Родная

Лунный свет заливает спальню, окрашивая все в молочные тона, а за окном на ночном небе сверкают одинокие звезды. Город спит, только лай бездомных собак где-то далеко нарушает умиротворенную тишину. Разгоняя по комнате запах после дождя, прохладный воздух треплет занавески у открытого окна. Анаксагор вновь просыпается от нестерпимой боли в голове. Как всегда яркая, резкая и жгучая, она разрывает изнутри, заставляя вспоминать то, от чего к горлу подступает страх, сдавливая глотку холодом. Он жмурится, прикладывая руку к обезображенной половине лица, и надеется, что все закончится быстро. Ужас пробирает до костей, отзываясь колющей болью во всем теле — под веком пляшут кровавые узоры прошлого, которое будет преследовать мужчину до самой смерти. В ушах, вместо звука редко падающих капель с отлива, гремят выстрелы — грубые и резкие, они грохочут, сотрясая землю, и только пронзительные человеческие крики могут их заглушить. Он чувствует не приятный запах дождя, а смрад пороха, смешанного с кровью. Мертвые тела разлагаются медленно, неторопливо, наполняют удушливой вонью каждую трещину в его душе. Анаксагор терпит. Всегда терпит — боль, как и страх, рано или поздно отступит, самое главное — не дать кому-либо увидеть его слабость. Тихий стон вырывается непроизвольно, когда мужчина хочет перевернуться, и новой волной накатывает резь в глазнице. Анаксагор выдыхает и бросает замыленный взгляд на соседнюю подушку — такая знакомая светлая голова вызывает легкий смешок, который тут же отдается болью в голове. Он тянет руку, чтобы коснуться мягких завитков. Шелковистые волосы Аглаи даже в лунном свете отливают золотом. Мирное сопение успокаивает бурю, которая уже начинала закручиваться в изувеченной душе профессора. Анаксагор поломан, и нет нужды спорить, что из осколков этих не собрать человека, лишь подобие живой куклы — безвольное существо, обреченное следовать за своим хозяином. Взгляд опускается ниже — алебастровая кожа кажется полупрозрачной, словно саван на гробу такого мертвеца, как он. Боль становится мягче, пока Анаксагор изучает изгибы женского плеча — Аглая не любит носить популярные у дам сорочки, чаще всего такую одежду она шьет самостоятельно, поэтому мужчина не удивился, когда в первый раз увидел тонкие лямки и провокационно короткий подол, едва ли ее ночное платье доходит до колен. Он не успевает себя остановить, и пальцы скользят по бархатистой коже, едва ее касаясь. Почти забыв о боли, он проводит костяшками пальцев по лопатке, подцепляя тонкую лямку, и тянет, чтобы спустить с плеча. Аглая вздрагивает, чувствуя чужие прикосновения. Она переворачивается к Анаксагору лицом, несколько раз сонно моргая, но в конце концов закрывает глаза. — Почему не спишь? — ее голос тихий и хриплый, почему-то напоминает мужчине мурчание сонливой кошки. — Опять болит? Ее рука тянется, стремясь прикоснуться к его лицу, от чего Анаксагор напрягается, плотно сжимая зубы — боль вновь возвращается. Он чувствует касания холодных пальцев к подбородку, как они скользят выше, но женщина колеблется и подушечками пальцев обводит такие родные губы. Аглая шумно вдыхает и хочет продолжить изучать его лицо, чтобы дотронуться до шрама, но мужчина перехватывает ее ладонь, прижимая к щеке. — Дальше нельзя. — Кто мне запретит? — она открывает глаза, и Анаксагор теряется с ответом, потому что тонет в бездонной зелени — обычно теплые глаза сейчас в свете луны наполнены изумрудным холодом. Ему столько хочется сказать и сделать, что не может найти подходящих слов. Аглая знает его лицо из прошлого — молодое и еще не изувеченное собственной глупостью, и Анаксагор не собирается позволить ей увидеть нынешнего себя. Ее взгляд никогда ничего не выражает, но если она узнает, то будет при каждой встрече испытывать жалость? Или сочувствие? А может, отвращение? Если первые два мужчина сможет пережить, то последнее убьет не только его гордость, но и остатки желания жить. Анаксагора не волнует мнение людей, ему плевать на пересуды о его внешности, занятиях и взглядах, но мысль, что женщина, не способная видеть, однако тонко чувствующая красоту, посчитает его ничтожным выродком — убивала. Да, скорее всего он станет мерзким гнилостным пятном в ее жизни с отблеском золота, ведь Аглая любит красоту. — Не надо, родная… — с болью в голосе шепчет Анаксагор, когда Аглая не сдается и пытается выпутать руку из его хватки. — Я хочу, чтобы ты помнила меня из прошлого. — Молодой ты мне, конечно, нравишься, но, профессор, прошло столько времени… Ты изменился, а я рано или поздно забуду, каким ты был, а все, что останется — невесомая дымка вместо человека, прикосновения которого я так трепетно храню в памяти, — вкрадчиво начинает Аглая. — Неужели Анаксагор, непокорный революционер, лишь плод моего воображения, если я не знаю его лица? Обычно Аглая не давит на жалость, но и Анаксагор обычно не ведет себя так. Профессору не присущи переживания о своей внешности, тем более он никогда не позволяет кому-либо быть рядом, когда ему плохо, но с Аглаей даже боль, что норовит вернуться в любой момент, отступает незаметно. Возможно, ему просто следует ей уступить? — Ты обожаешь вить из меня нитки… — вздыхает мужчина, сдаваясь. — Это очень увлекательно, советую попробовать когда-нибудь, — ее голос наполняется энтузиазмом, когда Анаксагор отпускает ее руку, позволяя удовлетворить любопытство. — Я не твоя тряпичная кукла. — Верно, ты кукла Керкес, она иногда дает мне с тобой поиграть. Теплые подушечки пальцев аккуратно изучают скулу, проходятся нежным касанием по нижнему и верхнему веку, а после проводят по надбровной дуге, доходят до виска — здесь шрам чувствуется яснее всего, ведь пуля чудом не раздробила кость, а прошла по касательной. — Там что-нибудь есть? — Если ты о протезе, то нет, я его не ношу. Анаксагор прикрывает глаза, наслаждаясь прикосновениями родных рук — уже очень давно никто так нежно и осторожно не гладил его по лицу. — Тебе не кажется, что там пусто? — Аглая вновь возвращается к глазу, обводя веки. — Я привык, — бурчит Анаксагор и сам подается навстречу женским ладоням. — Тебе не жарко? Аглая замирает, и мужчина ничего не может с собой поделать — приоткрывает здоровый глаз, чтобы довольно усмехнуться от увиденного зрелища, как щеки всегда холодной женщины вспыхивают легким румянцем. Конечно, он мог ее не дразнить, но тяжело удержаться, когда надоедливая боль перестает беспокоить, а настроение неведомым образом становится лучше. — Ты думала, я не замечу? Она хочет отстраниться, но Анаксагор за талию притягивает ее ближе. Аглая не сдается и хочет выпутаться из его объятий, но невовремя замечает, что сама виновата в своем положении — еще в самом начале их разговора женщина первая закинула ногу на его бедро в поисках тепла. В конце концов, под одеялом их конечности переплелись, и теперь, чтобы выбраться из этой постели, ей необходимо разрешение Анаксагора. Анаксагора, который совершенно не собирается ее отпускать. — Что же ты, у нас еще вся ночь впереди. — Он оставляет легкий поцелуй на ее плече, о чем мечтал последние минуты их разговора, и обнимает крепче. — Давай спать, родная. Аглая выдыхает ему в ключицу, опаляя кожу теплом. — Спокойной ночи. Сейчас, наполняя легкие ее запахом — ароматом миндаля, сладкого меда и терпкого граната, Анаксагор осознает, что никого роднее для него нет. Его дом — это не место, а человек — Аглая. При всех их различиях, они были такими похожими — поломанные, но продолжающие жить. Если бы не Аглая, что вечно провоцирует его на конфликт, заставляет чувствовать раздражение, злость, временами вызывает искреннюю радость и нежность, то он бы давно пустил себе пулю в голову. Жить, ощущая себя мертвым, во сто крат хуже, чем быть мертвецом. И только Аглая с ее хитрой улыбкой, вечными заговорами и интригами, с чертовым чаем по воскресеньям, держит Анаксагора в мире живых. Она стала его Солнцем — обжигающе горячим, временами теплым и ласковым, но неизменным центром вселенной, вокруг которого вращается вся его жизнь. Его родная Аглая, ради которой он соберет последние осколки своей души, чтобы залатать уродливые трещины.