Ошибка 02:36

Кенджун крепко сжимал руль, прибавляя скорость. Его опасения насчет чего-то масштабного и опасного оказались не напрасными — все стремительно катилось к краху, и, похоже, он — вместе с этим миром. С его стороны было неверно оставлять Юнсо одну, особенно сейчас, когда ей так тяжело, но тревога, сжимающая грудную клетку до боли, не позволяла иначе. Аерин исчезла. Кенджун мог лишь догадываться, где она, и теперь ему требовалось убедиться в этом лично. За окном мелькали пейзажи. Городские здания медленно уступали место лесу. Одинокая трасса вытягивалась перед ним, как игла, утыканная в безмолвие. Стрелка спидометра росла, как и нетерпение внутри. Быть может, на этот раз он не ошибется и отец окажется там, где ему и полагается быть. Прошедшие дни были настолько насыщенными, что он впервые ощущал треск внутри себя. Долгие, выматывающие годы он выстраивал непробиваемую броню, через которую не мог пройти никто — даже Юнсо. Хотя, если бы она захотела, ей бы не понадобилось прилагать усилий. Он всегда был слаб перед ней: все это молчаливое бравадство исчезало, стоило лишь поймать ее взгляд — взгляд, который она быстро отводила. Она не хотела его. Он это понимал, но не принимал. Скучал ли он? Безумно. До ломоты в пальцах, до дрожи в груди. Все эти годы он жил ее образом, ее голосом — мелодичным, когда она говорила с другими, — и ее смехом, таким звонким, предназначенным не ему. Юнсо была открытой книгой: легкая, доброжелательная со всеми, кроме него. Никогда с ним. То счастливое детство, которое она подарила ему, все еще казалось чем-то нереальным, чем-то, что существовало вне законов этого мира. Кенджун часто возвращался в памяти к этим моментам, и каждый раз умирал от ностальгии, стоило мысленно вернуться туда, где она больше не шепчет признания, не тянется на цыпочках, чтобы поцеловать его в щеку, не обнимает, словно теряет навсегда. Вместо этой сказки — полное игнорирование его проклятого существования и отказ даже признать его за человека. Изменения были, но на долго ли? Юнсо — непостоянна. Сегодня она думает одно, завтра — другое, потому что способна надумать себе все, что угодно. Это всегда было ее чертой, и ничего не говорит о том, что это изменилось. Вот почему ему тревожно. Страшно, что сейчас она открывает для него дверь, чтобы в следующий миг захлопнуть ее и вновь пойти к этому чертову Джунхи, этому ублюдку… Сначала Кенджун относился к нему нейтрально. Новенькие — не редкость, и тот на первый взгляд не был кем-то, кто вызывает отторжение. О Джунхи он впервые услышал из-за перешептываний девчонок, будто обезумевших от одного его вида. Кенджун надеялся, что его Юнсо выше этого, что ей не нужны парни. Что ей достаточно было Сеын, которой больше нет. Смерть той не вызвала в нем сильных эмоций, но Юнсо это разрушило. Она выглядела такой несчастной, что он едва сдержался, чтобы не подойти и не обнять ее, как тогда, на похоронах ее отца — обнять так, как обнимают самое дорогое. Потому что она и была всем, что у него оставалось. Без Юнсо не существовало больше ничего, за что хотелось бы держаться в этой жизни. Кто, если не он, защитит ее? Кто будет рядом, не требуя, не осуждая? Джунхи думает, будто знает Юнсо. Думает, что любви к детективам и миф о розах — это все, что нужно. Но это ложь. Юнсо обожает лилии, не розы. Только лилии. Изначально было непонятно, как реагировать на этого овоща. Кенджун начал наблюдать — особенно, когда тот стал слишком часто крутиться возле нее. Это бесило, и он едва сдерживался, чтобы не врезать. Правда, если бы сделал это, пришлось бы объясняться, а он не хотел. Не хотел увидеть в глазах Юнсо злость — не на кого-то, а на него. Это было бы невыносимо. Как назло, Соми тоже втрескалась в этого проклятого Джунхи. И пусть это даже хорошо — наконец-то от него отлипла, — но это означало и другое: Соми обозлилась на Юнсо. А это чувство в ней копилось давно, с самого детства, хоть причин тому никто и не знал. Теперь же оно разрослось до ненависти. И он ничего не мог сделать, был бессилен. Чувство, которое он ненавидел всей душой. А потом была эта драка. Кенджун помнит, как стоял в стороне, сложив руки на груди. Внешне — спокоен. Внутри — хаос, разрушение. Он не верил своим глазам, когда видел, как его спокойная, мягкая Юнсо бросается на Соми с такой яростью. Видел, как ударяет ее головой о стену. Это было не про нее: Юнсо слишком добрая для таких жестов. И он понял одно: она влюбилась. Эта мысль была больнее, чем все, что он мог себе представить. Он отдалился, но нутром тянулся к ней — как щенок, безоговорочно преданный одному человеку. Он чувствовал себя ничтожно. Слабость, которую приносила его горькая, безответная