Ошибка 02:36

Теплый пар после душа еще витал в воздухе, запотевшее зеркало рассеянно отражало размытые очертания их силуэтов. Юнсо оперлась ладонью о край тумбы, чувствуя, как все внутри дрожит — не от холода, а от того, что происходило между ними. Кенджун был рядом. Слишком близко. Слишком желанный. Его губы жадно, но удивительно осторожно, тянулись к ее губам, будто боялся разрушить что-то бесценное, едва дотронувшись. Каждое движение было не спонтанностью, а итогом — как будто он сдерживал это слишком долго. Как будто все чувства, пронесенные сквозь годы, наконец нашли выход в этих прикосновениях. Он прижимал ее к себе, будто хотел убедиться: она настоящая. Что он действительно снова с ней, что она не растворится, если моргнуть. Юнсо тяжело дышала, сердце трепетало в груди, и все происходящее казалось одновременно нереальным и необходимым. Она чувствовала себя потерянной — не в пространстве, а в собственных ощущениях, которых раньше не знала. Когда его губы скользнули к ее щеке, затем к шее, все внутри сжалось. Это было новое, неизведанное, и оттого немного пугающее, но не отталкивающее. Как шаг во что-то сокровенное, куда раньше был закрыт доступ даже мыслям. Она не знала, как правильно — как отвечать, как двигаться, как дышать рядом с ним, — но тело будто само знало, что делать. Оно доверяло ему. Только ему. Когда Кенджун медленно скользнул губами ниже, она инстинктивно сжала ноги — от застенчивости, от неуверенности, от ощущения, что сейчас он увидит ее настоящую, без защиты. Он поднял на нее взгляд — теплый, глубокий, совсем не хищный. В нем было благоговение, почти молитвенная нежность. Он не смотрел на нее как на тело. Он смотрел как на человека, которого любит. Которого ждал. Которого боялся потерять снова. — Такая нетерпеливая, — прошептал он с мягкой улыбкой, и Юнсо, опустив глаза, почувствовала, как щеки заливает румянец. Он прижался лбом к ее плечу, дышал неровно, как будто и сам сдерживал что-то внутри. А потом — как будто спрашивая разрешения не словами, а всей своей сутью — начал медленно снимать с нее полотенце. И когда оно упало на пол, между ними наступила тишина. Очень важная, почти священная. Он не сказал ни слова, но его взгляд говорил все. В нем не было ни тени похоти — только восхищение, почтение, любовь. Он смотрел, как будто видел не обнаженное тело, а ее душу — уязвимую, дрожащую, но открытую только ему. Проведя пальцами по ее талии, он будто запоминал ее форму, каждый изгиб, каждую тонкость. В его прикосновениях не было спешки — лишь терпеливое узнавание. И Юнсо впервые поняла: вот как это — когда тебя не берут, а принимают. Когда не спешат владеть, а боятся навредить. — Ты точно готова? — спросил он глухо, голос дрожал едва заметно, и в его тоне слышалась не страсть, а тревога. Он хотел быть уверенным, но не в себе. В ней. Она колебалась. Сердце билось так, будто готово было выпрыгнуть из груди. Мысли путались, но тело не лгало. Оно горело от прикосновений, хотело быть рядом — ближе, чем когда-либо. И главное: не было страха. Была только нежность. И любовь. Юнсо уверенно кивнула. — Да, готова. И этого было достаточно, чтобы он опустился перед ней на колени, аккуратно положил ее ногу себе на плечо и начал целовать кожу — не торопясь, с бесконечной деликатностью, будто боялся оставить лишний след. Юнсо прикрыла глаза, дыхание участилось, а тело, которое она всегда прятала, отдалось ему без остатка. Не потому что «надо», а потому что хотелось довериться. Потому что знала: он ее не предаст. Не сделает больно. Не забудет. Это было не про страсть. Это было про возвращение. Про «наконец». Кенджун не торопился. Он будто знал: этот миг — не просто близость, не просто прикосновения, а что-то большее. Что-то, к чему ведут годы молчаний, расстояний, тихой боли и непроговоренной любви. Он прижимался губами к ее коже с той же осторожностью, с какой держат в ладонях воду — боясь расплескать, но желая напиться до дна. Она трепетала, не зная, как должно быть. Но в нем не было ни спешки, ни требования. Только… благоговение. Он не просто касался ее тела — он будто спрашивал у него разрешения, каждый раз заново. Ее дыхание то сбивалось, то вновь находило ритм. Тело отзывалось на каждое движение, даже если сама она не успевала понять, что именно чувствует. Когда его ладони легли на ее бедра, он не сжал их — он просто обнял. Будто хотел сказать: ты в безопасности, здесь тебя любят. Юнсо зажмурилась — не от страха, нет. От желания запомнить. Не этот момент как факт, а это ощущение: быть желанной не как тело, а как душа, как история, как человек, который всегда был значимым, даже в разлуке. Он склонился к ней, ладонью