. Они знали разные версии Даби. Но в любом случае иметь последним воспоминанием о близком человеке свои руки, вымазанные в его крови — гадко. — Чувство незавершенности меня убивает. «Возможно,» — пронеслось в голове Кейго. Но был ли Шото готов направить свой огонь на собственного брата? Был ли готов уворачиваться от его хищных залпов? Смог бы выстоять под градом колких насмешек, которыми бы засыпал его слетевший с катушек Тойя? Если подумать, Тойя — самый страшный для него противник. Он знал все слабые места; понимал, что и в какой последовательности говорить, чтобы свести все свое семейство с ума. Он утащил Тодороки Энджи за собой в Ад, а для младшего брата не расщедрился даже на устное приглашение. Тойя ни во что его не ставил. Ему так было проще. Потому что в глубине сознания он понимал, что не Шото виноват во всех его бедах. Ненавидеть отца было объективно правильнее. Кейго уткнулся лбом в лопатки Шото и поглаживал его плечо. Забавно, но мальчишка был почти на десяток сантиметров выше и, обнимая его со спины, выглядело так, что скорее Кейго хватался за него, а не наоборот. Тишина медленно разжижалась и перестала давить. Шото не дрожал и не всхлипывал, и Кейго уже поверил, что тот успокоился. Но он почувствовал, как на его руку, лежащую у груди Шото, стекли слезы. И понял — не закончилось. — Я даже не знаю, какая у него любимая еда, — проклокотал мальчишка и громко хлюпнул носом. Сжался весь, притягивая колени к груди. — Ох, дорогой… — тяжело вздохнул Кейго и прижался ближе. Шото вновь начало мелко трясти, а комнату заполнили сиплые всхлипы. Но Кейго не был против. Если ребенку надо дать проплакаться, он готов. Он будет рядом. Он сжал его крепче. Руками упирался в его грудь и слышал, как беспорядочно и загнано билось сердце, особенно в моменты, когда мальчишка глубоко всхлипывал. Потом он замолкал, но сердце стучало все так же, почти срываясь. — Все в порядке. Поплачь. И Шото взвыл с новой силой.

***

С того дня прошло в районе трех месяцев. Кейго предпринимал попытки пригласить Шото в гости снова, но тот всегда находил предлог и отказывался. Было ли ему неловко оставаться с Кейго наедине или же не хотелось возвращаться в квартиру, где несколько часов прорыдал на чужих руках — этого Кейго не знал. Но после отказа не настаивал. Лишь давал понять, что для Шото его двери всегда открыты. Когда Тодороки забирает заказ и усаживается за стол, сообщает, что Токоями освободился и через пару минут присоединится к ним. Кейго кивает. Шото неторопливо пьет свой чай и время от времени поглядывает на беспокойные руки Кейго, перебирающие манжеты рубашки. — А у Вас как дела? Они оба прекрасно понимают, что спрашивает Шото совершенно не о том, как прошел его день. Кейго криво улыбается и оглядывается по сторонам, удостоверившись, что никто не обращает на них внимания. А после расстегивает рукава рубашки, закатывает их по локти и вытягивает вперед руки. Обычно сдержанный Шото вскидывает брови, округляет глаза и приоткрывает рот от удивления. У Кейго спирает дыхание, и трепещет сердце в предвкушении. Он впивается взглядом в лицо мальчишки, но тот лишь неотрывно пялится на его перемотанные руки. Под блестящей пленкой по запястьям Кейго змеится голубое пламя, скручиваясь и распадаясь белыми искрами под локтями. — Ну, как тебе? — нетерпеливо ерзает Кейго, убирая руки. Пока Тодороки растерянно моргает, Кейго откатывает рукава и застегивает рубашку. Он справляется с пуговицами не слишком скоро из-за трясущихся от волнения рук, но даже тогда Шото не может выдавить ни слова. — Ну вот… — делано разочарованно вздыхает Кейго. — А я уже был готов отбиваться от комплиментов! Ты разбиваешь мне сердце! Шото встрепенулся и почти испуганно впивается взглядом в его лицо. — Простите! Я просто… — он встряхивает головой, приводя мысли в порядок. — Я действительно не знаю, как мне стоит реагировать. — Главное — искренне. Искреннего замешательства тоже вполне достаточно. Разумеется. Чего он еще ожидал? Что Шото будет счастлив увидеть метки старшего брата на чужом теле? Что Кейго увековечил на себе причуду злодея, отобравшую его собственную причуду? Что Кейго точно так же не справляется с утратой? Жалкий. Мечется как птица в клетке, хотя дверца давно уже не заперта. — Простите, — повторяет Шото, потупив взгляд на его руки, словно разглядывая тату сквозь одежду. — С одной стороны, я очень удивлен. И мне действительно нравится эскиз. Выглядит очень красиво и брутально. Он мог бы сказать «круто», как любой нормальный подросток. Но Тодороки Шото, выросший в семье старых традиций — не самый нормальный подросток. — Но с другой стороны — я слишком хорошо знаю Вас и понимаю, какое значение тату несет. Из-за этого в моей душе неразбериха. «Смелое заявление,» — думает Кейго, но не спорит. Вряд ли его знает хоть кто-то. Ни друзья-герои, ни коллеги с новой работы, ни агенты, тренировавшие его в Комиссии. С запозданием, но Кейго-таки догадался: один только Даби приблизился к действительно истинному «знаю». Пару раз по неосторожности он звал его именем, которое знать не мог, а значит, раскопал информацию о его детстве в тренировочном комплексе и доме без крыши. Только Даби разгадал загадку «двойной агент, тройная крыса, четырехкратная афера». Только он поддевал пальцами кожу и успешно забирался под нее. Но все равно не стоит огорчать ребенка. — Ты прав, да... Я сам не до конца понимаю, что со мной было, когда делал их, — вздыхает он и тоже рассматривает свои руки, словно видя языки пламени сквозь ткань. — Жалеете? Кейго озадаченно поднимает глаза на мальчишку. Тот смотрит вкрадчиво, очень внимательно и почти сочувственно. Жалеет ли? Он еще не успел об этом задуматься. С татуировок еще рано снимать пленку, не то, что предаваться рефлексии. — Лишь о том, что мог… — его глаза мечутся в поисках правильного ответа, — осквернить память? На лицо Кейго наползает растерянная, неловкая улыбка. Шото долго и внимательно изучает это выражение. — Я его совсем не знал, но… Его прерывает колокольчик над дверью кафе. — Мне почему-то кажется, что он не был бы против. Опустив глаза, Шото улыбается. У Кейго перехватывает дыхание. Возможно, ему следовало бы ненавидеть себя за эту мысль, но остановить ее он уже не в состоянии. Он думает о том, как же Шото с Даби похожи. Разрез глаз, излом губ при улыбке, морщинка меж бровей. Его левый глаз идеально того же цвета, что и у Даби… Кейго облегченно вздыхает и посмеивается. — Тогда я ни о чем не жалею. Шото, прикрыв глаза, кивает, а затем приветствует подошедшего Токоями.