любовь, пожирала его изнутри. Он чуть не рассыпался, когда увидел, как Джунхи чуть не поцеловал ее. Кенджун до конца не понимал, что чувствует к Юнсо — любовь или ненависть. Он столько лет хранил чувства к ней, не подпуская к себе никого, гасил в зародыше любые поползновения. А она стояла и позволяла другому тянуться к ее губам. Может, если бы не Соми, поцелуй бы случился. Кенджун видел каждую эмоцию на лице Юнсо: она не хотела, но и не отталкивала. Просто стояла, застыв. А он едва не закричал, с мольбой, обнаженной до боли: — Ну же, оттолкни его. Признаться в этом не хотелось, но Соми тогда спасла его. Да, ее характер — не подарок. Иногда ей хотелось бы врезать, но она послушная. Если Кенджун что-то скажет — сделает, даже скрепя зубами. Юнсо тоже не была упрямой, но иной раз могла мягко возразить. Ее возражения почти не ощущались, и в этом была особая прелесть. Она не устраивала скандалов, но была склонна к тревоге, панике, излишнему самобичеванию. Будто чувство вины было с ней с рождения и не покидало ни на минуту — даже в тех ситуациях, где она не была виновата вовсе. На светлом небе сгущались тучи, угрожая разразиться грозой. Кенджун прибавил скорость — нужно было успеть раньше, чем дождь размоет асфальт, и тот станет скользким. Отец был не дома. Раз он мог ответить — значит, находился где-то вне, в отличие от Аерин, от которой не осталось и следа. Быть может, Сонджэ знал больше. Может, мог бы пролить свет. Разговаривать с ним не хотелось: Кенджуну никогда не было комфортно рядом с отцом. Их отношения не были теплыми, как, например, у Юнсо с ее отцом, Тэхваном. Даже близко нет. Руль сжался в руках до боли. Он прокручивал в голове воспоминания о Сонджэ, и чувствовал только раздражение. Этот человек не был ему родным. Просто чужой. Когда-то Кенджун пытался сблизиться. Это было так давно, что теперь кажется выдумкой. Он тянулся — напрашивался, звал с собой, надеялся. В ответ — сухой отказ. Вместо совместных прогулок — уроки сдержанности и контроля над эмоциями. Он уважал отца, но никогда не слушался, когда дело касалось Юнсо. Он знал, что она не примет пустое лицо. Ее радовали его эмоции, она жила ими. Он просто не мог лишить ее этого. Когда она шла на аттракционы с родителями, всегда просила, чтобы был и он. Кенджун не был чужим для их семьи. Чаще всего они проводили время вчетвером, и это было незабываемо. Но ему всегда хотелось иметь такой же опыт со своей семьей. Ему не досталось даже этого.

Десять лет назад

Темнота ночи за окном поглощала высотки многоэтажек, и только мягкий свет из панорамных окон рассеивал мрак. Кенджун сидел на подоконнике, наблюдая за людьми внизу — те еще суетились на улицах. Это было неудивительно: канун Нового года, праздник, которого ждал каждый. Город жил в предвкушении, наслаждался выпавшим снегом и рождественской атмосферой. Семьи гуляли, смеялись, дети бегали вокруг родителей, ловя снежинки языком. Гирлянды отливали теплым желтым светом, придавая улицам особый уют. Кафе, расположенное на просторной площади между подъездами, было нарядно украшено к празднику. Даже с пятого этажа Кенджун отчетливо видел людей за стеклом — они пили капучино с пышной пенкой и грызли пряники в форме человечков. Для кого-то это было счастьем. Для него — пустой повтор. Каждый год одно и то же. С тех пор, как Юнсо два года назад сказала ему не приближаться к ней, праздники потеряли для него всякий смысл. Даже день рождения он отмечал только ради мамы, чтобы не обидеть ее своим безразличием. Чэхи, казалось, любила его сильнее всего на свете. Да и разве могло быть иначе? Она любила все, что касалось ее сына. Сейчас, наблюдая за счастьем других с равнодушием в глазах, Кенджун чувствовал себя унизительно одиноким. До ужаса. До дрожи. До страха — оттого, насколько глубоко внутри это чувство поселяется. Если бы Сонджэ узнал — прибил бы. Его отец не переносил слабости. Сын должен быть холодным, собранным, настоящим мужчиной. А ему было всего девять. Однажды они смотрели вместе фильм. Очередной детектив — драки, стрельба, немного драмы. Сонджэ быстро уснул, а Кенджуна мучила бессонница, и он досмотрел все до конца. Там была история о девочке-подростке, которая не выдержала тяжести жизни и прыгнула с крыши. Тогда Кенджун еще не понимал как можно решиться на подобный шаг, но позже становилось ясно: ее изнасиловали, она забеременела, а мать вместо поддержки называла ее шлюхой и унижала. Отец ребенка — зэк, недавно вышедший, преследовал ее. В финале — отчаяние и прыжок. Зная ее историю, Кенджун в любом случае не понимал, как можно поступить так опрометчиво и покончить с жизнью, которая, вроде как, бесценна. У нее ведь была потрясающая бабушка, которая