проведя по животу вверх, и каждый сантиметр был как новая глава в книге, которую он читал впервые, с восхищением. Его губы оказались рядом с ее ухом, и он тихо выдохнул: — Ты лучшее, что я когда-либо видел. У нее не было сил ответить. Она просто сжала пальцы у него на плече, будто боялась, что все исчезнет. Что это — сон. Что он исчезнет. И в то же время — доверилась, позволила, отпустила страх. Кенджун вновь поцеловал ее шею. Медленно, словно молился. Юнсо казалось, что она не выдержит этого жара, растекающегося по телу, — не от страсти, а от глубины момента. В этом касании не было пошлости, в нем было все: прощение, возвращение, жажда, которую не утолить годами молчания, и боль, которую можно исцелить только вот так — через нежность. Он поднял взгляд. В его глазах было что-то, что нельзя описать словами. И, глядя в них, Юнсо впервые поняла — вся, целиком — как сильно он ее любит. Не влюбленность, не влечение. А любовь, которая выдержала. И он не двинулся дальше, не сделал следующего шага. Кенджун просто обнял ее. Плотно, сердце к сердцу. Ладонями по спине. Лбом — к ее виску. — Если скажешь «стоп», я остановлюсь, — сообщил он. Юнсо не ответила сразу, потому что внутри все дрожало — не от страха, а от величия момента. Она просто выдохнула: — Не останавливайся. Я хочу, чтобы это был ты. И он понял. Не как мужчина, а как тот, кто всегда ждал ее. Кенджун выпрямился, стянув через голову футболку. Это движение было простым, почти обыденным, но Юнсо вдруг почувствовала, как что-то внутри сжалось, будто только сейчас осознала, насколько реальным он стал. Не образ, не воспоминание, не надежда — а он, здесь, рядом. Настоящий. В свете ванной, мягком и рассеянном, его тело выглядело не просто красивым — оно было живым воплощением всех часов, дней, лет, в которых он жил, не теряя ее из сердца. Пока он расстегивал ремень, Юнсо неотрывно смотрела. Сначала просто из любопытства, потом — с нарастающим теплом. Ее лицо слегка пылало от смущения, и все же она не могла отвести глаз: в его движениях было нечто неуловимое — что-то родное. Она будто заново знакомилась с ним, не глазами, а ощущением, что это ее человек. И все в нем, от изгибов плеч до легкой тени на животе, — тоже ее. Когда он, наконец, поднял взгляд, их глаза встретились. Он улыбнулся, тихо, с тем самым выражением, которое когда-то заставляло ее сердце замирать в школьных коридорах, пускай он и не замечал. И сейчас — с тем же эффектом. Юнсо вздрогнула, отвернулась, едва заметно прижав пальцы к губам, но Кенджун, мягко и уверенно, коснулся ее подбородка, заставив снова встретиться глазами. — Не смущайся, — сказал он негромко. — Смотри, сколько хочешь. Я твой. Его голос был спокоен, как весенний вечер, но слова пронзили ее — так нежно, что защемило в груди. Он сказал это не с бравадой, не как мужчина, доказывающий силу. А как любимый, вернувшийся туда, где его ждали, где помнили, где верили. Она кивнула, все еще не в силах ответить, а сердце стучало с такой силой, будто вот-вот прорвется наружу. Он придвинулся ближе, ловко и мягко, будто точно знал, как сделать так, чтобы она не испугалась. Раздвинул ее ноги, но не грубо — осторожно, как будто спрашивал: можно? Одна нога легла ему на талию, и в этом положении она вдруг почувствовала, насколько хрупкой была дистанция между ними. Теперь — не физическая, а душевная. Почти стертая. Когда Юнсо обвила его за шею, их тела соприкоснулись. Грудь к груди, дыхание к дыханию. Она вздрогнула — тело отозвалось первым, но он не отстранился, не испугал ее напора. Наоборот — крепче прижал к себе. В нем было что-то невероятно терпеливое. Не мужчина, жаждущий, а любимый, прикасающийся впервые — будто боится испортить то, что для него священно. — Хватит ерничать, милая, — прошептал он, касаясь лбом ее лба. Ее дыхание сбилось, вырвалось с губ коротким, дрожащим вздохом. Все внутри натянулось, как тонкая струна, которую достаточно задеть, и она оборвется. Он опустил взгляд, прикоснулся к ее клитору — осторожно, как будто боялся вспугнуть что-то священное. Юнсо вздрогнула. Ощущение было ошеломляющим, почти нереальным: не от боли, а от осознания — к ней прикасается другой. Не она сама, не в тишине собственной комнаты, а он — тот, кого она так долго отталкивала, избегала, и в то же время — хранила в себе. И все ее тело, вся она — отвечала на это. Кенджун снова коснулся губами ее шеи. Его дыхание было таким же частым, глубоким, будто и он боролся с собой, с нарастающим напряжением. Он не торопился. Не жадничал. Он будто понимал — каждое его движение сейчас может стать либо раной, либо исцелением. И когда его пальцы коснулись ее чуть глубже — осторожно, будто спрашивая