***

Токоями Кейго татуировки не показывает. С ним у них немного иная динамика отношений. Если с Шото можно плясать на грани «твой брат был моим любовником — я знаю, что ты об этом догадываешься, но никто из нас не собирается говорить об этом открыто», то с Токоями все довольно прозрачно и невинно. Незадолго до войны, после спортивного фестиваля UA, тот пришел и подписал контракт на стажировку в агентстве Ястреба. После же войны как от Агентства, так и от самого Ястреба остался только пшик. Тем не менее Токоями по-прежнему считал его своим наставником, поддерживал связь и просил советов. Кейго же в ответ… например, покупал ему мороженое. Потому что это все, что он отныне мог для мальчишки сделать. — То есть возвращаться к работе Вы не собираетесь? — раздраженно цедит Токоями, с усилием разрывая упаковку фруктового льда. Шото пытается осадить его, но тщетно. Кейго еще с момента их встречи гадает, что у Токоями сегодня приключилось, и о чем же он говорил с Сотриголовой, что пришел такой заведенный и злой. — Ястреб-сан подобрал для нас отличные варианты для стажировок! Даже если обучением будет заниматься не он, мы все равно в надежных руках. К тому же у него уже есть работа. Шото звучит назидательно и несколько нудно. — Ага! Возня с дошкольниками! Прекрасная работа для топ-героя! Кейго идет впереди них, потому позволяет себе ухмыльнуться — все равно не увидят. Токоями, видимо, ожидал, что заденет Кейго своими словами. Но целился он не туда. — Да что с тобой сегодня? — не принижая тона возмущается Шото. То, что он возмущен, Кейго может понять лишь по формулировке и собственному опыту общения с ним. У голоса и тона Шото довольно интересное свойство: большинство времени он безэмоционален, и настроение мальчишки разгадать сложно. Пожалуй, ярко он реагирует только на какие-то глубокие эмоциональные потрясения. Но такое Кейго видел только по телевизору, наблюдая за спортивным фестивалем. Мальчишки продолжают препираться, пока бредут по парку. Совсем недалеко от UA, спустившись с холма академии, можно попасть в большой парк аттракционов. Вход тут свободный, а территория и разнообразие развлечений могут посоперничать с Диснейлендом. А еще множество палаток с едой и сладостями, и правило «не ешь на ходу» на эту зону не распространяется. Потому в парке всегда толпы народу, шумных детей и замученных, но умиротворенных родителей. Кейго нравится такая атмосфера. Его всегда успокаивает и вдохновляет видеть счастливых людей. Особенно беззаботно веселящихся детей. Это уплотняет почву под ногами и помогает поверить, что все лишения, которые пережила Япония и герои, в частности, были не зря. — Ястреб! Кейго оборачивается. Разъяренный Токоями в руках с мороженым смотрится очень комично, и Кейго едва сдерживается, чтобы не рассмеяться ему в лицо. Застывший рядом Шото, устало хмурясь, с ванильным рожком в руках тоже выглядит довольно забавно. — Прошло уже два года. Ваши раны давно затянулись. Я не вижу причин продолжать отсиживаться в тени, когда Вы легко можете вновь ворваться в геройский топ. Еще с полгода назад в Кейго может быть что-то и встрепенулось бы. Совесть, тоска, чувство вины. Хоть что-то. Но сегодня… Он вздыхает и отводит взгляд. — Токоями… Даже если я захочу, не смогу. Кейго буквально слышит, как мальчишка набирает воздух в легкие, чтобы возмутиться, но Шото его перебивает. — Ваши крылья…? — тихо, почти шепчет он. И Токоями замирает. Оборачивается на Шото, затем снова на Кейго. — Но они ведь… отросли. У Кейго на лице легкая улыбка. Профессиональная Ястребиная маска. Даби от такого притворства вывернуло бы, но на детишек срабатывает. — Они отрастают, да. Но летать я больше не могу. Кейго впервые сам произносит это вслух. И, вопреки ожиданиям, у него мороз по коже. — Как же так?! — Шото не дает ему спустить ситуацию на тормозах, что может быть и правильно. Отпираться все равно больше некуда. — Кости, находящиеся в основании, в лопатках слишком сильно повреждены. Они теперь не способны выдержать мой вес. Мальчишки смотрят на него во все глаза, не веря. На их месте пару лет назад был и сам Ястреб. Очнувшись в больнице, он хотел убедить себя, что все это — дурной сон. Но время шло, ожоги затягивались и покрывались коркой, а перья на скелете крыльев так и не отрастали. Тогда он был не в себе и полностью не осознавал масштаб произошедшего. Но выписавшись из больницы, сходив на парковко-склад, а затем запершись дома, до него дошло: он потерял крылья. Он никогда больше не взлетит. Никогда больше не сорваться с крыши небоскреба ради ощущения свободного падения и не подхватит себя в паре десятков метров от земли. Никогда больше не затащит Токоями на верхушку многоэтажки, чтобы засыпать мотивационными птичьими каламбурами. В доме Таками не было крыши, но он был хуже карцера. Маленький Кейго лежал на полу, избитый или облитый с ног до головы вонючим алкоголем — неважно, и смотрел на небо. Чистое голубое или с мягкими облаками, затянутое туманом или тяжелыми грозовыми тучами. Не думал ни о чем, кроме того, как сильно он хотел бы к нему прикоснуться. В доме Таками не рассказывали сказок, не читали книг, не играли в развивающие игры. Ребенок в нем был даже не мебелью, а надоедливым насекомым — никто не будет учить таракана читать или рассказывать ему о мире животных. Только оказавшись в Комиссии Кейго узнал, что у него за причуда и какое она имеет происхождение. Там же он впервые заговорил. Комиссия может и была его золотой клеткой, но она была лучше карцера. Она дала прикоснуться к небу. Но пала Комиссия. Разрушилась клетка. Падающими обломками поломало крылья. — Тогда стоит подождать еще! Они окрепнут и… — Шото! — Кейго сам не ожидал, что прозвучит так резко. Тодороки мгновенно затыкается и отшатывается. Кейго натягивает дежурную улыбку. — Я в порядке. Не волнуйся. Так даже лучше. Он отворачивается. Недалеко на американских горках вагонетка проезжает мертвую петлю, и аттракцион взрывается визгами и криками. Они заглушают последние слова Кейго, как ему кажется, полностью. Шото подскакивает к нему сбоку и вцепляется в плечо. — Как Вы можете так говорить?! С другой стороны подходит Токоями и тоже впивается в него требовательным взглядом. Кейго вздыхает и выдавливает уже относительно искреннюю полуулыбку. — Это справедливо. Шото не находится, что сказать, и лишь неуверенно несогласно мотает головой. Кейго в ответ жмет плечами, как бы беззаботно ухмыляясь. Они идут дальше в тишине. Кейго по центру и мальчишки по бокам, доедают мороженое. Он чувствует себя одновременно и некомфортно из-за того, что раскрыл свой секрет и слабость, и спокойно, потому что больше может не считать себя притворщиком. Возможно, подошла бы формулировка «упокоенно». Не оборачиваясь к Кейго, Токоями заговаривает первый. — Не Вы ли говорили мне, что тот, кто может летать, должен это делать? В его голосе слышно все: и замешательство, и гнев, и обида, и отчаяние. Возможно, сегодня Токоями по-настоящему лишился наставника. Раньше он знал и был уверен, что за его спиной всегда есть огромные алые крылья. Теперь от них остались одни переломанные кости, а мальчишка даже не успел выпуститься из академии. Хоть он уже и довольно взрослый, для Кейго он все равно ребенок. — Для меня это давно в прошлом, — вздыхает Кейго. Однажды он и правда говорил так. И даже не потому, что надо было дать юному герою напутствие и мотивацию, а потому что на самом деле так считал. Его жизнь и геройская карьера всегда была про напускное и притворное, почти на сто процентов состояла из актерской игры. Но когда дело касалось полета, Кейго был искренен от и до. — Вы сдались. Кейго даже оборачивается — настолько ядовито звучат брошенные в него слова. Он не уверен, стоит ли разозлиться или даже обидеться, но в глазах Токоями он видит такое горе и бессилие. Мальчишка и сам понимает, как все это подло, несправедливо и абсолютно безнадежно. Шото, похоже, тоже разгадывает истинные эмоции товарища, потому в их диалог не встревает. — Может и так, малыш… — Кейго криво улыбается. — Возможно я даже не начинал бороться. Его уносит. Мысленно, эмоционально, ментально. Он растворяется в теплом воздухе парка, пропитанном ароматом попкорна и сладкой ваты, и оказывается в собственной ванной комнате. Перед ним наполненная ванная с водой, подернутой розоватым. А в ней дрожащий и мечущий глазами молнии Даби. Даби с капающим с языка ядом: «ты играешь на два фронта», «определись, на чьей ты стороне». И ни на чьей, и на обеих. Кейго так и не определился. Не выбрал свои идеалы и не смог их отстоять. Как был бесцветным безвольным ребенком из трущоб, так им и остался. Они выходят из парка. Шото тянет его за плечо, похоже хочет попросить Кейго перестать кусать губы, на которые он снова набросился, задумавшись. Но поздно — на горизонте Кейго замечает курилку и, извинившись, почти вприпрыжку, направляется туда. Шото и Токоями растерянно замирают, не понимая, вернется ли Ястреб к ним или это было такое нетривиальное прощание. А у Кейго ни одной связной мысли и тремор рук, который успокаивается только после того, как он откидывается затылком на стеклянную стенку курилки и делает первую глубокую затяжку.

***

Часто ли он курит с тех пор? Нет, совсем нет. Только после подобных неожиданных и напряженных разговоров. Или после столкновений с настойчивыми журналистами. Или после просьб фанатов Ястреба сфотографироваться и попыток очень нежно и вежливо им отказать. Или из-за все еще приходящих извещений из суда. Или после походов на кладбище к бывшим коллегам-героям. Или после того, как на работе, в школе дети получают серьезные травмы. Вовсе нет, совсем не часто. Пачка в неделю — это ведь довольно мало. Да и он не бегает на перекуры, не выходит на балкон после еды и не замечает одышки. Ему просто интересно, на самом деле. Существует, оказывается, так много разных сигарет! Крафтовые, тонкие, крепкие и легкие, сладкие, без фильтра, с капсулами и без. Целый новый мир. Кейго мог бы сказать, что сигареты — его новое хобби. Мог бы, если бы его интересовала история, сорта табака или особенности культуры курения в каждой из стран мира. Но его интересует лишь глубокий вдох только что подожженной сигареты, и расплывающееся по внутренностям тепло. Легкое головокружение и покалывание в затылке. Привкус на губах. Чуть сдавленное от дыма горло. Подрагивающие руки. Важно для него исключительно ощущение растворения в моменте. Исчезновение мыслей в сигаретном дыму. Опадание воспоминаний вместе с пеплом. Растаптывание причины переживаний вместе с окурком. Севен Старз, Мэвис, Эссе, Мальборо, Парламент, Кемел. Кейго мог бы играть в дартс, чтобы решить, какую пачку из домашнего арсенала прихватить с собой сегодня. Идея занимательна, только все не найдется времени на реализацию. Потому он обычно с закрытыми глазами хватает одну и бросает в рабочую сумку. И обязательно проверяет наличие зажигалки перед выходом. Людей с огненной причудой под рукой у него нет, да и не сильно Кейго хочет светить, что иногда, совсем редко, в минуты душевной слабости он покуривает.

***

Шото говорит ему в лицо, что боится отпускать одного. С Токоями они прощаются на полпути к квартире Кейго. На второй половине он пытается убедить Тодороки, что все в полном порядке и ни за кем не надо присматривать. Но Шото молча идет вровень с ним. Уже на пороге квартиры Кейго понимает, что отпираться бесполезно, и приглашает Шото на чай. Он снова возится на кухне, перемещаясь от одной полки к другой, а мальчишка сидит за столом и молчит. Кейго ждет пока вскипит чайник и напряженно отстукивает по столешнице. Он спиной чувствует, как Шото прожигает его взглядом. Оплавляет те слои кожи, до которых в особняке Гунга не добрался Даби. — Почему Вы не рассказали раньше? Щелкает кнопка чайника. Кейго неторопливо разливает кипяток по чашкам, подтапливая ложечкой заварочные травинки и цветочки. Потом сквозь ситечко переливает чай в небольшие керамические чашечки. Кейго никогда не был особенно увлечен чайными церемониями, но стоило им с Шото начать общаться, тот стал делиться деталями семейного быта. И, в частности, традиционной японской церемонией, что проводилась у них хотя бы раз в месяц. Для Таками все традиционные обычаи были как темный лес. Он больше относил себя к людям западной культуры — фастфуд забегаловки, супергеройское кино и стрит-фэшн. Тем не менее, Шото он слушал внимательно. И выцепил для себя, для начала, керамические чашки. Возможно, однажды дело дойдет и до бамбуковых ложек, и до металлического чайника. Поставив чашки на стол, Кейго чувствует, как у него горят веки. Он не может поднять глаза. Потому что знает — Шото смотрит. Не то, что смотрит — пялится. В этом они с Даби тоже похожи. Под прицелом флуоресцентного голубого ни вздохнуть лишний раз, ни дернуться. Глаза — смертельные лучи. Кейго садится напротив, гипнотизирует свою чашку какое-то время, потом пьет. — Почему? — повторяет Шото. Кейго тяжело вздыхает. — Потому что это моя проблема. Моя и ничья больше. Никто не может мне с ней помочь. Шото хмурится. Придвигает чашку и ковыряет пальцем ручку, раздумывая. — Да даже если так… Можно было просто поделиться. Мама говорит, если все держать в себе — взорвешься. Кейго хмыкает. Для него это не откровение. Элементарная психология, еще на начальных курсах спецобучения объясняли. Но штука в том, что и он — человек необычный. Спецагент, шпион, тройная крыса, четырехкратная афера (или как там было?). Таким элементам не то, что не полагается психолог и разговор о чувствах — существование у них чувств, как концепта, не допускается в целом. Вместо честного ответа Кейго вздыхает и выдавливает: — Спасибо за заботу, Шото. Но это было бы неправильно. Все-таки я старше тебя и Токоями. Я — тот, кто должен о вас заботиться, а не наоборот. Шото ничего не отвечает. Когда чай заканчивается, уходить он не спешит. Хотя днем рассказывал, что собирается посвятить ближайший вечер подготовке к аттестации. Он нарочито внимательно рассматривает узор на чашке, поджав губы и почти затаив дыхание. Кейго неловко. Он не привык не то, что разговаривать о своих чувствах — он не привык разговаривать с кем-то искренне в принципе. В Комиссии это никогда не было нужно, коллеги-герои соблюдали профессиональную этику и не лезли в душу. Да даже на нынешней работе в этом нет необходимости — его задача обучать детей, а с коллегами он обсуждает только какие-то формальные организационные вопросы. Они даже не интересуются его планами на выходные, и Кейго плевать, искренне ли им до этого нет дела или они оберегают остатки психики бывшего героя. Какая, в сущности, разница? Он мнется, лихорадочно думает. И по итогу выдает самое ужасное, что только мог сформулировать: — На самом деле, я удивлен, насколько легко ты смог начать общаться со мной. Даже волноваться за меня. Учитывая твой бэкграунд. Мальчишка поднимает на него хмурый взгляд. Кейго и самому требуется время, чтобы осмыслить, что он только что из себя выскреб. — О чем Вы? Кейго сглатывает. На лицо ползет кривая неловкая улыбка. — Я плотно работал с твоим отцом и.. даже восхищался им. А вскрылась вот такая правда… Неужели ты не воспринимаешь меня предателем или что-то такое? Шото хмуро стреляет глазами на беспокойно постукивающие по столешнице пальцы Кейго. — Тему переводите? — приподнимает брови. Воспитанные Тодороки иногда бывают до одури бестактны. — Уверен, ты заметил, что я не горю желанием обсуждать свои крылья, — сдавшись, вздыхает Кейго. Кладет подбородок на руку и отворачивается. Краем ладони чувствует текстуру шрама там. Шото, кажется, рассматривает его. Долго и в упор. — Предателем я Вас не считаю. Вы ничего не знали. Да и к тому же… лично мне Вы ничего не должны. Это выбор каждого человека, как ему относиться к Энджи Тодороки. Меня это не заботит. Кейго хмыкает. Взрослая позиция. Удивительно, как Шото в свои восемнадцать смог, если не простить, то отпустить ситуацию. Не держать обиды, не требовать прощения, не жаждать мести. Удивительно, как Даби в свои двадцать четыре законсервировался в обиженного шестнадцатилетнего ребенка. — Я лишь хотел сказать, что рад, что ты не пошел по стопам Даби. Пережил эту ситуацию и смог двигаться дальше, — бубнит он. Шото смотрит на него озадаченно. Кейго сам на себя посмотрел бы так же, понимая, какой бред он только что выдал. Просто так, без предупреждения и причины решил влезть голыми руками в чужую травму. Высказать мнение, которого никто не спрашивал. И все это ради того, чтобы окончательно перевести фокус внимания от себя. Браво, Таками, образец эмпатии и альтруизма. — Мне казалось, вы были в хороших отношениях, — как бы между делом роняет Шото, поднимаясь со своего места и направляясь к раковине. Пока Кейго сокрушается и пытается найтись с ответом, мальчишка уже моет свою чашку и оставляет ее в сушке. — Я пойду. Меня ждет подготовка к аттестации и наверняка взволнованная старшая сестра, из-за того, что я не явился к ужину. Кейго поднимается со своего места, стараясь привлекать как можно меньше внимания. Для него это привычно — пытаться слиться со стеной в собственном же доме. Он не говорит ни слова, пока Тодороки обувается и проверяет сумку. Провожая его, улыбается, неловко смеется и чуть ли не раскланивается. Закрыв за мальчишкой дверь, он облокачивается на нее спиной и почти бьется затылком. — Идиот, — вздыхает Кейго. Если до этого Шото не хотел появляться на пороге его квартиры, то с этих пор наверняка отрубит контакты в принципе. Если в прошлый раз он просто смутил Шото, сегодня он его обидел. Мальчишка хотел присмотреть за Кейго, убедиться, что тот в порядке. В итоге получил ножом под ребра — даже не в спину. — Просто придурок. Он трет лицо руками и сползает по двери. На кухне его ждет одинокая немытая чашка.