любила ее, и, в ходе сюжета, она умерла от инфаркта, когда узнала историю своей внучки. Кенджуну тогда было семь. Это было спустя два месяца после того, как ушла Юнсо. Возможно, поэтому он так сентиментально воспринял фильм. Стоило ему прикрыть глаза — слезы катились по щекам, но не из-за девочки — нет. Из-за той несправедливости, что царит в жизни. Из-за жестокости людей, но не всегда чужих — даже близкие могут ранить, и зачастую они делают это вдвое, а то и втрое больнее. Он вытер лицо, встал с дивана. Не мог допустить, чтобы отец увидел его таким. Просто выключил телевизор, накрыл Сонджэ пушистым пледом и ушел в свою комнату. С тех пор он часто думал о том же решении. Смотрел вниз из окна и размышлял — если прыгнуть, разобьется ли? Понимал: нет. Только что-нибудь сломает. Но тогда эта мысль казалась чем-то значимым. И сейчас, вновь утопая в одиночестве, он вспоминает лестницу, ведущую на крышу. Его руки сжимаются в кулаки, губы дрожат. Он, в который раз, пытается отговорить себя. Мама не переживет. Отец вконец разочаруется. Бабушка с дедушкой будут разбиты. Это неправильно. Но вместе с этим приходит мысль, более пугающая: «А ей не будет ли все равно?». Страшно, что даже сейчас Кенджун думает — обратит ли Юнсо на него внимание? Станет ли он ей дорог, как раньше, если умрет? Как жестоко, что человек не может узнать, кому он был по-настоящему важен. Он бы умер, только чтобы понять, был ли любим. Мысли исчезли, стоило ему заметить ту, ради кого он все еще дышит. Юнсо. Прижавшись к стеклу, Кенджун следил за ней. Она шла между родителями, они держали ее за руки, смеялись. На их одежде — следы снежков, значит, играли. Наверное, гуляли по зимнему городу, были на ярмарках. Кенджун усмехнулся — сухо, но горько. Радует, что у нее все хорошо. Что она живет в любящей семье, а у него… в горле ком, в сердце — будто кто-то тычет иглой. Они зашли в подъезд и исчезли. Кенджун остался ждать, как Хатико, когда зажжется свет в их окне. Спустя десять минут он вспыхнул — наверняка задержались, чтобы поболтать с Мунсу. Он продолжал смотреть. Казалось, увидел силуэт Юнсо, но, вероятно, это галлюцинации — он часто видит ее там, где ее нет. Все изменилось, когда в квартире раздался глухой стук. Что-то упало. Кенджун встал, поплелся к двери. В гостиной — пусто. Но из кабинета отца доносился приглушенный, торопливый шепот. Он приблизился, дверь была лишь прикрыта. Подглядывая сквозь щель, он остался незамеченным. — Ты слишком строг с ним, Сонджэ, — всхлипывая, прошептала Чэхи. Мама плакала. Кенджун не выносил ее слез, ему было больно. — А ты слишком нежна, словно он — хрупкий цветок, — презрительно бросил отец. Он встал с кресла и подошел к ней. — Баловать его — глупо. Это не девчонка. Вырастет размазней, как и ты. Чэхи сжала губы, прикрыла глаза. Слезы текли по ее красивому лицу. Из-за него? Или из-за отца? — Он же ребенок… — Ему уже девять, Чэхи, — голос стал холодным. — Если ты не прекратишь просить меня о том, чтобы я был с ним мягче, я и вовсе отправлю его в кадетский корпус. Она испугалась. Слезы усилились. — Пожалуйста, не трогай моего мальчика, — дрожащим голосом попросила она, вытирая слезы, зная, как он их ненавидит. Сонджэ ухмыльнулся. Противно, мерзко. Ему нравилось видеть ее такой. — Ты так за него печешься, что меня тошнит, — он обвил ее локон пальцем. — Думаешь, стоило нам вообще его заводить? — Что?.. — она застыла, глаза расширились. — О чем ты? — Он дефектный, — скривился отец. — Наша ошибка. — Замолчи! — вскричала Чэхи. — Не смей называть моего сына дефектным, ты, монстр! Он схватил ее за горло, потащил к столу. Кенджун смотрел, не в силах понять, как воспринимать все это. Дефектный. Если сказал отец — значит, правда. Он прикрыл глаза, глубоко вдохнул. Все тело дрожало. Он ущипнул себя — сильно, больно, лишь бы не поддаться чувствам. Сонджэ усадил мать на стол. В его взгляде — нечто мрачное. Рука скользнула вниз, очертила ее грудь, талию, бедра, остановилась между ног. — Раздвинь ноги. Время выполнить супружеский долг, — холодно приказал он. Видя ее молчаливое сопротивление, добавил: — Если сегодня будешь умолять меня и стараться, я подумаю, не быть ли помягче с твоим ублюдком. Кенджун видел, как дрожит ее тело. Видел боль. Видел страх. Но Чэхи поступила иначе. Она выбрала быть несчастной, чтобы дать шанс на счастье ему. — Ты будешь с ним добрее? — спросила она с надеждой. Он кивнул. — Спи со мной. Не убегай. Удовлетворяй мои прихоти. Одна ночь — один день, когда я не трогаю Кенджуна. И она поверила. Кенджун больше не стал смотреть, он ушел. Все уже было ясно. А в голове звучало только одно: «Он — дефектный». А такие, как он, не заслуживают ни любви, ничего.