разрешения, будто просясь войти не только в тело, но и в доверие — Юнсо непроизвольно сжала плечи. Не от боли, а от неожиданности. От новизны, которая не пугает, а волнует до слез. Она чувствовала его заботу. Его терпение. Его неуверенную, но искреннюю нежность. И в какой-то момент страх ушел. Осталась только тишина внутри, и легкая дрожь — от осознания, что это действительно первый шаг. Ее шаг к нему. Его шаг к ней. Не физическая близость, а сближение, медленное, бережное. Слезы подступили к глазам — не от боли, а от чего-то тихого и большого, что не поместилось в груди. Он был осторожен, как будто держал в руках фарфоровую чашу. Его движения были мягкими, едва заметными, и каждый раз он следил за ее лицом, ловил малейшее изменение — чтобы остановиться, если будет нужно. Когда он сделал следующий шаг, добавив второй палец, Юнсо напряглась, ее дыхание сбилось — но это не было страхом. Это было чем-то другим — чем-то, чему не было слов. Он понял, что ей нужно время. И вместо движений стал целовать ее губы, уголки глаз, кончик носа, будто уговаривал не спешить. И ждал. И только когда она кивнула — еле заметно, дрожащими ресницами — он продолжил. Пар окутывал все вокруг — влажный, теплый, как воздух перед грозой. Ванная будто замерла вместе с ними. Волосы Юнсо прилипли к вискам, к зеркалу, которое уже ничего не отражало. Она почти задыхалась от жара, от близости, от переплетения эмоций, в которых невозможно было распознать, где заканчивается ее сердце и начинается его. С ее губ сорвался еле слышный полустон — больше от удивления, чем от желания. Но тело уже не спрашивало — оно отвечало. Он проникал в нее медленно, с какой-то болезненной нежностью, словно не просто прикасался, а будто пытался стать частью той ее внутренней вселенной, куда еще никто никогда не ступал. Юнсо казалось, будто она теряется, падает куда-то в неведомую, хрупкую глубину, где все сплетается: страх, тепло, щемящее удовольствие и сдавленное «я готова». Ее дыхание стало неровным, почти болезненным от чувств, которые волнами захлестывали одно за другим. Она извивалась — не от боли, нет, — а от переполненности. Оттого, что все было слишком: слишком близко, слишком искренне, слишком необратимо. Каждое его движение отзывалось в ней дрожью, не только телесной, но и душевной — как будто он прикасался к тому, чего касаться не смел никто, даже она сама. Кенджун не торопился. Он будто чувствовал, что любое лишнее усилие может разрушить этот хрупкий, почти святой момент. Он уткнулся лбом в изгиб между ее шеей и плечом, слушая, как звучит ее дыхание, как она дергается от застенчивых звуков, срывающихся с губ, как будто сама не верит, что может звучать так. Ему хотелось улыбнуться — Юнсо смущалась даже сейчас, даже в этом. Но в этом было ее волшебство. Он был готов ждать. Хоть вечность. Если только она скажет, что ей страшно. Но она не сказала. Она лишь тихо застонала, дрожащим голосом, будто умоляя — не словами, а всем своим существом — пойти дальше. Когда он отстранился, чтобы взглянуть ей в глаза, в ней вспыхнула неловкость. Она отвернулась, покраснела, опустила ресницы. — Мне не… — начала она и замялась. — не встать к тебе спиной? Он не сразу понял, о чем она. А потом — усмехнулся, не издевательски, а с искренним удивлением. — А зачем? Она нахмурилась, слабо хлопнула его по плечу — скорее от смущения, чем от раздражения. — Ты ведь знаешь. Он обнял ее за талию, притянул ближе, прижимаясь лбом к ее виску. Его голос был таким тихим, что дрожал, почти как ее дыхание. — Нет, Юнсо. Я хочу видеть тебя. Видеть твои глаза, твои чувства. Я не просто хочу тебя. Это не про страсть, не про желание, — он поцеловал ее в уголок губ. — Это про любовь. И в тот самый момент, когда она хотела ответить, он снова поцеловал ее — мягко, но глубоко, уверенно. И пока она тонула в этом поцелуе, он, приспустив боксеры, осторожно вильнул бедрами, подхватывая ее руками за тазовые косточки. Она почувствовала его движение — медленное, теплое, проникающее. И даже в этот момент он был нежен. Не торопился. Он ждал, чувствовал, будто слышал ее изнутри. И когда вошел в нее окончательно — она затаила дыхание. Мир стал другим. Небо, кажется, качнулось. Пространство сузилось до двух тел и сотен мурашек под кожей. Боль была — тонкой, быстрой, мимолетной, как рвущаяся нить. И вместо нее пришла тишина, спокойствие. Она не ожидала, что будет так. Не ярко, не страшно, — а тихо, с легким трепетом. Она открыла глаза и увидела, что он смотрит на нее. Не на тело, не на реакцию. А на нее. И в этот миг она поняла: это не просто первый раз. Это — возвращение. К нему. К себе. К тому, кого она все это время пыталась