***

После войны бессонница ожесточилась. Кейго привык, что в какое бы время он ни лег — далеко за полночь или часов в восемь вечера — он будет ворочаться. Перекладываться с бока на живот. Потом на другой бок. Скидывать с себя одеяло. Затем тянуться за носками и толстовкой. Прибавлять температуру кондиционера. Выключать его. В конечном итоге садиться. На пол, на подоконник. Возвращаться и ложиться в кровать. Брать телефон, книгу, кубик Рубика, неожиданно найденный в квартире. Откладывать, потому что вырубает. Закрывать глаза, надеясь, что вот он, долгожданный сон. Лежать. Лежать и понимать, что он все еще не спит. Мозг все еще работает. Он все еще в сознании. Брать телефон. 2:03. 2:34. 2:58. 3:40. 4:17. Хоть так, ладно. Спать перебежками, обмороками — уже что-то. Это удачно. Иногда, очень редко, его срубает на долгие несколько часов. Так, провалившись в сон, в гостиной перед телевизором часов в девять вечера Кейго просыпается в районе четырех утра. Тело затекло, в ногах ни капли силы. Но он поднимается и ковыляет до ванной. Надо хотя бы почистить зубы. Пока греет руки под кипятком, рассматривает татуировки под пленкой. Та уже скукожилась, а краска под ней поплыла. Днем уже стоит снять пленку и начать обрабатывать татуировки. Светильник над раковиной совсем тусклый, из-за чего голубые разводы пока похожи не на пламя, а скорее на водные барашки. Мастер сказал, это нормально. Ведь кожа под пленкой потеет. Неудивительно, что рисунок выглядит смазанным. Хотя Кейго, конечно, беспокоится. Он чистит зубы, умывает лицо. Парочка элементарных действий отнимает слишком много сил. Руками он упирается в бортики, а бездумным взглядом в слив. Медленно и глубоко дышит. Капли воды стекают по скулам и щекам, бегут к носу и уже оттуда срываются. Некоторые затекают в глаза. Но Кейго особо не обращает внимания. Тишина ночи шумит ему журчанием труб в ушах. Разноцветные флаконы с гелями и пенками для укладки рябят в уставших глазах. Затекшая в них вода вдруг начинает резать сетчатку. Кейго трет глаза пальцами, потом ладонями, потому что жжение все никак не проходит. Глаза во всю слезятся, но он зачем-то пытается их открыть. Открывает и видит. Выдыхает и забывает вдохнуть. Видит яркий всполох голубого. Искру. Очаг пожара. А потом моргает, и видит собственный силуэт, полностью объятый этим голубым. Это точно огонь. Ничем другим это быть не может. Его так много, что Кейго не замечает, как переносится в особняк Гунга, где, лежа на полу, захлебывался собственной кровью и ждал, пока голубое пламя сожрет его до последнего перышка. Он слышит, как тяжело и гулко бьет сердце в момент, когда он не выдерживает и моргает снова. Моргает и опять замечает странное: голубого стало меньше, но он будто приобрел форму. Возвышается теперь остроконечниками над плечами и расходится по бокам. У Ястреба замирает сердце — это крылья. Крылья из голубого пламени. Он смотрит на них, боясь моргнуть. Боясь спугнуть и рассеять. Боясь потерять снова. Голубой огонь струится по его плечам и рукам, но не кусает. Он обнимает весь его силуэт, но не набрасывается. Охраняет, как когда-то берегли его родные крылья. Были его частью. Он завороженно скользит взглядом по плечам и шее, любуется своими новыми, но такими привычными и знакомыми крыльями. Всматривается до рези в глазах. А потом снова моргает и снова замечает новое. Позади, у его плеча, голубой на пару оттенков светлее, чем у крыльев. И этот флуоресцентный голубой, прячущийся под чуть лениво опущенными веками, не узнать невозможно. Грубо зарубцевавшаяся кожа под глазами в тусклом свете ванной выглядит черной. Блики от скоб, так и бросающиеся в глаза, не спутать ни с чем. Они ловят желтый свет лампы над раковиной, голубой свет пламени крыльев. Ловят и отражают, отскакивая на стенки и зеркало весело пляшущими зайчиками. Кейго бы засмотрелся на них, но не может оторваться от глаз. Даби. Даби прямо сейчас за его спиной. Меньше чем в полуметре. Сделать шаг назад, и он наступит ему на ногу. Обернуться и… Кейго оборачивается так резко, что у него хрустит шея. Затаив дыхание, он уже приоткрывает рот, чтобы сказать что-то, что еще не придумал. Но застывает. Взгляд лишь тонет в темноте коридора. Сердце еще не успевает пропустить удар, когда он так же резко оборачивается назад, к зеркалу. И все в нем оседает. Ни огненно-голубых крыльев, ни Даби, ни даже солнечных зайчиков. Только его уродливые обрубки крыльев с редкими мелкими перьями торчат из-за плеч. Ему не дали и шанса уцепиться за «а вдруг?..». Отобрали даже надежду на продление сладкого миража. Он смотрит себе в глаза через зеркало и видит, как у него дрожат ресницы. Он собирается заплакать? Из-за крыльев? Из-за Даби? Он смотрит на себя в зеркало и видит, как лицо искажается однобокой улыбкой. Как трясутся плечи. Уши режет коротким громким смешком. Горло сковывает, будто что-то застревает внутри. Живот сводит спазмом, а дыхание вырывается из глотки мелкими дроблеными порциями. Кейго сгибает при каждом выдохе. Он не уверен, что делает вдохи. Отражение плывет, перед глазами мутнеет. У Кейго кружится голова, так что он отступает на шаг, второй, наваливается на что-то. Падает. Определенно точно переломил бы себе хребет, если бы не схватился за что-то, кажется, раковину. Кейго упирается спиной в бортик ванной и сползает по ней. Садится на пол. Смотрит перед собой, но не видит. Перед глазами все еще мыло, марево. Чувствует, как дрожат губы, горят глаза, поджимается что-то внизу живота. Но его щеки сухие. Ресницы тоже. Он не может заплакать. Ни из-за крыльев, ни из-за Даби. Похоже, свою душу и все человеческие эмоции Кейго оставил на парковко-складе. Запечатал их в пропахшей гарью подушке, испачканной дешевой черной краской. И ушел. Но что тогда осталось в самом Кейго? Если погиб Ястреб, должен был остаться хотя бы Кейго. Даби в последние минуты своей жизни освободил его. Распахнул дверцу золотой клетки, поволок ручную птицу на волю. Но… да, он выпустил птицу. Но что делать бескрылой птице на этой воле? Она не сможет подняться в небо, она не дотянется до ветки дерева, она даже не сможет приземлиться на кожаную перчатку своего орнитолога, растившего ее с малолетства. Бескрылая птица — это приговор, трагедия. Пусть Кейго не был Ястребом, но он был птицей. Бескрылой. Бесполезной. Бессмысленной. Он трет лицо руками. Дышит в эти руки рвано и судорожно. Его трясет всем телом. Он не пытается себе сказать, что «должен успокоиться», потому что из-за «должен» его начнет потряхивать лишь сильнее. Кейго давит пальцами на глазные яблоки. Скребет ногтями кожу. Больно задевает ладонью шрам на подбородке. Тихо смеется. Это помогает меньше всего, но ничего поделать он не может. Смех вырывается сам собой какой-то истеричной икотой. И Кейго самому от себя страшно. Галлюцинация, голубое пламя, крылья, Даби. Какая это степень тяжести? Какие антидепрессанты и с какими побочками ему стоило начать пить еще два года назад? Или ему нужны седативные? Или транквилизаторы? Он буйный? Ему надо записаться в частную клинику? У него предрасположенность из-за наследственности? Мама ведь тоже сошла с ума не сразу. Во сколько лет у мужчин чаще всего дебютирует шизофрения? Кейго зажимает себе рот руками и глухо хохочет в них. Дышать ровнее это тоже не помогает, но ему кажется, что, если он сейчас услышит от себя еще хоть один смешок, точно сойдет с ума. Номером дурки на быстром наборе он еще не обзавелся и, честно сказать, не планировал. Сколько проходит времени, определить невозможно — минут десять или больше часа, ничто не подскажет. Кейго успокаивается очень относительно. Смешки больше не вырываются из него бесконтрольными спазмами, глаза не горят и не слезятся, легкие работают в штатном режиме. Он все еще мелко дрожит, но это меньшее из зол. Кейго пробует подняться на ватные ноги. Удается с трудом. Он подтягивает себя руками, схватившись за раковину, а потом наваливается на нее всем весом. Стоит, дышит. Думает умыться, но пугается — вдруг вода снова попадет в глаза, и он увидит…что-то. До спальни буквально пару метров, но он тащится до кровати так тяжело и долго, что успевает окончательно выбиться из сил. Обрушившись на кровать, он укутывается одеялом с головой и жмурится. Уснуть и забыть. Наутро это покажется сном. Но рассвет наступает раньше, чем ему удается заснуть. А заползающие лучи солнца почему-то никак не хотят забирать и растворять дурные воспоминания. Так Кейго и остается с осознанием — это был не сон. Он видел свои потерянные крылья. Он видел Даби. Наяву.