Настоящее время

Вынырнув из водоворота воспоминаний, Кенджун с трудом сглотнул, почувствовав, как дрожь пробежала по телу. Сжав челюсть, он глубоко вдохнул и медленно выдохнул, пытаясь привести дыхание в порядок. Сколько бы лет ни прошло с того проклятого дня — он не мог оставаться спокойным. И не потому что не хотел, просто все еще болело. Слишком сильно. Слишком живо. Так, что не поддается описанию, не находит точных слов — только оседает тяжестью в груди, не отпуская ни на миг. План отца сработал лишь на время. Изначально мать, сдерживая обещание, терпеливо шла навстречу его требованиям, исполняя свою часть негласной договоренности. Но стоило ей понять, что Сонджэ полностью отверг сына, как будто того и не существовало, — в ней вспыхнула ярость. Ярость настоящей, глубоко любящей матери. Последовал очередной скандал. Она рыдала, колотила кулаками его грудь, он же молча, немного грубо обнимал ее, пока она не выдохлась в истерике. Картина, если говорить честно, была до ужаса трогательной, но Сонджэ не знал, что такое сентиментальность. Он был далек от нежности, далек от чувства. И все же Чэхи вновь поддалась на его пустые речи. Поверила. Стала снова той, кем он хотел ее видеть — марионеткой. Кенджун не вмешивался, он лишь наблюдал. Это было все, что ему оставалось. И где-то в глубине души сочувствовал матери. Не потому, что она не понимала. Она понимала. Просто делала вид, что не замечает. В их семье, на первый взгляд, не происходило ничего такого, что могло бы травмировать ребенка. Все было слишком ровно, слишком спокойно. Вероятно, это была ее заслуга — матери, которая изо всех сил пыталась окружить сына заботой, сделать его жизнь в этой роскошной, вроде бы знакомой, но по-настоящему чужой квартире хотя бы немного терпимой. Жизнь текла размеренно, почти стабильно. Все стало до того предсказуемым и незыблемым, что однажды Кенджун ощутил отвращение к этому быту. Он был примерным сыном, прилежным учеником. Учителя ставили его в пример, нахваливали, называли гением — мальчиком с умом не по возрасту. Ему было всего девять, но знаний было с избытком. Однако внимание раздражало. Его напрягала чрезмерная похвала. Можно было бы подумать, что таким образом учитель хотел обратить на него внимание Юнсо, но она даже не смотрела в его сторону. Он помнил, как не раз пытался заговорить с ней, но она либо отводила взгляд, либо переключалась на других мальчиков, словно Кенджуна вовсе не существовало. Тогда его пальцы дрожали, губы прикусывались от злости и обиды, и он уходил, опустив голову. Юнсо была для него всем. Его первой и последней любовью. И самой болезненной раной — кровоточащей без перерыва. Лишь изредка, когда она все же смотрела на него, в ее взгляде проскальзывали неясные эмоции. Но это было все. В остальном — холод и отрешенность. Полное безразличие. Он так и не понял, что случилось. Помнил лишь, как Мунсу что-то объяснял о необходимости отпустить, о том, что Юнсо лучше сейчас не тревожить. Но причины он не называл. Не говорил, почему она внезапно оттолкнула его. Он ведь не предавал. Никогда бы не смог. Никогда бы не позволил себе. А потом не стало Тэхвана. Смерть его показалась странной. Ведь если он был на задании с Сонджэ — как так получилось, что отец выжил, а его лучший друг — нет? Особенно учитывая, что на теле отца, поначалу, не было ни царапины. Но как только тот вернулся и прошел в кабинет, Кенджун не выдержал — пошел за ним. Тогда уже новость о гибели Тэхвана распространилась. И мальчишка, ведомый любопытством, хотел спросить. Понимал — Сонджэ вряд ли что-то расскажет. Скорее всего, отругает за лишние вопросы и заставит читать очередную классику, смысл которой тот еще слабо улавливал. Но стоило ему открыть дверь и замереть на пороге, как взгляд выхватил: отец снял куртку и футболку. На теле — следы борьбы. Удары по животу. Хотя в сводке о происшествии ни слова о драке. Кенджун прищурился. Смотрел долго и внимательно. Сонджэ, заметив взгляд сына, разъярился. — Сколько раз я говорил тебе не входить без разрешения? — рявкнул он тогда. Тон Кенджуна не тронул. Мать — другое дело. Она прибежала на крик, заслонила сына собой. — Почему ты кричишь на него? — ее глаза сверкнули так, будто он предал ее. Она взглянула на мальчика, погладила по голове. — Что случилось, малыш? Он спокойно кивнул в сторону отца: — У него странные синяки, хотя в новостях не говорили о драке. И они свежие. — Вот же мелкий проныра, — выругался Сонджэ. Чэхи тут же послала сына в комнату, строго пригрозив пальцем. Он подчинился, не скрывая разочарования, но уже через пару минут пожалел. То, что происходило после, — громкий разговор, переходящий в скандал. А затем — тишина. И мать, собирающая вещи, плачущая с отчаянием в каждом движении. Она позвала и Кенджуна — сказала, что они уезжают. К бабушке и дедушке, в Пусан. Он не шевелился. Если он уедет — не увидит Юнсо. У мамы нет тут больше никого, она не будет приезжать. Чэхи не подпустит к Сонджэ, зная, что тот его ненавидит. Она твердо решила — уехать с Кенджуном не просто из квартиры, а из города. Из всей этой жизни. А он не мог. Тут — она. И тогда Кенджун впервые не послушал мать. Впервые возразил. Впервые солгал — сказал, что хочет остаться с отцом, что тот ему нужен. Сонджэ, обычно хладнокровный, удивился вместе с Чэхи. Они смотрели на него, будто у него только