ненавидеть, но в глубине души… ждала. Он не спешил. Его движения были размеренными, будто в такт ее дыханию — сперва медленными, почти ленивыми, словно он настраивался не на ритм, а на нее саму. На то, как в ее теле отзывается каждая новая глубина, каждый осторожный толчок. Он будто просил позволения заново с каждой секундой. И только когда почувствовал, как дрожит ее спина, как срывается дыхание, как пальцы судорожно хватаются за край тумбы — тогда, только тогда, он позволил себе больше. Юнсо откинула голову назад, прижалась затылком к отпотевшему стеклу. Пар в ванной обволакивал все — стены, кожу, их тела. Она зажмурилась, прикусила губу, тщетно пытаясь подавить стоны, но Кенджун будто чувствовал это: с каждым движением он требовал, чтобы она звучала, чтобы она позволила себе быть настоящей, без масок, без сдержанности. Когда ее голос стал дрожать, тонко, почти умоляюще, он понял — пора. Подхватил ее на руки, не прерывая единства, будто боялся потерять. Юнсо вцепилась в его плечи, уткнулась лицом в шею, а он, тяжело дыша, прошел по холодному коридору. Контраст с горячим воздухом ванной только усилил ощущение, будто они сорвались с грани — тела жгло изнутри, но внешняя прохлада резала, как реальность. Он открыл дверь ее комнаты ногой, торопливо, и в следующий миг Юнсо уже лежала на мягкой постели. Простыни ледяные, почти шокирующие, но это не имело значения. Она раздвинула ноги, слегка дрожащими движениями — не из страха, а из готовности. Сейчас, в полутьме, когда только рассеянный свет из окна очерчивал его силуэт, она смотрела на него снизу вверх, как на того самого, кого любила — так долго, так безнадежно. Кенджун накрыл ее собой, прижимаясь грудью к груди, не отрывая взгляда. Он не говорил ни слова — в этом молчании было все: страх, благоговение, влюбленность. Он начал двигаться вновь, медленно, сдержанно, с той чуткостью, на которую способен только человек, переживший потерю. Юнсо выгнулась под ним, ее тело отзывалось на каждое движение, как будто училось этой близости заново. За окном гроза начинала разгораться. Первая вспышка озарила комнату, и на долю секунды она увидела его лицо: сосредоточенное, слегка напряженное. Гром прогремел, и она вздрогнула — не от страха, а потому что в этот момент все внутри нее сотряслось в унисон с небом. Он ускорился, но только тогда, когда почувствовал, как она теряется — как уже не прячет звуки, не боится чувств. Она цеплялась за его плечи, ногтями оставляя бледные следы, и терялась в этой буре чувств — как и за окном буря рвалась на землю. Мир сходил с ума вместе с ними. Дождь срывался с крыши, хлестал по стеклу, а внутри было только тепло, только кожа, только они. Каждый поцелуй — как извинение за прошлое. Каждое движение — как обещание быть рядом. Он приник губами к ее груди, целовал ложбинку, ключицу, все, до чего мог дотянуться. Юнсо казалось, что он оставил метку, след — и ей этого хотелось. Хотелось, чтобы хоть что-то после осталось. Пульс стучал в висках, в груди, в самом центре. Он входил в нее, вновь и вновь, срывая с нее остатки контроля, и, наконец, ее голос стал почти хриплым. Она стонала — от ощущений, от любви, от облегчения, что наконец-то может быть с ним, без обмана, без злости. Ночь, гроза, дождь. И двое, которые так долго были чужими, а теперь снова стали домом друг для друга. Он не спрашивал, довольна ли она. Он чувствовал. А она не говорила. Потому что знала: если сейчас скажет хоть слово, — разрыдается. И он бы понял. Потому что сам был на грани. Их лечила не страсть. Их лечило то, что происходило в тишине между ударами грома. Их лечила любовь, в которую они наконец решились снова поверить.

***

Восхода солнца не было видно за плотной пеленой туч, до сих пор стелившихся по небесам. Погода оставалась отвратительной: только что отгремел гром, и гроза уступила место настырному, мерному дождю. Было зябко, и если бы не календарь, никто бы не догадался, что сейчас май. Они лежали, вымотанные, в постели. Юнсо устроилась, прижавшись щекой к его груди, вслушиваясь в ровное, умиротворенное биение сердца. Тело казалось ей ватным — онемевшим после долгого, многократного слияния, которое началось еще ночью и, казалось, никак не могло завершиться. Кенджун лениво перебирал ее волосы, нежно, будто медленно листал страницы книги. Иногда зарывался в них лицом, вдыхая запах. Он был молчалив, почти ничего не говорил, но в его тишине не было ни капли напряжения. Напротив, от него исходило умиротворение, которое передавалось и ей. Но в груди вдруг что-то кольнуло. Невесомо, но ощутимо. Мелькнули слова подруг — те, что не раз обсуждали вкусы Кенджуна. «Он любит активных, уверенных