***

Он долго убеждал себя, что не скорбит и не скучает. И у него успешно получалось, пока шли суды или бюрократическая волокита с устройством на работу. Пока Токоями и Шото просили помочь с геройским агентством. Пока ходил по врачам, узнавая, действительно ли его крыльям подписан смертный приговор, у Кейго не было времени подумать. Но как только жизнь устаканилась, а рутина стала выполняться на автопилоте, мозг заработал. Разговор с Шото и Токоями, видимо, стал последним рубежом. У Кейго больше не осталось тревог и секретов. И, опустев, он начал вспоминать. Флешбэками накрывало внезапно и сокрушительно. Варит кофе в турке, а не делает его в машине — перед глазами мелькают обожженные руки, ловко управляющиеся с посудой. На прогулке замечает книжный и неосознанно заходит — на корешках книг, которые берет с полок, снова обожженные пальцы. А отшатнется — на него обернется кто-то с неизменно ярко-голубыми глазами. Читать Кейго тоже пробовал, но безуспешно. Сначала бродил по магазинам мучительно долго, в поисках чего-то правильного. Усердно вспоминал шкаф из квартиры Даби во всю стену, россыпь разноцветных корешков. Но, увы, ни одно название или автора выкорчевать из памяти не мог. По итогу брал что-то очень интуитивно, будь то книга с голубой обложкой, что-то, где в названии фигурировал огонь или же какая-то диванная философия про анархизм. Книги эти Кейго больше коллекционировал, чем читал. Но сам факт: книги, как концепт — ниточка к Даби. Или очень редко он садился дома выпить пиво, и запах едва открытой банки уносил его очень далеко. Не просто в довоенный период, а во времена до Фронта. Момент, когда его спесь и недоверие к злодеям подсбилось, и они с Даби время от времени начали зависать в баре. По рассказам этот был не такой шикарный как в Камино, что разрушил Всемогущий. Но главное, что в нем всегда была хоть какая-то выпивка. Твайсу порой без нее было тяжко, поэтому стратегический запас у Лиги имелся всегда. Картина следующая: Ястреб, Даби, барная стойка, по бутылке светлого пива у каждого. На языке немного вязало, в кончиках пальцев холодило от стекла, в желудке постепенно теплело. Ястреб не верил, что одним лишь пивом можно надраться, поэтому они с Даби, можно сказать, поспорили. И уже второй час составляли пустые бутылки в бильярдную пирамидку. Развозило медленно, но верно, а пить пиво без закуски по началу и вовсе казалось кощунством. Тем не менее, последние полчаса они лениво перебрасывались фразами, еле волоча языками. И замолкали надолго. Ястреб думал о чем-то своем, причем блаженном и бессмысленном и молча наслаждался моментом. Он заслужил такой тихий теплый вечер после месяцев борьбы за право сделать шаг в этот, честно говоря, вонючий, обветшалый бар. Его подернутый пьяной дымкой взгляд блуждал по комнате и наткнулся на руки Даби. Заинтересовано впился в них. Фиолетовая сморщенная кожа выглядела страшно. Ястреб никогда раньше не видел таких серьезных ожогов на живом человеке. А места, где скобы входили в плоть, тянули кожу так, что у Ястреба самого зачесались руки. — Дактилофил? — протянул Даби, похоже, уже долго пялясь на него. Ястреб нахмурился и заторможенно поднял взгляд. Он был уверен, что пьян не настолько, чтобы не разбирать чужую речь. Хотя, может, дело было в Даби, вдруг начавшем выдумывать слова. — Чего? — Хенд-фетишист, говорю? — А… Стало понятнее. Ястреб вновь озадаченно посмотрел на руки Даби. Длинные пальцы, аккуратные прямоугольные ногти, узкие ладони. Ястреб не был особо в курсе, какие у него фетиши — как-то не было времени разобраться в этом вопросе, но, признаться честно, на такие руки грех было не вздрочнуть. Он ухмыльнулся и покачал головой. Какого хрена эта мысль вообще у него появилась? Дрочить на руки? Руки злодея? Что за бред? Ему что-то подмешали в пиво? Что-то, провоцирующее спермотоксикоз? Он почувствовал, как щеки залило краской. Хотя, вероятно, заметно это не было — из-за выпитого алкоголя он и так уже весь расцвел. Но от Даби не скрыться. — Ой, да ладно тебе, герой. Все мы люди со своими гадкими низменными потребностями. Он придвинулся ближе вместе с табуретом и врезался плечом в Ястреба. Теперь они сидели вплотную, и Даби, чуть наклонившись, пьяно дышал ему в лицо. — Вот мне, например, нравятся гетероморфы. Видел нашего Спиннера, а? Ястреб недоумевающе выгнул брови и впился взглядом в свою бутылку. Спиннера он видел, но даже не думал рассуждать о нем в такой… плоскости. — Скажешь, я фурри? Но, послушай! — Даби пихнул его в бок, обращая на себя внимание. — Это же так интересно и изящно. Все эти чешуйки на коже. Или вертикальные зрачки. Круто же! Ястреб непроизвольно визуализировал Спиннера. Они пересекались всего пару раз, так что какие у него там зрачки, уже не вспомнить. Но если задуматься, блестящая чешуя и острые когти и правда могут выглядеть вполне вызывающе и возбужда… Стоп. Он неловко покряхтел, глотнул пива и попытался выгнать из головы образ Спиннера. Это же даже не его фетиш — почему его так развезло?! Ястреб переключил внимание на скучающего Даби, который водил пальцем по горлышку бутылки, и очень старался понять, какой процент его слов правда, а какой — издевка. — Жаль, у него хвоста нет. Было бы вообще заебись. Даби сделал большой глоток, и на пять секунд Ястреб мог передохнуть от шока. Но потом злодей поставил бутылку на стойку, выпрямился, медленно повернулся и позвал шепотом: — Слышь, Пернатышь, а у тебя хвост есть? Ястреб почти подавился пивом от вопроса. Неловко прокашлялся и помахал головой — нет, хвоста у него нет. — Вот же ж… — досадливо вздохнул и снова приложился к бутылке. — А что есть? Может когти? И ты поэтому всегда в перчатках ходишь? Или перышки вместо волос на интимных местах? — Господи Боже! — взвыл Ястреб и спрятал окончательно раскрасневшееся лицо в ладонях. Сначала Спиннер, теперь это. Он не мог решить, что вывело его больше — допущение о существовании у него перьев где-то, помимо крыльев. Или то, как деликатно Даби обозвал лобок «интимным местом». Он потер лицо руками, пытаясь прийти в себя — алкоголь в крови и в голове этому явно не способствовали. — Нет, Даби, у меня нет перьев на… интимном месте. Последнюю часть предложения он зажевал, потому что, обернувшись к Даби, он снова заметил его руки. Руки, как и язык, творящие бог весть что. Возможно, опьянев, Ястреб видел уже депрессию там, где всего лишь синие шторы, но… Даби подпирал одной рукой подбородок, а второй неторопливо водил по горлышку бутылки вверх-вниз. Большим пальцем затем обводил ее по кругу сверху, а потом просовывал этот палец внутрь. И опять вверх-вниз. У Ястреба не возникло вопроса «зачем», он спрашивал себя «какого хрена?!» — у него действительно недотрах и спермотоксикоз. — Вот как, — снова грустно вздохнул Даби. И Ястреб был уже готов возрадоваться, что тема закрыта. Но услышал страшное: — Ты уверен? Может, ты просто не замечал? Ястреб сглотнул. Даби сменил большой палец на горлышке бутылки на указательный и средний. И протискивал теперь внутрь их. Они входили не полностью, застревая чуть выше первой фаланги. Но Ястреб смотрел неотрывно, не замечая, как у него сбилось дыхание. А потом в пьяную голову пришла ахуенная идея. — Ты прав, — он отвернулся, но краем глаза контролировал Даби — теперь тот смотрел на него. — Самому рассмотреть там все сложновато. Нужна чья-то помощь. С этими словами Ястреб поднял свою бутылку, но не сделал глоток, а провел кончиком языка по горлышку, и затем обвел им по кругу сверху. После, как ни в чем не бывало взял в рот и стал пить. Краем глаза отслеживал реакцию Даби. Тот на пару мгновений завис, осознавая, что он только что увидел, а потом медленно расплылся в улыбке. Но не похотливой, как подразумевал Ястреб, а чуть ли не снисходительной. Его пару раз встряхнуло, и бар залило хохотом. Даби не удержался и стукнул кулаком по стойке, хохоча, сколько хватало воздуха. Ястреб тоже рассмеялся, расслабившись. Они не флиртовали, они просто напились. Тем более, что за глупости — кидать двусмысленные намеки проф-герою, когда ты сам — разыскиваемый злодей? Отсмеявшись, Даби утер глаза. Они у него почему-то не слезились, но сам он не замечал этого. — Придурок! — Эй! Ты первый начал! — Ястреб почти не на шутку возмутился. — Ты смешной, герой, — Даби все еще хихикал и размашисто хлопнул Ястреба по плечу. — Убью тебя последним. И почему-то Ястреб не сдержался и прыснул от смеха, покачал головой. Хотя такие комментарии от злодея действующей террористической организации должны были по меньшей мере настораживать.