что вырос хвост. Мать наклонилась, лицо ее было заплаканным и уставшим. — Кенджун, ты же врешь, — прошептала она. — Зачем ты это делаешь? Он не мог сказать правду. Не рискнул. Потому что тогда выбора уже не останется. А правда — хрупкая штука. Скажи ее один раз — обратно уже не возьмешь. Мать у него была не просто хорошей — она была лучшей. Но максимум, на что она пошла бы ради него, — это пообещать навещать Юнсо. И как? Та его ненавидит. Все, что ему оставалось — это тайно за ней наблюдать. Он сделал выбор. Не в пользу женщины, подарившей ему жизнь, научившей его ходить и говорить. Как бы стыдно ни было, он выбрал ту, что стала его сердцем. Чэхи уехала, сломленная. Кенджун не винил ее. В конце концов, настоял он сам. Он просто знал — она несчастна. И жертвовать собой ради миража семьи — глупо. Хорошо, что она это поняла, пусть и не сразу. Через несколько дней они с отцом поехали на похороны Тэхвана. Кенджун хотел держаться сдержанно, но когда увидел, как убита Юнсо — не выдержал. Она отошла в сторону, и он знал — ей тяжело. Она едва дышала. Он пошел за ней. Обнял. Готовый к тому, что она оттолкнет, но она — не оттолкнула. На мгновение Кенджун поверил — она простила. Но в ее глазах он увидел тот же самый холод, тот же блеск. И тогда понял: ничего не изменилось. И не изменится. Это был последний раз, когда он произнес те слова, которые Юнсо так любила. Он сказал их не ради себя. Ради нее. Чтобы знала: если когда-нибудь ей будет нужна помощь — он рядом. Если простит — он здесь. Всегда. Только для нее. Но со временем, вероятно, она начала забывать. Потом Юнсо вернулась к матери — и с того самого дня больше не взглянула на него, как на человека. Кенджун, не в силах переносить тяжесть происходящего, попросил отца уехать домой. И как же он удивился, когда тот охотно согласился, словно только и ждал этой просьбы. Возвращение не принесло облегчения. Дом, некогда наполненный светом, запахом маминых блюд и теплым голосом, теперь встречал его холодом, гнетущей тишиной и темнотой. Это стало отправной точкой его конца. С уходом матери он лишился единственного человека, кто действительно его любил. Отныне у него не осталось никого, кроме Сонджэ — и тот, по его собственному ощущению, воспринимал его лишь как бремя. Он остался один. Совершенно. Без остатка. Мысли, наполнявшие разум, были жестоки в своей ясности. Они требовали — иди на крышу. Один шаг, и все закончится. Вечный покой, лишенный боли и ожиданий. Но… стоило ли сдаваться? Он отказался от матери, не потому что не любил ее, а потому что где-то глубоко верил — с Юнсо у них еще все получится. Возможно. Когда-нибудь. Чэхи не звонила. Не писала. Не искала его — до тех пор, пока не прошли два с половиной месяца. Тогда раздался ее голос в трубке. И он, едва удерживаясь от слез, тихо, но искренне попросил прощения и признался, как сильно скучает. Этого оказалось достаточно. Обиды в ее сердце растаяли, и вновь она начала говорить ласково, смеяться для него, заботиться — пусть и на расстоянии. Но к тому моменту Кенджун уже изменился. Он не стал бездушным, нет. Но и прежним больше не был. Не стремился быть хорошим в глазах окружающих — теперь ему важнее было, чтобы его либо боялись, либо уважали. Это давало чувство контроля. Спасало и защищало. Учителя рассказали Чэхи об изменениях в сыне. Она пришла к выводу, что во всем виноват Сонджэ. Снова попыталась уговорить Кенджуна уехать в Пусан, и снова услышала отказ. Очередной. Холодный. Безэмоциональный. Он остановил машину у коттеджа. Где-то рядом щебетали птицы, ветер трепал верхушки деревьев. Над озером кружили стрекозы — те самые, которых Юнсо до дрожи в коленях боялась и от которых в истерике убегала, путаясь в траве. Не удержавшись, Кенджун тихо усмехнулся, вспомнив эту деталь. Он вышел из машины. Здесь он бывал нечасто — лишь изредка, когда Тэхван настаивал на том, чтобы дети подышали свежим воздухом. Сонджэ, хоть и недовольно морщился, но не перечил — дружба с Тэхваном обязывала. Юнсо любила это место. Простор, природа, свобода — все, что она ценила. Она бегала босиком, пачкала платья, собирала цветы и смеялась. А он… он просто хотел, чтобы она была счастлива. Всегда. — Здесь так идеально, только эти противные, страшные большие мухи — самый главный минус! — воскликнула она однажды. — Это стрекозы, милая, — напомнил ей Кенджун в который уже раз. С ней он был безмерно терпелив. Повторять одно и то же — занятие утомительное, но не тогда, когда это касалось Юнсо. — Ой, точно! — она захрустела клубникой. — Стрекозы — это самое ужасное, что могла придумать природа. — Правда? — подхватил с усмешкой Тэхван. — А змеи? Кенджун все еще ясно помнил, как глаза Юнсо широко распахнулись от ужаса, а лицо скривилось. — Еще хуже! Мне страшно жить в мире, где есть такие чудовища, как стрекозы и змеи! — А пауки? — с нарочитой серьезностью добавил Кенджун. — Фу, фу, фу! — закричала она, отчаянно мотая головой. Он ступил на крыльцо. Мысли унесли его в прошлое — туда, где Юнсо сидела с цветами в руках и улыбалась. Сердце сжалось: тогда она его не ненавидела. Тогда все было иначе. Он бесшумно открыл дверь. Внутри царила полутьма. Сонджэ лежал на диване, безмолвно глядя в потолок. — Знал, что придешь, — произнес он негромко. Кенджун вошел. Половица под ногой скрипнула. — Где Аерин? — спросил он, не тратя времени на вступления. Сонджэ лишь хмыкнул. Глухо, без интереса. — В лаборатории на границе города, — он потянулся к столу, взял пачку сигарет и, не глядя, спросил: — Будешь? — Я не курю. — Как нежно, — в голосе — сухая, усталая ирония. — Присядешь? Кенджун сел в кресло напротив. Сонджэ затянулся, выдохнул дым, наконец взглянув на сына. — Все это время ты был с ней, не так ли? Не было нужды уточнять, о ком идет речь. Кенджун понимал: отец видел больше, чем, казалось, готов показать. Он никогда не был наивен. — Не все время, но в основном — да. Сонджэ слегка приподнял бровь. — Даже представить себе не могу, как ты сиял. Ну прямо светился от счастья. Кенджун внешне не выказал ни малейшей реакции. На лице не дрогнул ни один мускул, но внутри что-то неприятно заныло, будто чуткий тетивный нерв натянули до предела. Он откинулся назад, вдавливаясь в мягкую спинку кресла, стараясь сохранить ровный, безучастный голос: — К чему это сейчас было? — Тебе башню снесло из-за нее, — Сонджэ нехотя взял сигарету, прикурил с первого раза, вдохнул дым резко, глубоко. — Странно, что это понимают все, кроме нее самой. Это было правдой. Абсолютной. Ужасно неприятной. Кенджун старался не задумываться об этом, но теперь, когда кто-то — особенно отец — произнес это вслух, слова вспыхнули, как искра на сухой соломе. Он почувствовал, как внутри поднимается болезненная волна — что-то между обидой и разочарованием. — Может, она и замечает, — глухо произнес он. — Тогда она либо слепа, либо жестока. Как у Ким Джунхи дела? Кенджун замер. На мгновение у него перехватило дыхание. Он выпрямился, прищурился. Сердце толкнулось в груди, будто забыв, как быть спокойным. Неужели Сонджэ знает и это? Такое ощущение, будто за каждым его шагом стояла тень — взгляд, от которого не скрыться. И этот взгляд принадлежал отцу. Он ничего не ответил. Только продолжал пристально смотреть на него, всматриваясь в каждое движение, каждый жест. Сонджэ вновь затянулся, на этот раз не глубоко, скорее машинально, как будто хотел занять руки и рот, чтобы не сказать лишнего. Дым вырвался между губ с раздражающей медлительностью и повис в воздухе. — Можешь не отвечать, — продолжил он. — Я знаю, этот неженка остался у разбитого корыта, — на губах появилась насмешливая улыбка, не до конца искренняя, скорее отточенная. Почти выученная. — Знаешь, — добавил он с легкой усмешкой, — это так чертовски забавно. Все видят во мне справедливого, добродушного детектива. — И правда. Весело до слез, — с сарказмом отозвался Кенджун. Сонджэ коротко хмыкнул, уставившись в потолок, словно там мог найти ответы. Сигарета догорала в пальцах, пепел с нее медленно осыпался на пол. — Не думай, что я монстр, — сказал он тихо. — Я просто не выношу быть уязвимым. Мне нужно все держать под контролем. — Мне плевать. — Нет, — покачал он головой и перевел взгляд на сына. В глазах — странный блеск. Не безумие, нет, но нечто опасное. — Тебе будет не плевать, когда я скажу, что Юнсо — твоя сестра. Все мышцы в теле Кенджуна напряглись. Он подался вперед, локти на коленях, пальцы сцеплены в замок. Голова чуть склонилась — жест привычный, но теперь в нем чувствовалась борьба. — Ни за что не поверю в это дерьмо, — выдохнул он. — Твой выбор, — равнодушно пожал плечами Сонджэ. — Но я не вру. Ты знаешь это. Знал. Именно поэтому было особенно паршиво. — Каким хреном она может быть моей сестрой? Сонджэ выпрямился, медленно, почти лениво. В лице появилась тень самодовольства. — Я спал с Аерин, — сказал он, и в голосе проскользнуло удовольствие. Краткое, как вспышка, но заметное. — Твоя мать носила тебя под сердцем, а я в это время спал с другой женщиной. Отвращение подкатило к горлу. В это не хотелось верить. Ни на грамм. Ни на звук. Но он знал — отец не бросался словами просто так. — Она с ума сходила по Тэхвану, — процедил он. — О чем ты мне заливаешь? Сонджэ замер. Сигарета замерла на полпути ко рту. На его лице — ни одной эмоции, но Кенджун уловил, как дернулся кадык, как напряглась челюсть. Фраза про Тэхвана задела — глубже, чем он бы позволил показать. Он откинулся, медленно выдохнул через нос. Прищурился. Курил теперь с остервенением — будто в этом жесте находил выход для злости. — Аерин до невозможности глупа. Ты правда думаешь, что он лучше меня? Кенджун смотрел на него с явным непониманием. Они с Тэхваном ведь были лучшими друзьями детства. Почти братьями. Разве нет? — Ты любил ее, — произнес он, почти шепотом. Сонджэ кивнул. — Сильно. Так, как ты сейчас умеешь. Я полюбил ее первым, а она выбрала его. Моего лучшего друга. Мою кровь. Ты можешь это представить? Он погасил сигарету в переполненной пепельнице, не отводя взгляда. — А он знал? — спросил Кенджун. — Он мог догадаться, если бы захотел. Но он предпочел не видеть. Я для нее все делал. Все, понимаешь? А она любила не меня. Даже твоя мать — даже она смотрела на него иначе, чем на меня. — Если бы ты не был таким выродком, она бы тебя ценила, — резко бросил Кенджун. — Я бы тоже предпочел Тэхвана себе в отцы. Не тебя. Глаза Сонджэ налились злобой. Он резко вскочил, кулак рванулся вперед, но Кенджун встал первым и толкнул его обратно на диван. Тот рухнул с глухим звуком. — Сукин сын! — выдохнул Сонджэ. — Остынь, — голос сына был жестким. — Прими правду. Ты ни черта не справился с ролью отца. Ни тогда, ни сейчас. Сонджэ тяжело дышал, будто выгорел изнутри, и