девушек. Таких, что умеют держать ситуацию под контролем». Юнсо такой не была. От слова совсем. Он стал ее первым — тем, кто открыл для нее новые ощущения, позволил познать не только удовольствие, но и настоящий оргазм. Но… Она не доминировала. Не вела. Не знала, как это. Все, что она делала — следовала за ним. Юнсо не решалась поднять голову — боялась встретиться с ним взглядом. Необъяснимая неловкость охватила ее. — С другими лучше, да? — шепнула она, едва слышно. Он не пошевелился, но она почувствовала, как его взгляд остановился на ее макушке. Тишина натянулась. — В смысле? — его голос прозвучал глухо, сдержанно. Как будто легкий ветерок мгновенно исчез, сменившись штилем. — Ты о чем? Про то, с кем мне больше нравится трахаться? Она молча кивнула, щеки вспыхнули жаром. — Да. Кенджун вдруг хмыкнул, и даже тихо рассмеялся. Она нахмурилась, не понимая, что именно его развеселило, и наконец подняла на него взгляд. — Что смешного? — в голосе ее прозвучала обида. — Ты у меня первая, милая, — спокойно ответил он. — Я к другим даже не прикасался. Потому что ни одна из них — не ты. А мой член, уж прости, всегда был избирательным. Он выбирал только тебя. — Вот последнее ты мог не добавлять, — фыркнула она, не в силах сдержать смех. Внутри же что-то дрогнуло. Удивление, стыд, и… восторг? Они первые друг для друга. Она впервые испытала что-то настолько личное, настолько обнаженное — не только телом, но и душой. А он… он так просто и честно признался, что был таким же. Первым. Только с ней. Сердце бешено заколотилось. Но легкость, едва вернувшаяся, снова растворилась. Она заметила, как Кенджун напрягся, как будто что-то сжалось в его мыслях. Что-то, что она не поняла. И снова — тревожный укол. Она что-то сделала не так? Приподнявшись, Юнсо укуталась в одеяло, инстинктивно оставив его полностью нагим. — Ой, — пискнула она, отводя взгляд. — Я случайно. — Конечно, случайно, — он прищурился и закинул руки за голову. — Так бы и сказала, что не налюбовалась мной. Я не жадный — дал бы и посмотреть, и потрогать, — он снова усмехнулся. — Хотя ты и так. Она покачала головой и тихо рассмеялась. Но тело подсказывало: все было не зря. Низ живота все еще тянуло, ощущалось легкое жжение — напоминание о том, что это действительно было ее первое. Была легкая болезненность, и, осторожно подползая к краю кровати, она поднялась на ноги, стараясь не нарушить равновесие. Кенджун тут же подался вперед, но она выставила ладонь, остановив его. — Все в порядке, — заверила Юнсо. — Не ври мне. Куда ты собралась? Я отнесу тебя. — Лучше оденься, — тихо сказала она, отводя глаза. Раздалось легкое цоканье языка — он явно был не в восторге — но все же удалился. Вернулся меньше чем через пару минут, в одних боксерах и своих черных джинсах, с футболкой в руке. Не говоря ни слова, сдернул с нее одеяло и натянул на ее обнаженное тело свою футболку. Она больше не спорила, когда он поднял ее на руки и понес в сторону кухни. Хотелось чая, а Кенджун никогда ей не отказывал. Пока Юнсо устроилась на диване, он с легкостью и заботой возился у плиты. Дождь усиливался. По стеклу размашисто бегали капли, будто природа тоже была не в духе. Юнсо вдруг вспомнила о подругах. Возвращаться за телефоном в спальню совершенно не хотелось, и она, чуть приподнявшись, позвала: — Кенджун, можешь дать мне свой телефон? — Зачем? — отозвался он из кухни. — Хочу позвонить девочкам. Ответа не последовало. Юнсо обернулась, и даже с расстояния заметила красные полосы на его спине — следы, что, похоже, остались от ее ногтей. Тоже немного случайно. Он вернулся с чашкой, поставил ее на журнальный столик, чтобы чай чуть остыл, и молча протянул свой телефон. — Спасибо, — улыбнулась она. — Я номер Нахи смутно помню… Можно я наберу Хенхо? — Ты знаешь его номер? — прищурился Кенджун. — Разве у тебя его нет? Он поколебался, но быстро открыл нужный контакт. «Олух безмозглый». Юнсо едва не рассмеялась. Промолчала, но взгляд выдал ее. Она нажала на вызов. Гудки тянулись мучительно долго. Она нервно ерзала, пока Кенджун, развалившись рядом, уставился в потолок. — Я еще никогда не был так рад твоему звонку, петух, — раздался голос Хенхо. — Тут полнейший пиздец творится! Юнсо только открыла рот, чтобы что-то ответить, но Кенджун мягко отобрал у нее телефон, не собираясь уступать однокласснику поле боя. — Это я петух? Тогда звони тем, кто вызывает у тебя более теплые чувства, — холодно произнес он. — Ты сам мне позвонил, идиот! — Неважно. Юнсо, прижав колени к груди, одной рукой обняла себя, другой уперлась в бедро, чтобы скрыть лицо за ладонью и не выдать нахлынувший смех. — Ну прости меня, зайчик, — протянул Хенхо. — Я все