***

Эта глупая, почти постыдная сцена первая воскресает в памяти Кейго после миража с голубыми крыльями. Великая загадка, почему именно она — такая неловкая, неважная. Тогда они только знакомились, притирались, играли на нервах и доверии друг друга, не подпускали слишком близко. Воспоминания закручивают Кейго водоворотом. Бар, база Лиги, отчеты Комиссии, сотни бессонных ночей, обкусанные губы в попытках определиться, какой процент конфиденциальной информации выдать героям, а какой — злодеям. Они с Даби не начинали «встречаться». У них не было официальных отношений. Их просто тянуло друг к другу. Срывало крышу, но в основном у Кейго. Он был первым, кто проговорился и выдал себя. Кто сделал шаг к границе между «добром» и «злом». Даби шагать навстречу не собирался — не в его принципах. Благословением счесть можно было то, что Даби не сдал Ястреба Шигараки в первый же день. В его руках в прямом смысле слова была чужая жизнь. Даби стоило обронить один намек на то, что пернатый герой ходит на собрания совсем не для поддержки командного духа, и пиши пропало. Ястребу больше не пришлось бы искать каналов выхода на Шигараки — тот бы настиг его сам. Но Даби молчал. Позволял обманывать Лигу. Делал вид, что обманывается сам. А Ястреб прокалывался регулярно. Стоило Даби притащить его на базу Лиги, как Ястреб исправно выполнял свою работу. На предложения остаться у Ястреба на ночь, Даби отвечал «ясно» и без разговоров исчезал из чужой квартиры. На следующее утро геройский рейд обнаруживал пустую базу Лиги. В своих бесполезных попытках защитить Даби он добивался только игнора звонков и сообщений. От начальства Ястребу доставалось за ложную наводку, а от Спиннера — особенно недовольный взгляд. Но Ястреб был в клетке... Он был обязан регулярно снабжать Комиссию информацией. Правда, предпочитал не думать, что в какой-то момент его мотивация сменилась с «чтобы укреплять позиции героев» на «чтобы не потерять доступ к Даби». Ястреб не напрашивался, Даби сам тащил его на базы. И в один из таких разов ему стало по-человечески неловко. Пока они с Даби шли по лабиринтам коридоров очередной недостроенной парковки, в одной из «комнат» Ястреб успел заметить Тогу, Твайса, Спиннера и Компресса. Они выглядели измотанными и раздавленными. Вынужденные перебираться на новое место уже в четвертый раз за месяц, как помойные крысы, и все по милости Ястреба. Когда они дошли до «комнаты» Даби, Ястреб, погруженный в свои мысли, не заметил, как тот исчез за поворотом. Комнатой это можно было назвать с натяжкой. Из предметов интерьера там был диван. Облезлый и заметно продавленный. Пружины разве что из подушек не торчали, но явно больно упирались в спину. И стол. Маленький, журнальный, заваленный комками одежды, каких-то журналов и еще какого-то барахла. Книжки Даби были аккуратно разложены стопками у стены. Их было не больше штук пятнадцати. Сердце Ястреба сжалось при воспоминаниях об огромном книжном шкафе в квартире Даби. Все ли в порядке с той библиотекой? Бывал ли Даби на той квартире или тоже пришлось сбежать? — Иди сюда. Очнувшись, Ястреб заглянул за угол. Первое, что его смутило — Даби без майки. Нет, их отношения, конечно, уже были на этом этапе, но конкретно сейчас все это как-то бесконтекстно. Второе — раковина, зеркало и душевая кабина. Встроенная. Кто проектировал эту парковку? Тут планировали сделать каморку для какого-то бездомного фрика-сторожа? Даби смотрел на него через пошедшее трещинами зеркало, а потом протянул большой медицинский степлер. В Комиссии Ястреб проходил курс экстренной помощи, но даже там их с таким агрегатом не знакомили. Моргнув, он растерянно взял степлер, соображая, к чему это все шло. Ему не нравилось. — Помоги-ка мне. — Смеешься? — фыркнул раздраженно. Даби в зеркале вздернул бровь. — Нет, я серьезно. Спереди и с лицом я и сам справлюсь, а со спиной неудобно. Кейго внутренне перетряхнуло. Его просили помочь сменить скобы. Можно проходить сколько угодно курсов первой помощи, контактировать с кровью и вправлять гражданским открытые переломы. Но как только пострадавшим оказался Даби, в Кейго все обмерло. По той же причине хирургам запрещено оперировать родственников — невозможно подойти к делу с холодной головой. Кейго колебался. Сжимал в руках степлер и вглядывался в отражение Даби. Тот выглядел уверенно и спокойно. И Кейго таки сдался. Он вздохнул, прикрыл ненадолго глаза, перехватил степлер поудобнее. — Спасибо, — тихо отозвался Даби и переступил с ноги на ногу. Округлил спину так, что обтянутые еще здоровой кожей лопатки стали торчать на манер пробивающихся крыльев. Он был ужасно тощий и изможденный. И, окей, это выглядело не смертельно, но подсознательно сравнивая их тела, Ястреб мог сказать, что его руки минимум в половину больше, чем у Даби. И ноги, по крайней мере бедра, тоже. И весил он наверняка больше, несмотря на то что ростом ниже. Он попросил минуту, вышел из «ванной» и скинул с себя половину амуниции — куртку, перчатки, наушники, очки. Все, что могло мешаться и отвлекать. Вернулся. Даби, кажется, за это время даже не шелохнулся. — Мне сначала снять все и потом… сшивать или… — Нет, по одной. Чтобы ничего не развалилось. Кейго скривил лицо, чуть истерично улыбаясь. «Ничего не развалилось». Чтобы кожа не начала отваливаться кусками, да? Он нервно сглотнул, когда прикоснулся к первой скобе. Не удивительно, что Даби решил их заменить: большая часть уже выпала из пазов и теперь наверняка предоставляла только дискомфорт. По меньшей мере, ужасно чесалась. Вынимать было не сколько сложно, сколько страшно. Одним концом скоба входила в живую кожу, другим, если еще не выпала, погружалась в обожженную. И неизвестно, где Даби было больнее. Потому Кейго двигался очень медленно и сосредоточенно, затаив дыхание. Первый щелчок степлера заставил вздрогнуть обоих. Даби покряхтел и встряхнул плечами, пытаясь избавиться от неприятных ощущений. Кейго же завороженно вглядывался в новую скобу. Она встала кривовато, не попав в отверстия от прошлой, а травмировав еще целую кожу. Вторую и третью заменили без происшествий. После четвертой Даби начал дергаться, чем изводил и без того натянутые до предела нервы. После пятой он чуть ли не отпрыгнул в сторону. — Давай... полегче, Пташка, — просипел он, оглядываясь через плечо. — «Полегче» что? — прорычал Кейго. — Пользоваться блядским степлером, скрепляя куски твоей кожи?! Он и сам прекрасно понимал, что это больно. И без того старался не дышать и лишний раз даже не прикасаться к Даби. Что еще он мог сделать?! Предложить сшить нитками? Нет, это только сильнее повредило бы кожу из-за площади ожогов. — Ястреб. Кейго поднял голову на его глаза в зеркале. Даби долго и глубоко дышал, прежде чем продолжить. — Просто сделай это. Не хочешь ты, пойду к Компрессу. По какой-то причине это разозлило только сильнее. Кейго с самого начала был не в восторге, что его вынудили всем этим заниматься. Но от мысли, что Даби готов вот так просто заменить его кандидатуру кем угодно, внутри все закипело. Он отвернулся перевести дыхание. — Встань ровно, — сухо отозвался Ястреб через несколько долгих минут. И они продолжили. Так же медленно и тщательно. Было заметно, как Даби напрягается, изо всех сил стараясь не дергаться. Закончив с шеей, Ястреб перешел к ожогу под лопатками. Двигался уже чуть увереннее и быстрее. Вытаскивал скобу, кидал себе под ноги, прицеливался степлером, выдыхал, щелкал. Начал он с центра спины, от позвоночника. — Погоди. Дай минутку. Попросил Даби и согнулся пополам, опершись на раковину локтями и уронив голову между ними. Ястреб слышал, как натянулась кожа под новыми скобами. Даби это почувствовал и высоко простонал. Дышал глубоко и рвано, дрожа. Ястреб стоял за его спиной и просто ждал. Пока Даби придет в себя, наберется сил и смелости. Видимо, из-за растянувшейся кожи, из шва под шеей заструилась кровь. Потекла сначала из-под одной скобы, потом уже нескольких. И очень стремительно шов покраснел весь. — Даби! — обеспокоенно позвал Кейго, положив руку ему на спину. — Это нормально, — прохрипел в ответ. Кровь сбегала со здоровой кожи и терялась на фоне ожогового шрама на пояснице. Кейго стирал ее ладонью, но из шва текло еще. Он огляделся в поисках полотенец или любой другой ткани, но под рукой ничего не оказалось. Тогда он открыл кран — вода на удивление оказалась чистой и холодной. То, что нужно. Он намочил руки и провел ими по спине Даби, стирая кровь. Тот поежился от холода, но, кажется, почувствовал себя лучше, стал дышать не так загнанно. Но пока не распрямлялся. Кейго продолжал стирать кровь. Течь она, вроде, перестала. Но покрасневшая под скобами кожа все еще выглядела болезненно. Кейго несколько секунд боролся с внутренними демонами, но они одержали победу. Он наклонился поближе и осторожно подул на шов у одной из скоб. Даби отреагировал не сразу. Видимо, не заметил, отходя от боли. — Что ты ...? — он попробовал обернуться, но Кейго ему не дал, настойчиво ткнув в плечо и поворачивая его корпус обратно. — Оу, ты лечишь мое «бо-бо»? Кейго аж передернуло от этого натянуто-жалостливого тона. Что, эмо-злодеям уже помочь нельзя? Разрушает образ? — Заткнись, — пробурчал и подул уже на соседнюю скобу. Даби похихикал и выпрямился. — У кошечки заболи, у собачки заболи, а у террориста-пироманьяка не боли! Боже, ему как будто тринадцать… — Я тебе сейчас рот этим степлером… Договорить ему не дали — перебили новым взрывом хохота. Что ж, по крайней мере, ему весело. Пребывая уже в меньшем напряжении, они продолжили с работой. Одна за одной старые скобы сыпались на пол, негромко позвякивая. Кейго, не спрашивая, обошел его сбоку и чуть пнул ногу, прося сдвинуться. Приподнял руку и приступил к ребрам. Даби вздрагивал уже значительно меньше — то ли привык, то ли на спине было болезненнее всего. — Скобы ржавеют? — удивился Кейго, когда заметил одну явно коричневую. — Конечно. Я же хожу в душ, — пожал плечами Даби. — Разве это не медицинская сталь? — нахмурился и поднял на Даби глаза. Тот выгнул брови домиком и состроил сочувствующую гримасу. — Я тебя умоляю… Кейго только покачал головой. Разве можно настолько безответственно относиться к собственному телу? Нет, понятно, что от шрамов уже не избавиться. Можно надеяться разве что на какую-то пересадку кожи, но сомнительно, что в подполье это сделают чисто, безопасно и без побочных эффектов. С другой стороны, речь о Даби. О том, кто использует причуду на сто пятьдесят процентов мощности, игнорируя последствия. Он не мог не замечать, что сгорает. Но он был настолько к этому равнодушен, что становилось страшно. Будто намеренно доламывал себя. Через какое-то время Даби снова попросил перерыв, а после него сказал, что дальше разберется сам. Остались шея, ноги и лицо. Кейго было одновременно и любопытно, и страшно смотреть, как он будет справляться с лицом. Особенно с чувствительными местами под глазами. Но Даби решил начать с ног, потому снял джинсы и уселся рядом с раковиной. Кейго собрал старые скобы в пустую картонную коробку из-под чего-то и сел на пол напротив. Проверил почту и сообщения в телефоне, впервые за неделю залез в социальные сети. Даби время от времени тихо матерился или рычал, так же промахиваясь степлером. — А они временные или постоянные? Даби поднял на него глаза, осмысливая вопрос, и вернулся к своему занятию. — Вообще временные. Но мне некогда возиться, поэтому хожу постоянно. Кейго снова вздохнул и покачал головой, но комментировать не стал. Тяга Даби к саморазрушению была на лицо, но никому не стало бы легче от ее озвучивания. Тем более, что Даби делал это намеренно. Не подсознательная потребность даже, а прямой мазохизм. Они провели в «ванной» целый вечер. Ни о чем особо не разговаривали, лишь еще пару раз перебросились всплывающими в голове мыслями. Кейго, на удивление, было спокойно. Его не дергала Комиссия, геройский долг не подмывал не терять времени. Его вполне устраивало оставаться с Даби. В начале он был практически зол, что всем этим изуверством Даби заставил заниматься именно его. Ковыряться в чужом теле, делать с ним что-то болезненное. Но понаблюдав за размеренными и точными движениями Даби, понял, что помощи он попросил впервые. И если бы Ястреб отказался, ни к Компрессу, ни к кому-либо еще он бы не пошел, а разбирался бы со всем сам. Значит, ему доверяют. В привилегированном ли Кейго положении? Пожалуй. Хорошо ли это? Для Ястреба — да. Для Кейго — пока непонятно. Он вышел из «ванной», когда Даби приступил к лицу. Решил, что для первого раза культурного опыта уже достаточно и отправился на поиски ужина. Найти что-то в комнате Даби — слишком хорошо, чтобы быть правдой, поэтому он сразу пошел в общую. Внутренне содрогался от перспективы встречи со Спиннером. Но, к счастью, импровизированная гостиная, куда натаскали диванов и кресел в таком же ужасном состоянии, что и диван Даби, была совершенно пуста. А на столе у стены покоился пакет из комбини. Ястреб выудил оттуда пару пачек заварной лапши, большой судочек картофельного салата и сырные палочки. Перьями подхватил электрический чайник с подставкой и вернулся к Даби. Тот еще не закончил, поэтому Кейго расчистил немного диван и столик, поставил кипятиться чайник. Долго рассматривал комья вещей и решил разобрать их: джинсы, спортивки, футболки, худи. Это можно было содержать в нормальном состоянии, но Даби предпочитал сворачивать их в улиточьи панцири и бросать, где попало. Он уже заканчивал, когда хлопнула кнопка чайника, а в «ванной», кажется, перестал клацать степлер. Даби вышел оттуда уже в футболке и джинсах, сгорбленный и бледный, с размазанной по лицу кровью. Выглядел он так, будто подрался с кем-то и, кое-как победил. Найдя Кейго взглядом, он медленно зашаркал навстречу. Подойдя первым, Кейго постарался как можно аккуратнее взять его лицо в ладони. Хоть и не касался швов, Даби все равно болезненно поморщился, но от прикосновений не ушел. Только тяжело вздохнул и закрыл глаза. Кейго рассматривал его швы на челюсти и под глазами. Они были наверно самыми аккуратными из всех сегодняшних. Ни одной новой дырки — все скобы попали в те же пазы, в каких были предыдущие. Даже на скулах у ушей. Все идеально. Но Даби выглядел ужасно измученным, почти засыпал в его руках. Открыв глаза, он недолго рассматривал Кейго. — Эй. Я в порядке, — хрипло и тихо. Кейго не смог сдержаться и саркастично хмыкнул. Конечно. Его голос совершенно не звучал, как у восставшего из мертвых. Его лицо совершенно не выглядело, как у пережившего ядерный взрыв. В порядке, разумеется. — Угу. Разводы крови по всему твоему лицу говорят ровно об этом же, — кивнул он. У Даби не было сил реагировать. Он чуть заметно закатил глаза и медленно опустил голову на плечо Кейго. Тихо застонал. — Устал. Кейго погладил его по спине и потрепал волосы. Осторожно, едва касаясь, потерся о него щекой. — Пойдем. Я раздобыл нам ужин. Даби — слишком резко для его состояния — подорвался с чужого плеча и непонимающе посмотрел на Кейго. Потом обернулся на стол и ухмыльнулся, вернул голову на плечо и обвил его талию руками. — Ты прям примерная жена. — Завались, — беззлобно возмутился Кейго и аккуратно поцеловал его в висок. Про себя отметил, что звучал Даби уже чуть бодрее.