теперь остался один пепел. Он дрожал — не от страха, а от ярости. Но удары не последовали. Он заставил себя остановиться. Кенджун вернулся в кресло, сев спокойно, даже с показным равнодушием. — Она не захочет тебя, — вдруг сказал Сонджэ. — Потому что ты даже не понял, почему она ушла. Ты ведь не знаешь. Кенджун молчал. Слушал. И снова — как нож под ребро — ощущение, что отец знает больше. Снова. — Стало быть, все из-за того, что в тот день, когда ее бабушка издевалась над ней, я был с родственниками и не защитил? — предположил Кенджун. Он узнал об этом поздно, слишком поздно. Его разрывало на части, когда он понял, что в самый страшный для Юнсо момент он был не рядом. Хотел быть, но не пошел. Не из-за страха, а из-за матери. Не хотел обидеть ее, оставив одну, ведь пообещал, что не бросит. И обещание свое он сдержал. Его мать, в отличие от остальных, не пыталась выдать Соми за него. Просто ей нравилось быть рядом с той семьей. Соми казалась ей милой, а ему — никогда. Сонджэ рассмеялся, но смех его был горьким и пустым. — Нет, — сказал он. — Я сам внушил ей, что ты устал от нее. Что Соми тебе ближе, что ты выбрал ее. Кенджун молчал. Лишь он один знал, что творилось у него внутри. Только ему были ведомы те чувства, что вихрем неслись сквозь грудную клетку, норовя разорвать на части изнутри. Дыхание сбилось. Он дернулся, будто бы по лицу ударили ладонью. Только теперь, с болезненной ясностью, начали доходить до него отцовские слова, обнажая свое подлинное уродство. Он не обдумывал действий — просто вскочил с кресла и со всего размаха ударил Сонджэ по лицу. Тот отлетел назад, с глухим стуком ударившись о спинку мебели. Проведя ладонью по багровеющей щеке, Сонджэ резко бросился на Кенджуна. Но ударить не успел — кулак сына уже врезался ему в переносицу. — Сука, да ты ничтожество, — процедил Кенджун сквозь зубы. — Какого черта ты зовешься отцом? Я потерял ее просто потому, что тебе так захотелось? Сонджэ усмехнулся, зубы его поблескивали кровью, но на лице тут же появилась гримаса боли. — Потому что захотелось? Нет, — покачал он головой. — Меня отвращает сама мысль, что эти женщины могут влиять на нас. Кто бы мог подумать, что мой гребаный сын влюбится в ее дочь? — Это уже не твое дело. Кенджун не собирался больше поднимать на него руку, но отец, словно жаждая реванша, резко ударил его по скуле. Кенджун попятился, меж бровей залегла глубокая складка. — В твоих глазах — надежда, — усмехнулся Сонджэ. — Но Юнсо не станет носить фамилию человека, убившего ее отца. — Что ты нахуй несешь? — взорвался Кенджун. — Я ни черта не сделал. — Это был я, — спокойно, почти с гордостью сказал Сонджэ, будто вытащил выигрышный билет. — Тогда ты все понял. Следы от ударов, синяки… О, Тэхван дрался до последнего. Я даже думал пощадить его. Но как мне было смириться с тем, что это ничтожество продолжит владеть телом женщины, которая была мне не безразлична? — он резко посерьезнел. — Я начал и должен был закончить. Кенджун скрипнул зубами. Отвращение, ненависть, ярость — все чувства, копившиеся годами, взорвались в нем одномоментно. Ничего здравого уже не происходило: они сцепились. Но сражались не равные: Кенджун — за Юнсо, за маму, за память о Тэхване, за свое изуродованное будущее. А Сонджэ — неясно за что. В один момент удар оказался особенно сильным — Кенджун отлетел к стене, с глухим звуком ударившись затылком. Он зажмурился, и, пытаясь подняться, понял: тело не слушается, ноги подкашиваются. Он упал, инстинктивно обхватив голову руками. Сонджэ, тяжело дыша, приблизился и опустился на корточки рядом, демонстрируя над ним свое иллюзорное превосходство — хоть и сам выглядел так, будто вышел из-под колес поезда. — Юнсо боготворила своего отца, — холодно сказал он. — Как ты думаешь, сможет ли она быть с сыном того, кто у нее его отнял? Кенджун не ответил. Он смотрел прямо, не отводя взгляда, пытаясь разглядеть в отце хоть что-то человеческое. Но ничего не находил. Уважение к нему, былое тепло — все исчезло без следа. — Ты не просто хуевый муж и отец, — произнес он. — Ты — паршивый друг. До мозга костей. Сонджэ усмехнулся: — Не забывай, благодаря мне Юнсо твоя сестренка. А теперь, если не возражаешь… — он откинулся на пятки и ухмыльнулся. — Я предаюсь приятным воспоминаниям. Например, как трахал Аерин вот на этом самом диване. Ком подступил к горлу, перехватывая дыхание. Без единого слова Кенджун ударил отца кулаком прямо в солнечное сплетение. Тот согнулся, издавая рваный хрип. В его глазах вспыхнула боль. В этот момент Кенджун хотел убить. Всерьез. Здесь и сейчас. За все: за украденное прошлое, за растоптанную любовь, за все то, что не вернуть. Но вместо этого он поднялся, покачиваясь, и направился к выходу. — Ты проебал всех. Абсолютно всех, кто когда-либо был рядом, — тихо сказал он, не оборачиваясь. — С сегодняшнего дня у тебя нет и сына. — И слава Богу! Ты был моей главной ошибкой, — прохрипел Сонджэ. Кенджун не стал слушать дальше. Сердце стучало отчаянно, с каждым ударом норовя вырваться из груди. Он дрожал. Не от боли — от того, как все обернулось. Хуже всего было то, что решение приняли не они. Судьба распорядилась. Отец. Когда-то они росли вместе — Юнсо, он… Никто и представить не мог, что их финал будет таким. Но принять это — значило сдаться. А Кенджун не собирался. Он не мог. Не после стольких мучений.