исправлю. Все-все сделаю, чтобы ты не обижался. Кенджун скривился, как будто попробовал лимон. — Давай вернемся к твоему нормальному тону? Ты омерзителен. — Ты вообще нос воротишь от всего. Невыносимый ты человек. — И я виноват в том, что ты такой отвратительный чорт, от которого меня воротит? — Ты виноват в том, что у тебя нет вкуса, — усмехнулся Хенхо, а потом голос стал серьезнее. — Приезжай в школу и забери нас. — Почему я? — Потому что ты не в ловушке, в отличие от нас. — Просвети, что за ловушка, а потом я подумаю, спасать ли тебя, герой. — Тут зомбари, Кенджун! — почти закричал Хенхо. — Блять, я просто в ахуе! Я не ожидал такого дерьма! Мы со вчерашнего дня тут сидим, не можем выбраться. Юнсо и Кенджун переглянулись. В этом взгляде не было нужды в словах — все и так стало ясно. Вирус прогрессировал, и школа, судя по всему, теперь тоже была в зоне заражения. Из телефонной трубки, где-то на фоне, донесся девичий плач — испуганный, срывающийся. Ужас подступал все ближе. Это место становилось опасным. — Как я должен вас забрать, если вы черт знает где? — процедил Кенджун. — Сам ты черт знает где шляешься, — немедленно парировал Хенхо. — А мы в столовой прячемся. — Хм. Я, в общем-то, и не ожидал обнаружить тебя в библиотеке. — Ну-ка заткнись, — раздраженно цокнул Хенхо. — Нас тут немного. Приезжай и забери. Кенджун сузил глаза. По его лицу без труда можно было понять — он совсем не в восторге от этой затеи. — Нет уж, — отрезал он. — Ты ведь сам когда-то заявлял, что меня породила дьяволица лично, и что во мне нет ничего человеческого. Я, знаешь ли, даже не спорю. — Не беси меня, быстро приехал! — Хенхо явно закипал. — Обойдешься. — Как скажешь, — голос Хенхо вдруг стал скользким, чуть издевательским. — О, кстати, забыл предупредить. Хуюль выехал к тебе. Кенджун замер, мышцы под кожей напряглись, будто тело моментально перешло в боевой режим, но спустя пару секунд на его лице расползлась ухмылка. — А я не дома. — Да мы знаем, что ты с Юнсо, — сладко проворковал Хенхо. — Хуюль отследил твой GPS с помощью программы. — Блять. Сбросив звонок, Кенджун резко поднялся. Юнсо, все еще сидевшая, укутанная в его футболку, нахмурилась, наблюдая за его действиями. — Ты собираешься ехать в школу? — осторожно спросила она. — Нет, — отозвался он просто, — я иду баррикадировать дверь. Юнсо вытаращила глаза, смотря на него с искренним, даже немного обиженным изумлением. — Серьезно? Зачем? — Чтобы этот маленький хабал не добрался до нас, — ответил он, уже направляясь ко входу. — Кенджун! — она раздраженно цокнула. — Нужно спасать наших! Он остановился, оглянулся через плечо, с видом человека, у которого на сегодня уже слишком много происходящего. — Я не герой… — Мы поедем спасать наших, — перебила она, глядя в упор. Он театрально закатил глаза, как будто кто-то только что сообщил, что в холодильнике остались только брокколи. — Иногда любить тебя просто невыносимо, милая.

***

Хуюль влетел в вестибюль с таким пафосом, будто это не начало зомби-апокалипсиса, а он — финалист «Подиума в Париже». Он скинул невидимую пыль с рукава, выставил подбородок вперед и прошел по залу походкой, достойной красной дорожки. Грация, дерзость и чистый самовлюбленный шик. Дойдя до стойки ресепшена, он без тени сомнений перепрыгнул через нее, игнорируя проход сбоку. Зачем следовать приличиям, если вокруг зомби, хаос и наступил его час? Пусть все смотрят и завидуют: он — Хуюль. И сейчас он чертовски охуенен. У него была цель — найти, в какой квартире скрываются Кенджун с Юнсо, и добраться туда, желательно без укусов. А лучше — с эффектным антуражем и музыкальной темой в голове. В играх он всегда побеждал зомби. Реальность, по его мнению, просто обязана подчиниться его харизме. Он быстро загрузил интерфейс на компьютере — на удивление, он оказался включен — и начал искать нужную информацию. В этот момент кто-то тронул его за плечо. Хуюль пискнул, отскочил, схватил первую попавшуюся папку и выставил ее, будто она была щитом капитана Америки. — Советую со мной не шутить! — выпалил он. — У меня черный пояс по карате. И… и душа бойца! — Охотно верю, — с сухой насмешкой отозвался мужской голос. Перед ним стоял мужчина в форме охраны. Смотрел строго, но не угрожающе. — Ты кто такой, щенок? Хуюль мгновенно перешел на свой фирменный режим: «обаятельный подонок». — Я Хуюль, — изогнув губы в обворожительной улыбке, он чуть наклонил голову. — А вы, о мужественный и бдительный, кто будете? — Мунсу. Охрана этого дома. — Восхитительно, Мунсу! — Хуюль сделал пафосный реверанс. — Позвольте выразить благодарность за ваш вклад в безопасность общества. — Спасибо, актер года, — фыркнул