***

Кейго больше не пытается остановить поток флешбэков. Принимает их все: глупые, смешные, печальные, неприятные, с конфликтами, флиртом, поцелуями, насмешками. Он два года запрещал себе вспоминать и думать. Надеялся, что намертво перекрыл резервуар. Но проблема заключалась в том, что отключать эмоции умел только Ястреб, а в живых остался именно Кейго. С того момента, как он покинул парковко-склад, он ни разу не плакал. Не потому, что не было повода — не срабатывало что-то на физическом уровне. Это выученный рефлекс. Кейго никогда не плакал дома, потому что знал, что отец придет в ярость. Он едва переносил молчаливое и неподвижное существование ребенка. Что уж говорить о том, когда этот ребенок стал бы издавать раздражающие звуки, шмыгая соплями в носу. Кейго не плакал в Комиссии. Тренировки были адски тяжелыми, но он не думал жаловаться. Если в родительском доме слезы были неприемлемы, то в месте, которое приютило тебя по доброте душевной, тем более. От его слез никто бы и бровью не повел — не перенес бы тренировку, не снизил бы нагрузку, не сел бы говорить по душам. «Скажи, что ты сейчас чувствуешь? Тебе страшно? Тяжело? Одиноко? Ты ощущаешь себя брошенным и преданным?». Слезы ничего бы не изменили. Когда он вышел работать в город плакать тем более было нельзя. Он герой. Он опора и поддержка. Позволь Ястреб мелькнуть хоть тени страха, сомнения или слабости на своем лице, пошатнулось бы все геройское общество. Абсурд, но по-настоящему безопасно плакать было только рядом с Даби. Злодей, террорист и массовый убийца стал самой надежной защитой для эмоций человеческой части Кейго. Он никогда не осуждал, не злился и не просил перестать. Он принимал его слезы с открытыми объятьями. Гладил по голове, прижимал к себе. Кейго впервые в жизни был не один. Его боль и отчаяние видели и слышали. На них было не все равно. Они имели значение. Даби никогда не отталкивал, а только тянул ближе. Будто правда мог забрать всю его боль одиночества и непрожитых эмоций всей жизни. Будто мог справиться со всеми его прошлыми травмами и излечить. Сделать так, что ни отец-алкаш, ни Комиссия, ни шпионские миссии больше не имели значения. Возможно, где-то очень глубоко в подсознании, чтобы не травмировать и не наказывать самого себя, Кейго и рассуждал эти два года — а что вообще между ними было? Кто они друг другу? Они никогда не проговаривали это вслух, так как не считали нужным. Не давали этому названий. Не обменивались ожиданиями. Кейго был первым, кто разрушил их молчаливую идиллию. Своим «люблю», сказанным в истерике, еще и дважды, попытался дать название, очертить масштаб. Даби никогда не отвечал ему. Но лишь на признание, а не на чувства. Тем не менее, Кейго не сомневался, что все было взаимно. Ответа он не ждал и не требовал. Но по крайней мере от себя прятаться перестал и, гоняя в голове мысли, иронично усмехался с «на первой любви свет клином не сошелся». Какая наглая ложь. Работа, дети в школе, новое поколение героев, реформы общества — вот на что должен был смотреть Таками Кейго. Но выходя на улицу или усаживаясь на подоконник, он упрямо задирал голову в небо и вспоминал Ястреба. Потому что тогда, когда был жив он, был жив и Даби. Хотелось биться головой о стену, лезть на нее. Прошло уже два года, а в нем так и не умерло наивное «что, если?». «Что, если бы не их семьи?», «Что, если бы мир без причуд?», «Что, если бы Тойю нашла Комиссия?», «Что, если бы они хотя бы попытались сбежать куда-то вместе?». Кейго цеплялся за все — дешевые бары, светлое пиво, образовательные шоу по античный философии, медицинские маски и белые майки-алкоголички. Два года он разрушался изнутри, осознанно игнорируя это. Не разрешал себе даже мыслить в направлении прошлого. Он приличный гражданин, с полезной обществу работой и устоявшейся рутиной. Его жизнь встала на рельсы и покатилась. Но у него чесались руки что-то сделать. Что-то физическое и ощутимое. Он обманывал сам себя, но переписываясь с тату-мастером и обсуждая эскиз, он знал одно — ему нужен кусок Даби. Буквально. Настоящий. Материальный. Видимый. Если говорить на чистоту, в те дни, когда он пришел к мысли о тату, он жил как в тумане. Бессонница делала свое дело: отбирала силы, концентрацию, внимание, но самое главное — воспоминания. Они были заперты. И Кейго мог только чувствовать — он ощущал себя пустым. Он мельком смотрел на шрамы и остатки крыльев, но винил в них только войну. Фигура Даби в его сознании была заблокирована. Высвечивалась битыми пикселями. Потому к эскизу он пришел больше душой, чем разумом. Как только докрутил смутную идею до языков пламени, сразу понял, что они должны быть голубыми. Походив с этой мыслью пару недель, ни разу не передумал и не усомнился. Нашел человека в соцсетях, написал. Дальше снова помнит плохо. Только какие-то обрывки — островки объективной истины в океане безвременья. Перед сеансом его тошнило. Сильно. Завтрак и кофе не смог унести за порог дома. А ночь перед сеансом не спал вовсе. Когда поделился своей незадачей с тату-мастером, тот разволновался, заварил ему крепкий чай и отдал сэндвич с, кажется, тунцом. Но Кейго побоялся прикасаться к еде. Желудок мог среагировать агрессивно. Когда переносили трансфер, в первый раз рисунок оказался маловат и совершенно не смотрелся. Пришлось смывать. Та жидкость пенилась и терпко пахла какими-то ягодами. Во время самого сеанса он надеялся, что будет больнее. Гораздо больнее. Даже просил не жалеть его, на что мастер усмехался и отвечал, что даже не собирался. Потом объяснял, что Кейго выбрал самое популярное и безболезненное место для нанесения тату. Но если он хочет хардкора и «прожить на теле всю хуйню, что сидит в душе», то может прийти еще, и они сделают что-нибудь на ребрах, коленях или шее. Идти домой после сеанса было страшно и тревожно. Странно — он давно не подросток, и у него нет родителей, которые отругают его за вольность. Тем не менее, заходя в квартиру, он затаил дыхание и поджал губы в нервном ожидании. Но никто так и не вышел в коридор, чтобы прикрикнуть, как поздно он вернулся. Никто не схватил его руки с криками «Что это за дрянь?! Зачем ты портишь свое тело?!». Может, глубоко в душе, Кейго и хотел бы такой встречи. Она бы показала, что есть кто-то, кому не все равно на него. Кто беспокоится, а не потеряет ли он работу в школе. Кто желает ему только лучшего, но не знает, как правильно это выразить. Но в прихожей было пусто, как и во всей квартире. И в тот раз Кейго снова ощутил это настолько же сокрушительно, как и в день, когда закрывал дверь комнаты парковко-склада. Он был совершенно один. Теперь, уже сняв с татуировок пленку и по несколько раз в день намазывая их кремом, он только и думал, насколько же пустыми казались его руки раньше. Насколько естественно смотрится узор на коже, струясь вдоль мышц. Насколько спокойнее теперь видеть на руках что-то знакомое. Личное и собственное. Все, что осталось у него от Даби — боль и пустота. И бесчисленное число меток: шрам во всю спину, ожог на нижней челюсти, красивые, но поломанные крылья, голубое пламя на запястьях. Даже ныне короткая стрижка. Его тело — манифест Даби. Налюбовавшись голубым огнем, Кейго рассматривает перья своих крыльев. Они больше не слышат приказов хозяина. Они больше не могут летать сами по себе, и их не удается сбрасывать, чтобы удобнее улечься в кровать. Но Кейго все равно рад. Они растут. Крылья медленно возвращают себе былой вид. Да, они больше никогда не будут огромными, как прежде. Не смогут укрыть под собой несколько человек. Не смогут даже пошевелиться. Но это нормально. Уже ничего не будет, как прежде. И все, что остается — научиться с этим жить.