***

Когда Кенджун добрался до квартиры Юнсо, на улице уже сгустились сумерки. В воздухе ощущалась странная, вязкая тишина — ни одного человека поблизости. Даже в Дэгу, городе, не знающем сна, это выглядело пугающе неестественно. Что-то в мире разлаживалось, и он это чувствовал каждой клеткой тела. У входа дежурил не Мунсу — его заменил кто-то новый. Лицо охранника ему не было знакомо. Тот без вопросов пропустил Кенджуна, и он, не замедляя шага, прошел внутрь, снова и снова прокручивая в голове свой план, если таковой вообще существовал. Сомнения терзали его изнутри. Он не знал, как поступить. Прекратить все здесь, на этом пороге, и больше не касаться ни прошлого, ни Юнсо, или… Или что? Он не знал. После разговора с отцом в голове царил хаос, сквозь который не пробивался даже намек на направление. Если бы он мог — не приехал бы. Не сейчас. Не после всего, что услышал. Но оставить ее одну, когда мир рушится — было бы предательством. Она все еще была для него самой дорогой — до боли в костях, до судороги в сердце. Он достал ключи — те самые, что Юнсо вложила в его ладонь, даже не подозревая, чью кровь носят его вены. Пальцы сжались на железе, будто оно могло прожечь кожу. Как он вообще осмеливается носить их с собой? Это было неправильно. Во всем этом не было ни капли справедливости. Дверь за ним закрылась бесшумно. Он положил ключи на тумбу, будто сбрасывал с себя вину. В квартире царил полумрак. Свет луны пробивался сквозь полупрозрачные занавеси, серебряными бликами ложась на мебель и стены. Тишина была почти священной. Почти… если бы не мягкий, еле различимый пар, струящийся из приоткрытой двери ванной. Она здесь. Он должен был подумать. Остановиться, прежде чем ступить дальше. Но не смог. Не после всего. Когда она вышла навстречу ему — только что из душа, с влажными волосами, обрамляющими лицо и ключицы, в простом полотенце, едва державшемся на ее теле — все в нем взорвалось. Он знал: не имеет права на нее. Но видеть ее вот так — живую, реальную, до безумия желанную — это было выше его сил. Святой ад. Влажные капли скатывались с ее волос и ложились на кожу, исчезая на линии ключиц. Губы — насыщенного, почти вишневого цвета — приоткрылись от удивления, когда она заметила его. — Почему ты… здесь? — спросила Юнсо, почти шепотом. Он не ответил. Просто смотрел, будто видел ее впервые. Его дыхание участилось, грудь поднималась рывками. И все, что он чувствовал — это ее. Ничего больше. Он преодолел расстояние в два шага, медленно, намеренно. Его ладони коснулись ее щек — нежно, но твердо. Он смотрел в ее глаза, не отводя взгляда, будто хотел убедиться, что она действительно перед ним. — Кенджун? — тихо позвала она. Он не знал, хотела ли она что-то сказать после этого, ведь в следующую секунду его губы коснулись ее — резко, глубоко, будто он задыхался без нее все эти годы. Это не был поцелуй из вежливости. Это был голод, тоска, вся боль накопленных чувств, прорвавшихся наконец наружу. Юнсо дернулась, ударив его кулаком в грудь — не сильно, скорее от неожиданности. Но уже через миг ее пальцы вцепились в его футболку, словно это было все, что удерживало ее на ногах. Она прижалась ближе, обвивая его руками за шею, и в этом движении было все: растерянность, признание, преданность. Он сжал ее талию, ощущая под пальцами горячую кожу. Их тела соприкоснулись почти полностью, и она вздрогнула, когда он прижался сильнее. В этот момент она зарылась пальцами в его волосы, позволяя себе быть ближе. Губы Кенджуна скользнули по ее, он осторожно прикусил нижнюю, оттянул — и в ответ услышал глухой, едва слышный стон. Он приоткрыл глаза на долю секунды. Пространство вокруг будто застыло. Его взгляд упал на мраморную тумбу — холодную, строгую, с ровными линиями, будто нарочно созданную для контраста с тем, что творилось внутри него. Он поднял ее на руки, и она обвила его ногами за талию, без сопротивления. Он усадил Юнсо на каменную поверхность, встал между ее раздвинутыми ногами. Полотенце почти сползло, но он не торопился. Это не было похотью — это было про возвращение. Про то, чтобы наконец прикоснуться к тому, чего он был лишен слишком долго. — Что с тобой? — прошептала она, прерывая поцелуй. Он смотрел ей в глаза, его голос был хриплым: — Я устал от этих игр. И прежде чем она успела что-то ответить, он снова припал к ее губам — теперь мягче, но с той же болезненной нежностью. Его ладони скользнули по ее ногам, задержались на бедрах. Она не оттолкнула. Наоборот — потянулась ближе, словно пыталась утонуть в нем. Может, все это — ошибка. Но в этот момент, среди распадающегося мира, Кенджун чувствовал только одно: он снова нашел ее. И терять не собирался.