Мунсу. — Только я тебя здесь впервые вижу. — Ах, это потому что я редкое сокровище, появляющееся в нужный момент. Вы же знаете Ко Кенджуна? Я ему как младший брат. Он без ума от меня! — Вот как, — Мунсу прищурился. — А ты Ли Юнсо знаешь? Она мне как дочь. Тоже обожает меня. — Какая ирония! — Хуюль драматично вскинул брови. — Все обожают нас. Мир просто несправедлив к остальным. И тут они синхронно окинули друг друга взглядом с головы до пят, как два павлина, не желающих уступать в красоте хвоста. — Так для чего ты здесь, Хуюль? — спросил охранник, явно не очарованный до конца. — Я пришел к своему обожаемому Кенджуну. Проведете меня? — С превеликим удовольствием. Они двинулись к лифту, не переставая сверлить друг друга взглядами, полными тихого презрения и еле сдерживаемого соревнования: кто круче. В лифте Мунсу встал чуть ближе к кнопочной панели, Хуюль — чуть ближе к зеркалу. Каждый демонстративно игнорировал другого, будто тот был незначительной тенью в королевстве его эго. Через секунду Хуюль достал пачку жвачек, драматично встряхнул ее, извлек две подушечки, закинул в рот и, не глядя, протянул остаток Мунсу: — Жвачку? — Конечно, — спокойно ответил тот и… высыпал в рот всю оставшуюся пачку. Хуюль уставился на него, приоткрыв рот. Это был момент предательства. Настоящая драма. Разбитые чувства и потрепанная душа. Он только хотел сделать красивый жест! Мунсу медленно прожевал, потом гордо поднял подбородок, глядя на него снисходительно. — Спасибо, было вкусно. — Вы… вы только что съели весь мой «арбузно-мятный заряд»… — с болью прошептал Хуюль. — Не переживай, брат любимого Кенджуна, — хмыкнул охранник. — Он бы поступил так же. Хуюль тихо застонал и отвернулся к стенке лифта, прижавшись к ней, будто трагическая героиня дорамы. — Этот мир жесток, — пробормотал он. — Даже охранники — жвачкоманы…

***

Несмотря на явное нежелание Кенджуна, Юнсо все равно переоделась, превозмогая неприятное жжение. Он также последовал ее примеру, хоть и не сразу: изначально притянул ее к себе и крепко поцеловал. Он даже успел задрать ее юбку, но Юнсо шикнула на него, предупредив, чтобы даже не смел — по крайней мере, сейчас. Кенджун разочарованно выдохнул, но покорно отступил. Временно. — Поехали? — спросила Юнсо, допивая свой чай. Он почесал затылок, вдруг улыбнувшись с явно проказливым выражениями лица. — А я ключи от машины потерял. Юнсо нахмурилась, с подозрениями глядя на него. — Ты ведь сейчас врешь. — Ни капельки. Когда я вообще врал? Юнсо поставила чашку на журнальный столик и с напускной серьезностью приблизилась к нему. — Сейчас. Кенджун, это наши друзья, и мы должны поехать за ними. — Где ты увидела друзей? По крайней мере — моих. — Кенджун! — с угрозой произнесла Юнсо. — Я не хочу видеть ублюдка Хенхо. — Кенджун, — повторила она с металлом в голосе. — И эти его отвратительные комментарии… — Я тебя сейчас ударю. Он с улыбкой изумился. — Мы едва отношения начали, а ты уже готова перейти к рукоприкладству? Лицо Юнсо вдруг смягчилось. Она застенчиво улыбнулась, почти ласково поинтересовавшись: — Значит, мы в отношениях? — Нет, я по приколу с тобой потрахался, — сказал он, но тут Юнсо легонько ударила его по плечу, и он поднял руки в примирительном знаке. — Шутканул. Конечно, в отношениях. Мне нужна только ты. Ее губы дрогнули, готовые задать следующий вопрос — про Соми и ее значение в его жизни, — но тут в дверь позвонили. Юнсо направилась было к ней, но Кенджун мягко поймал ее за руку. — Не надо, — вдруг произнес он с такой серьезностью, что Юнсо замерла. — Что не надо? — удивилась она. — Открывать дверь. Там может быть Хуюль. Не успел Кенджун продолжить, как в дверь с угрозой постучали. — Кенджун! Я знаю, что ты там! Быстро открыл! — послышался голос Хуюля, и Кенджун тут же закатил глаза. Удивлению обоих не было предела, когда за голосом Хуюля раздался следующий: — Господи, какой неадекватный, бешеный кузнечик! Ты что, с психушки сбежал? — возмутился Мунсу. — Эти выражения про кузнечиков… — взвился Хуюль. — Ну не я же! Я вообще вам не противное насекомое! Что за глупая кличка? Меняйте, пожалуйста! Я вообще боюсь подобных попрыгунчиков — они так отвратительно выглядят. — Ты такой же, как и они. Юнсо с подозрениями оглядела гостей, когда все-таки открыла дверь. Мунсу с явно довольно-наглой улыбкой жевал огромнейшую жвачку, выдувая из нее пузыри, а Хуюль, увидев эту картину, тут же принялся воспроизводить. — Привет, моя ненаглядная, — поклонился Хуюль с напускно-милым выражениями лица. — Как дела? О… что это у тебя на шее? Тебя укусил комар? — Видимо, комар был большим, — добавил охранник. Кенджун подошел к ним с явно критическим выражениями