***

В начале месяца Кейго получает сообщение: «Старик приглашает Вас провести с нами Обон. 16 августа. Придете?»   Кейго хлопает глазами и лезет в гугл. Через минуту, прикрыв рот рукой, закрывает страницу. Семейный праздник поминания мертвых.   Он никогда не задавался вопросами, по какой причине вдруг образуются короткие дни среди недели или мини-каникулы для школьников. В Японии столько традиций, что все не упомнишь. А Кейго рос совсем не в той атмосфере, что подразумевала изучение религии и истории своей родины и семьи. Будь его воля, о последнем он бы предпочел не знать вовсе. Для Комиссии выходных не существовало в принципе, поэтому до того, как Кейго устроился в школу, о большинстве традиционных праздников он даже не слышал.   Он просит у Шото время подумать, а через три дня пишет, что придет.   Воспользовавшись шансом, интересуется об аттестации и новом агентстве. Со дня их прогулки в парке Шото и Токоями пропали с радаров, но Кейго надеялся и верил, что лишь по причине занятости: экзамены, выпускной, трудоустройство.   Обычно на выпускных в UA бывает много приглашенных гостей. Но Ястреба туда не позвали. До сегодняшнего дня он об этом даже не вспоминал. Теперь же сердце предательски сжалось. «Спокойно, Ястреб, это всего лишь выпускной твоего единственного ученика и протеже. Всего лишь ребенка, который спас тебя от неминуемой смерти». Кейго жует губы и находит в списке диалогов Токоями. По крайней мере его не заблокировали... Он долго смотрит на пустую строчку диалога, но не решается и выходит. Пишет Шото.   Аттестовались они с Токоями на «отлично» — Кейго в них не сомневался. В геройское агентство Шото пошел к Бест Джинсу, а Токоями — в один из филиалов Касатки. Пока что стажировка ничем не отличается от той, что была у них на первом курсе. Но уже гораздо больше практики, ненормированный рабочий график и ночные смены. Кейго усмехается и кивает. Да, бессонные ночи, один прием пищи за сутки и забитые мышцы — геройские будни никому не дадут заскучать. Он хвалит Шото и отправляет «Дальше — Больше!!» с эмодзи огоньков, а потом выходит из чата.   В ночь на шестнадцатое августа спит он снова отвратительно. Хорошо, если по итогу набирается хотя бы час сна. В районе пяти утра Кейго включает телевизор на кухне и бездумно топит чайный пакетик в кипятке. Ему попадается какой-то канал про садоводство, и он решает не переключать. Все равно воспринимать информацию в его состоянии невозможно, а медленные пролеты камеры по яблоневым садам магическим образом успокаивают нервы.   Поесть, к счастью, удается. А то в какой-то момент Кейго уже начинал визуализировать, как он, как и после тату-сеанса, будет сидеть в гостиной Тодороки в предобморочном состоянии. Но завтрак идет на ура, а третья кружка чая хотя бы немного бодрит. До вечера он продержится.   Перед выходом особо суетиться не приходится. Черный костюм, сохранившийся еще с довоенных времен, был выглажен заранее. Конверт куплен неделю назад, а деньги вложены с вечера. Признаться честно, в необходимости конверта уверен он не был. На похоронную церемонию его не приглашали — он сомневается, что там вообще был хоть кто-то, помимо самих Тодороки. А четких инструкций об Обоне интернет-запросы не давали. Но Кейго рассудил так: у алтаря он окажется впервые, поэтому должен преподнести конверт семье.   Из дома Кейго выходит в девять, бредет пару кварталов до цветочного. На кладбищах он бывал уже ни раз, поэтому цветы в этот день доставляют меньше всего стресса. Он оплачивает белые хризантемы и вызывает такси. Тодороки живут в противоположном конце города, потому по утренним пробкам путь занимает почти полтора часа. В дороге Кейго пытается поспать, но постоянные торможения авто кружат голову за закрытыми веками только сильнее.   По приезде, едва выйдя из машины, Кейго с открытым ртом оглядывает поместье. По меркам Японии его собственная квартира считается неприлично огромной, но даже она не идет ни в какое сравнение. Его встречает Шото и провожает в дом. Они проходят через забор, украшенный вензелями, потом по небольшому роскошному садику с прудом и невысокими деревьями. Внутри дом сплетается длиннющими коридорами. Кейго не может сдержаться и заглядывает за приоткрытые седзи — комнаты за ними тоже впечатляют простором.    Шото проводит его в гостиную. На пороге Кейго мнется. Он морально готовился ко встрече со Старателем, но не подумал, что куда больше его смутит женская половина семейства. Он знает о них немного, все только по рассказам Шото. О матери и сестре он говорил с большой любовью и чуткостью, так что волей-неволей Кейго и сам проникся к ним каким-то трепетным уважением.   Госпожа Тодороки здоровается первой и тут же обращается к Шото:   — Нацу-кун еще не приехал?   Шото устало вздыхает.    — Не знаю, приедет ли вообще. Он не отвечает на мои сообщения и не берет трубку.   Фуюми поджимает губы. На лице госпожи Тодороки Кейго изменений не замечает.   Об этом Шото тоже рассказывал. После войны и смерти Тойи, Нацуо перестал общаться со Старателем совсем. Съехал из дома куда-то в город и никому не сообщил адреса. Фуюми и госпожа Тодороки оставались жить в поместье, а Шото приходил домой только поспать, и все чаще оставался либо в агентстве, либо у друзей. Кейго не мог ни поддержать, ни осудить ни одно из их решений. И в целом не имел никакого на этот счет мнения. Он сам запрятал плюшевую игрушку Старателя далеко в темный угол, но избавиться от нее окончательно не мог.   Контакт Старателя Кейго заблокировал еще два года назад. После обыска парковко-склада и увиденных на лице Тодороки Энджи слез ему было… мерзко. Так что теперь Кейго даже не в курсе, предпринимал ли тот попытки связаться с Ястребом или даже не заметил, что угодил у преданного фаната в черный список.   Госпожа Тодороки и Шото уходят, скорее всего, на кухню, а Фуюми, подойдя, благодарит его за цветы. Извиняется и через минуту возвращается с белой фарфоровой вазой. Кейго же остается только гадать, все узоры на ней — предмет художественного вымысла или тоже нечто с глубоким культурно-религиозным подтекстом. Даби бы наверняка знал и в подробностях объяснил… Фуюми приглашает его пройти до комнаты с алтарем, чтобы поставить цветы там. Кейго внутренне содрогается. Хоть это и было целью его визита, он все равно не до конца уверен, что готов посмотреть реальности в глаза.  Фуюми идет чуть впереди, так что у Кейго нет и шанса остановить ее, когда она хватается за бок седзи и сдвигает ее. Но вместо просторной комнаты с, наверняка, пугающим огромным черным алтарем, они наталкиваются на массивную фигуру прямо на пороге и оба вздрагивают. Фуюми аж подпрыгивает. Кейго слышит, как в вазе в ее руках плещется вода. — Извини, пап. Я не знала, что ты здесь. Кейго не может сдержаться и откровенно таращится, не узнавая. Старатель все еще выглядит необъятным и мощным, но страшно сутулился. И, похоже, даже не собирается поднимать глаза ни на дочь, ни на гостя. Он отступает вбок, пропуская их с Фуюми в комнату. И лишь по той причине, что Кейго не может перестать пялиться, он замечает, как Старатель кивает, приветствуя его. Он неосознанно зеркалит и провожает его взглядом до конца коридора. — Вот так. Тебе идет белый, Тойя.  Кейго слышит, как за его спиной Фуюми ставит вазу на алтарь. Чувствует, как заходится сердце в груди. Представляет: огромный черный алтарь. Пара букетов цветов, помимо его. Свечи и благовония. И по центру — фото. Либо из какой-то криминальной сводки, либо из видеоролика самого Даби. Немного расфокусированный кадр с приоткрытым ртом и отстраненным взглядом. Не самый симпатичный и подходящий для памятной фотографии, но единственный, запечатлевший Даби. Его ожоги, скобы, скорее всего черные волосы, его вечную стадию распада и пылающую ярость. Взрослые черты лица.  Кейго готовит себя. Уговаривает обернуться. Объясняет себе, что да, пора. В этой комнате алтарь, посвященный Даби. Его некогда важного и дорогого человека. Знакомого и, можно сказать, родного.  Фуюми не торопит его — он оборачивается сам и, еще не подняв глаз, подходит. Он ожидает, что его потрясут размеры алтаря. Или полки, заваленные цветами. Но внимание приковывает другое, так что рассмотреть алтарь сверху донизу ему даже не удается. Там нет фото Даби. В раме по центру фотография ребенка.  Ребенка, чье фото тридцать пять на сорок пять он два года назад видел в досье Комиссии. Тодороки Тойя. Не Даби.  У Кейго не обрывается сердце. Оно замирает где-то в горле и постепенно растворяется, всасываясь в стенки и разбегаясь атомами по организму.  Тойя. Фуюми молится. Она поставила цветы Кейго сбоку от фотографии, но помимо них на алтаре были лишь благовония. Он тоже складывает руки и закрывает глаза, но молитва в голову не лезет. Все, о чем он может думать, это лицо ребенка, глядящее на него без узнавания из-за стекла фотографии. За спиной шелестит седзи. — Юми, мама сказала, ты тут.  Кейго открывает глаза и оборачивается, избегая вновь смотреть на фотографию. Он даже рад, что их прервали. Он не продержался бы в этой комнате еще и минуты. — Нацу!  Заметив Ястреба, он без энтузиазма кивает, приподняв бровь. Видимо, его о госте не предупреждали. Либо он сам не удосужился выслушать или дочитать сообщения Шото. — Там… уже все готово. Мама зовет к столу. Фуюми почти светится, глядя на него. Кейго не понять. У него никогда не было близких. Никого, кроме, Даби. Никого, кто разделял бы место в сердце. Поэтому для него потеря Даби стала концом света. Представить, что после ухода близкого можно по-прежнему легко и искренне улыбаться, ему сложно. Знать, что в мире до сих пор остались дорогие тебе люди, просто на одного меньше… У Кейго с трудом укладывается в голове такая арифметика. Легче всего ему соотнести себя со Старателем. Того пожирает чувство вины напополам со скорбью. На руках Ястреба тоже кровь Даби. Каждый отчет, каждая скинутая агентам Комиссии геолокация, каждый вопрос о Лиге — все это привело к атаке героев на особняк Гунга. Каждый вдох Ястреба прокладывал дорогу к убийству Даби. Хорошо, что теперь Ястреб тоже мертв. Он заслужил свое бесславное забвение. И Кейго этому активно способствовал. Перестал поддерживать фан-аккаунты Ястреба в соцсетях, разорвал все рекламные контракты, не отсвечивал на улице. Даже сменил стиль в одежде. Молодой пижон Ястреб тащился от брендовых шмоток и акцентных элементов. Школьный учитель Таками Кейго не вылезает из повседневных полуспортивных образов — мешковатых джинсов и оверсайз толстовок. По минимуму ярких цветов и четких ассоциаций с прошлым. Если кто и узнавал его, на пару мгновений все же блуждал в сомнениях: а точно ли это тот самый Топ Два или просто похожий на него парень? Фуюми оборачивается на него, чтобы пригласить к столу, когда Нацуо скрывается из виду, но Кейго опережает ее: — Фуюми-сан, я подготовил… — он неловко роется во внутренних карманах пиджака. — Вот. Она растерянно принимает из его рук белый конверт и разглядывает так, будто впервые в жизни видит нечто подобное. — Что Вы… Не стоило. Мы же… это же на похороны обычно, а мы… Кейго не знает, что ответить. Фуюми озадаченно перебирает конверт в руках, а потом поднимает на него глаза. Ненадолго оборачивается на алтарь. — Спасибо, Таками-сан, — она неглубоко кланяется. Застолье проходит как в тумане. Во главе стола с одной стороны сидит Старатель, с другой же усаживают Кейго. Поначалу он от этого совсем не в восторге, но расслабляется, понимая, что особого внимания на него не обращают. Старатель молчит и долго не притрагивается к еде. Кейго не может вспомнить, проронил ли тот за день хоть слово. Его взгляд, тусклый и бесконечно усталый, лежит где-то между мисок с рисом и тарелок с овощами. Теперь, когда разглядывать можно спокойно, Кейго может сказать точно — выглядит Старатель ужасно. Он постарел так, будто прошло не два года, а двадцать. Сидящий сбоку Шото на фоне него выглядит свежо и ярко. Его совершенно не волнует состояние отца, и Кейго не может его за это осуждать. Единственное, чем они похожи — взгляд. Шото тоже пребывает где-то глубоко в себе, ест очень медленно и ничего не берет с общего стола. На контрасте с ними Нацуо будто готовится взорваться. Молчит из последних