лица. — Что вы тут забыли вдвоем? Уходите. Этим он лишь насмешил Мунсу. Он бесцеремонно прошел в комнату и повел Юнсо за собой, а Хуюль с готовностью воспоследовал, проносясь мимо закипающего Кенджуна, что закрывал за ними дверь. Охранник плюхнулся с ней на диван, а Хуюль устроился с другой стороны. Он сморщил нос, с подозрениями поглядывая на Мунсу. — Вы — мой новый враг, — процедил Хуюль. — А ты — моя головная боль. Ну-ка заткнись, кузнечик. — Я не такой! — возмутился Хуюль. Мунсу повернул голову в сторону только что зашедшего Кенджуна, критическим взором окинувшим двух мужчин, сидящих по разные стороны от Юнсо. — Разошлись. — Нет. — Хуюль, — с угрозой произнес Кенджун. — Кенджун, — проворковал Хуюль. Охранник, хлопнув в ладоши, постарался взять инициативу в свои руки. — Почему ящерица так говорит с кузнечиком? Ты ведь сказал, что Кенджун считает тебя младшим братом. — Упаси господь, — сразу парировал Ко. — Хуюль, не обманывай людей. — Где ты тут людей увидел? — ошарашено вздохнул Хуюль. — Ну, может, я да моя ненаглядная. Кстати, Юнсо, а ты знаала, что босс по тебе с ума сходит? Он даже бредил тобой! — Босс? — удивилась Юнсо. — Ну, тот самый комар, что тебя покусал, — пояснил Хуюль. — В общем, дело было так… — Заткнись, пока я тебя в окно не выкинул, — оборвал его Кенджун. — Так что, мы будем спасать наших? Поехали. — Ты же сказал, что потерял ключи. — Я уже их нашел, — Кенджун выудил связку из кармана джинсов и помахал ей в воздухе. — Милая, поедем? — Я с вами! — вскочил Хуюль. — Только противного охранника мы оставим здесь! Он съел все мои жвачки, босс! Со вкусом арбуза! — Мне плевать. — Нет-нет, ты не представляешь! Это были восхитительные… — Я тоже поеду, — вставил Мунсу. — Я не могу оставить свою деточку с такими клоунами. — Я не такой! — возмутился Хуюль в очередной раз, но никто даже не обратил внимания на его протест. Было решено ехать спасать остальных. Кенджун выглядел так, будто судьба только что приговорила его к общественным работам с самыми шумными и несносными членами общества. Он ехал с выражением муки на лице, особенно если взгляд случайно скользил на Юнсо — не потому, что она мешала, а потому, что он беспокоился. Его тревога была тиха, почти незаметна, но явно сквозила в каждом коротком взгляде, в сжатых пальцах на руле и в сдержанно-беспокойном молчании. — Тебе не обязательно ехать, — пробормотал он в третий раз, не отрывая взгляда от дороги. — От тебя я уеду только в багажнике, — веско ответила Юнсо. — Можешь даже не пытаться меня выкинуть. — Ты знаешь, я и не пытался, — буркнул он, но тут же сдался, бросив на нее короткий, полный тревожной нежности взгляд. Тем временем на заднем сидении Хуюль устроился как истинный победитель конкурса «Сам себе праздник». Он растянулся на всю длину кресла, закинув одну ногу на другую, будто сидел не в машине, мчащейся в эпицентр апокалипсиса, а в лимузине по пути на вручение премии «Самый обворожительный». — Вы только посмотрите на нас! — восторженно воскликнул он, хлопнув в ладоши. — Сборная мечты! Герои нового поколения! Я, конечно, звезда, но вам тоже спасибо, что едете рядом. — Не заводи, — сквозь зубы произнес Кенджун. — Заводит тебя не я, а твоя пассия, — хихикнул Хуюль, ткнув пальцем в Юнсо. — А вообще, классно же, а? Пандемия, кровь, хаос, обнимашки с зомби, романтика… Вот она, жизнь! — Тебя ничего в этом не пугает? — не выдержала Юнсо. — Меня? — он воздел руки к небу. — Я с детства мечтал об этом. В смысле, не о поедании мозгов, а об атмосфере! Это же как в играх: зомби, миссии, друзья. И я! Самый обаятельный игрок в этой сюжетной линии. — Скажешь еще одно слово — высажу, — отрезал Кенджун. — Что, прямо здесь? Прямо на ходу? — загорелись глаза Хуюля. — Это будет так драматично! Только давай замедлишь, ладно? — Не испытывай судьбу. Хуюль надулся, но на пару секунд затих, занятый поиском в бардачке чего‑нибудь съестного. Найдя только старую жвачку и фонарик, он с театральной тоской объявил: — Вот что случается, когда в машине отсутствует женщина-администратор. Порядка — ноль. Запасы — на нуле. А настроение, между прочим, у кого-то на высоте! — он гордо ткнул в себя пальцем. — У меня. Мунсу, сидящий рядом, лишь покачал головой, смотря в окно и периодически проверяя, заряжен ли его электрошокер. — Слишком рано я вылез из кровати, — пробормотал он себе под нос. — Слишком рано ты в нее полез, дедуля, — фыркнул Хуюль. — Легенды должны быть на ногах с восходом солнца! — Надеюсь, ты станешь легендой посмертно, — тихо заметил Кенджун, резко повернув за угол. И машина, полная противоречий, устремилась вперед — туда, где все начиналось и где, возможно, все должно было закончиться.