сил. Кейго плечом чувствует его немую ярость, краем глаза замечает дрожь в руках и резкость в движениях. Но рот Нацуо так и не открывает. Может, его смущает присутствие постороннего, а может и сам понимает, что нет смысла трогать отца в нынешнем состоянии. Фуюми и госпожа Тодороки переговариваются в пол голоса и даже иногда посмеиваются. Смотрятся умиротворенно и спокойно. Кейго никогда не видел нормальные, функциональные семьи. Тут, как и у него дома, умеют выстраивать стены и прятаться за ними. Игнорировать происходящее под носом. Но чем отличаются Тодороки — у них идеально выходит держать лицо. Глядя на госпожу Тодороки, Фуюми и Шото, невозможно даже предположить, что они собрались за столом на поминки, а не обычный семейный обед. Старатель держится хуже, но это всегда было его проблемой — он не считает нужным сдерживаться, поэтому никогда этому не учился. Про Нацуо Кейго рассуждать сложно — либо отцовский характер, либо запоздалый подростковый бунт, либо настолько сильная обида. Идеально держать лицо умел и Тойя. Не так-то просто отбросить прошлую жизнь и создать себе новую личность. Не стирать прошлое подчистую, а надежно запрятать его и хранить для особого момента. Скроить себе новый характер, манеру поведения, реакции. Быть сдержаннее. Собрать себе нового персонажа и действовать исключительно в его рамках. Ястреб так не умел. В Ястребе, в отличие от Кейго, была лишь болтливость и взбалмошность. Но и их можно было списать на юношеское и гормональное. В Ястребе, в отличие от Кейго, был стальной стержень раболепства и образ доблестного рыцаря, приносящего себя в жертву во благо гражданских. Ястреб по конституции души и тела был героем. А что в сказках, что в балладах, живут герои ярко, но недолго. После закусок госпожа Тодороки предлагает суп из лосося. Уже на обратном пути, в такси, Кейго вычитал, что супы — одно из традиционных блюд на Обон. Верят, что в этот день, умершие возвращаются в дома, где они родились и разделяют трапезу с живыми. Кейго скривил губы — Даби ненавидел рыбу и любые блюда из нее. Возможно, любил Тойя … Возможно, Тодороки не сменили фотографию на алтаре не потому, что отрицали существование Даби, а потому что пытались запомнить Тойю чистым и невинным ребенком... Возможно, Старатель винит себя не в появлении на свет Даби, а лишь в смерти малыша Тойи… Возможно, никто из них, как и сам Кейго, не хочет смотреть правде в глаза. После войны СМИ не утихали еще год. Каждый день хоть один канал да разбирал видео Даби. Покадрово. Посекундно. Журналисты пересчитали все скобы, всю площадь и степень ожогов. Вычислили дату и место смерти Тойи, простроили предполагаемые маршруты скитания восставшего из мертвых вплоть до присоединения к Лиге. Они перемыли каждую косточку и каждый хрящ Старателя, так удачно покинувшего медийное поле. СМИ преподносили Даби как продукт маниакального психоза. Нарекали его маньяком, психопатом и садистом. Все, что оставалось Кейго — скрипеть зубами и закатывать глаза, потому что по какой-то причине он не находил в себе сил переключить канал.   Первое время его почта была завалена приглашениями на интервью и ток-шоу. Но у него и в мыслях не было там появляться. Из широкой общественности никто не знал о его миссии по внедрению в Лигу, да и из героев в курсе были считанные единицы. Но его участие в войне пропустить уж точно не могли. Тем более, что последствия отражались на его теле слишком очевидно. Кейго избегал интервью — он знал, какие будут вопросы, и отвечать на них он не собирался. «Что с крыльями?», «Вы вернетесь в Топ?», «Что планируете делать теперь?». Кейго ничего не планировал. Он ставил будильник на шесть тридцать утра и шел на работу. После обеда Шото проводит ему небольшую экскурсию по поместью. Очень старательно и сосредоточенно рассказывает о каждом растении в саду, потому что их посадкой занималась госпожа Тодороки, и ему важно пересказать все правильно. Кейго мало смыслит в цветах, но из уважения к Шото слушает внимательно и задает вопросы. Когда, пройдя дом насквозь, они переходят во внутренний двор, Шото аккуратно сбрасывает пиджак и расстегивает верхние пуговицы рубашки. — Вам не жарко? — нахмурившись, интересуется он. И правда… Середина августа, они не так давно ели горячий суп, а Кейго при этом остается в костюме.   — Если честно, я все никак не могу согреться… Шото почти наверняка его не понимает, но вопросов больше не задает. После войны, несмотря на то что крылья Кейго крепнут, а перья отрастают, у него все время мерзнет спина. Он предполагает, что это из-за ожога. Кожа там истончилась и стала чувствительна. По дому он, бывает, ходит в двух носках, спит в толстовках и свитерах. Ему кажется это странным: мерзнуть должен был Ястреб, летавший над небоскребами. Но медленно покрываться ледяной коркой досталось именно Кейго. Он помнит, как его колотило от холода каждый раз, когда они ссорились с Даби. Помнит, как жался к нему в последнюю ночь вместе, желая залезть под ребра, потому что там у Даби огонь и тепло. У Кейго под ребрами зияющая пустота и космический холод. И с той ночи, когда Даби в последний раз выскользнул из его постели, Кейго не верит, что теперь хоть когда-то сможет согреться. Вернувшись в гостиную, Шото присоединяется к Фуюми и Нацуо на диване. Они обсуждают, кажется, университет Нацуо и его мытарства с поиском работы. Не знающий, куда себя деть, Кейго проходит на кухню. Госпожа Тодороки там загружает посудомоечную машину. — Большое спасибо за приглашение. Обед был чудесный. Она оборачивается на него и улыбается. Закрывает и запускает посудомойку, вытирая руки полотенцем, подходит к нему.   —  Если хотите, можете сходить к алтарю и побыть одни. Я прослежу, чтобы вас никто не побеспокоил.   Ее голос такой тихий, почти убаюкивающий. Кейго даже не сразу может разобрать, что она сказала. А когда смысл до него таки доходит, он, как рыба, открывает рот, но ни звука из себя выдавить не может. Он предполагал, что его элегантно собираются выпроводить, мол, честь оказана, обед окончен, можно отправляться домой.   —  Вы уверены? — вырывается раньше, чем он успевает себя остановить.   «Нет, что Вы! Не стоит! Большое спасибо за приглашения и угощения! У вас чудесный дом и прекрасный сад!» —  вот, что должен был сказать Кейго. Но вместо приличий он, как обычно делал Ястреб, поторопился.   Госпожа Тодороки тепло улыбается и кивает.   — Разумеется. Полагаю, вам есть о чем побеседовать.   «Еще как,» — Кейго опускает глаза и поджимает губы. Во второй раз его не провожают. Он сам находит правильный коридор, но перед нужной ему седзи замирает, испугавшись. Он закрывает глаза и прислушивается к дыханию. Сбитое, суетное. Снова, как на парковко-складе, когда вдруг осознал, что комната, в которой они остановились, принадлежала Даби. Выдохнув, он открывает седзи, заходит в комнату и задвигает ее. И только после открывает глаза.   Теперь, когда в комнате он совсем один, громада алтаря взирает на него почти угрожающе. Черный, издалека напоминающий гроб, ящик почти до потолка. Кейго медленно подходит, глядя в пол, складывает руки и молится. Потом садится на пол, но глаз поднять по-прежнему не может. В голове у него рисуется картинка, как алтарь вот-вот качнется и упадет, раздавит его своим весом. Заберет с собой.   Кейго почему-то страшно и жутко неловко. Там на фотографии совсем ребенок. Чистая кожа без ожогов, детское округлое лицо. Там Тойя, которого на руках носила госпожа Тодороки, с которым во дворе гонял мяч Нацуо. Там не Даби.   —  Ну… привет.   Он вздыхает и закашливается. Говорить в полный голос кажется странным, и он переходит на полушепот.   —  Я даже не знаю, что сказать…   Неловко ерзает, растирает колени ладонями. Минуту назад он был в восторге от идеи. Ему казалось это таким правильным — побыть наедине с алтарем Даби. Хоть никто из Тодороки ничего не знал об их истинных отношениях, они, скорее всего, догадывались. Потому и поступило это приглашение. Потому и никаких других гостей не было. Они понимали, что в какой-то мере и Кейго был для него семьей. Для Даби. Не для Тойи, по которому скорбели они.   —  Я… пиздец как скучаю, если честно.   Он отворачивается. Жмурится и сжимает зубы. В носу колется. Теория, что плакать он умеет только в присутствии Даби только что получила подтверждение. Но волю эмоциям он не дает, не в чужом доме.   —  Ну ладно, — хрипло. — Надо рассказать, наверно, о себе, да?   Кейго мнется, подбирая слова. Нервничает, будто от него и правда ждут ответа в прямом эфире.   Сообразив, он снимает пиджак, закатывает рукава рубашки и вытягивает руки.   —  Я татуировки вот сделал. Но ты наверно скажешь, что это хрень полнейшая. В любом случае, уже поздно. Заранее посоветоваться мне было не с кем.   Он криво усмехается. Эта процедура должна быть исцеляющей: выпустить все эмоции, высказать все замолчанное. Но вместо этого Кейго становится только хуже. Он прекрасно осознает, что говорит с алтарем. С фотографией ребенка, которого никогда не знал. Возможно, ему действительно необходимо проплакаться на могиле Даби. Но где тогда искать ее? Где искать черные волосы, лиловые шрамы и блестящие скобы? Как все это вытащить из своей памяти и сделать материальным? Забить все тело отпечатками его рук? Цитатами из книг, что он зачитывал вслух? В столбик выписать все придуманные им прозвища и набить тату на шее? Как снова к нему прикоснуться? Как убедить всех, что погиб не только этот нежный, маленький беловолосый мальчишка, но и тот монстр со штопаным лицом, дымом из швов и засохшей кровью под ногтями? Один Кейго сходит с ума или весь мир пытается сойти за коллективное бессознательное, представляя Даби как ночной кошмар Японии? В СМИ, Интернете и рассказах гражданских он ничто иное, кроме как безумный, жадный до крови и разрушений зверь. Но Кейго-то помнит. Он единственный знает правду и в обнимку с этой правдой сходит с ума. Даби был продуктом подросткового кризиса и травмы брошенности. Даби был так и не выросшим подростком. Даби был апогеем юношеского максимализма. Термальной стадией букета невылеченных ментальных расстройств. Найди его на пике Секото Комиссия или кто-угодно, кроме Все За Одного, войны бы может и не было. И, может, он был бы жив. И, может, они с Кейго никогда бы не встретились. Или, может, работали бы с Ястребом вместе и по сей день. Кейго почти физически чувствует, как у него ползет крыша.   Он опускает голову и медленно и тяжело возвращает рукава рубашки в прежнее состояние.   —  Я… не знаю, насколько я в порядке. Застегивает пуговицы на манжетах, одергивает рукава. На надеть пиджак сил уже не хватает, поэтому он просто кладет его на скрещенные ноги и неосознанно поглаживает. Говорит медленно, еле волоча языком.   —  Я не делаю с собой ничего страшного. Не прячусь от людей. Я ем, сплю, хожу в зал, на работу, гуляю. Иногда даже тусуюсь с кем-то… Но я не чувствую, что я двигаюсь дальше, понимаешь? Тогда казалось, что есть путь и перспективы. Геройский топ, всякие сложные миссии, работа за границей, международные сотрудничества. Я не рвался к этому, но знал, что впереди что-то, но ждет. Теперь же я… Если вся моя жизнь будет выглядеть, как сейчас…   Трет переносицу пальцами и сглатывает.   —  Я устал. Сам даже не понимаю, от чего… Быть один, возможно.   Он горько усмехается и слышит, как ломается голос. Чувствует, как щиплет глаза.   — Да, ты отпер мою клетку. Но вместо того, чтобы оказаться в большом свободном мире, я словно выпал куда-то в… Пограничье?.. Кейго опускает лицо в ладони. Пустота-на-месте-сердца заходится и больно бьет по когда-то треснувшим ребрам. Голос подводит, и вместо нормальной речи он хрипит. — Не знаю. Не рай, не ад, а где-то между. На чистилище тоже не похоже — никто не требует от меня искупления грехов. Ну, вроде как… Он усмехается и качает головой. Даже если искупления от него и хотят, то нужен этим эфемерным «им» не он, а Ястреб.   — В твоих умных книжках точно что-то такое было. Тюрьма для души, помнишь?.. Лимб, кажется. Даби не отвечает. Портрет Тойи тоже. Кейго поджимает губы и вымученно улыбается. Надо уже привыкнуть, и не ждать ответа. Надо. Но он не может. Глаза щиплет нещадно, но его щеки так и остаются сухими.