Укуси, если сможешь

«Ганнибал поднимается, садится на край кровати. Голос его ровный, но плотный, с металлической основой: — Ты стал моим. Ночью. В этой комнате. И Дамиан вспоминает вкус, тяжесть тела, ритм движений. Он смотрит прямо, без защиты, но и без нападения. Его голос — как дыхание по стеклу: — Это не эпизод. Это первая капля. Я не разворачиваюсь, Ганнибал». Дамиан слабо усмехнулся прогоняя воспоминания утра. Его взгляд спокоен, но в глубине — тлеет то самое чувство, которое он не может себе позволить показывать. Холл наполнен обычным гулом — шаги, кофе в пластиковых стаканах, звонкие реплики у принтера, запах бумаги и кондиционера. Всё дышит привычной рутиной. Всё, кроме одного — тишины, которая предшествует возвращению кого-то, по кому скучали, даже не зная, что скучают. Дамиан входит, как будто и не уходил. На нём — чёрное пальто, подчёркивающее его рост, чёткую линию плеч и светлую кожу. Волосы аккуратно уложены, движения — плавные, но собранные. В его походке нет спешки, нет намерения произвести впечатление. Но всё же — головы поворачиваются. Не потому что он эффектен. Потому что он неуловимо иной, и атмосфера внутри офиса  меняется. Как будто в замкнутом пространстве появился ветер. Холодный, свежий, другой. Он идёт медленно. В меру приветливо кивает, когда его замечают. — Смотрите, кто воскрес, — тихо бросает Виктор с улыбкой. — Ты хотя бы сообщил бы, — фыркает Беверли. — Мы тут начали думать, что тебя перекупило ЦРУ. — А почему ему отпуск дают, а мне нет? — возмущается кто-то из глубины. Дамиан чуть улыбается, не более. — Простите. Был… вне зоны. Он идёт дальше, сквозь открытые пространства, к стеклянным перегородкам. Проходя мимо, замечает отражения в стекле — но не своё. Оно всё ещё ускользает, и он немного ускоряет шаг проходя опасный участок.  И тогда — он чувствует взгляд. Из кабинета, полутемного, затенённого от утреннего солнца.  Кто-то ждёт. Не так как ждал его мрачный Кроуфорд к которому он заходил ранее. А неофициально. Не по делу. Просто — ждал. Он разворачивается — и встречается взглядом с Уиллом.  Грэм стоит, слегка откинувшись на стол, папка в руке. Плечи напряжены, как будто он собирался идти — но замер. Его взгляд цепляется за Дамиана, как будто проверяет: он ли это. Или сон. Или галлюцинация, очередной призрак в коридорах его памяти. Дамиан останавливается. Взгляд их встречается. В этот момент исчезает всё: гул офиса, колёса стульев, звон кружек, звонок телефона донёсшееся с другого конца. Всё превращается в ровную, плотную тишину — ту самую, что бывает под водой. Или между двумя сердцами, когда одно из них не бьётся. Уилл делает шаг. Дамиан — в ответ. Они встречаются в дверях. Ничего не говорят. Просто смотрят. Внимательно. Не пронзая друг друга — впитывая. Как будто боятся, что любое движение разрушит этот хрупкий момент. Молчание между ними долгое. Наполненное. — Ты исчез, — говорит Уилл спокойно. — Да. — Без объяснений. — Я знаю. Пауза. Уилл вглядывается в него. Он изучает его лицо, цвет кожи, стальные глаза, и что-то внутри у него дрожит — не от страха, от догадки. — Где ты был? Вопрос задан почти случайно. Без давления. Но внутри него — нож. И Дамиан чувствует его. Он отвечает, не моргнув: — Один. Мне нужна была… тишина. Это правда. Но не вся. Уилл не верит — и верит одновременно. Он чувствует, что под этой правдой — другая. Глубже. Более плотная, как подземная вода. Но он не спрашивает дальше. Не потому что боится ответа — потому что решил: он примет то, что Дамиан даст. Без насилия. Без вскрытия. — Ты… в порядке? — чуть тише спрашивает он. — Я здесь, — отвечает Дамиан. И этого хватает. Он отступает в сторону, пропуская Дамиана внутрь кабинета, и жестом показывает: всё, что было — останется между ними. Их тишина — договор. Неразглашённый. Недоказуемый. Но прочный. Как священный завет. Когда Дамиан проходит мимо, Уилл чуть касается его руки. Лёгкое прикосновение — на грани. Ни деловое, ни дружеское. Просто: я здесь. Я чувствовал твоё отсутствие. Я — храню твой секрет. Но электричество от этого прикосновения остаётся между ними, застревает в воздухе. Они смотрят друг на друга, не произнося больше ни слова. Условие — простое: «Ты был другим, и я это чувствую. Но пока ты рядом — я не спрошу.» И в этой тишине рождается новое доверие. Страшное. И бесценное. Солнечный свет врывается через жалюзи, оставляя полосы на полу. Запах кофе, чуть старой мебели, ламинированных папок. Атмосфера привычная. Уилл заходит внутрь, по вызову. Джек сидит за столом, опустив взгляд в папку, но сразу закрывает её, не поднимаясь. Он смотрит на Уилла долго. Слишком долго, чтобы это не было личным. — Садись. Уилл садится. Тень напряжения проходит по его лицу, будто он готовится к очередному неприятному разговору. Но Джек не открывает папки, не протягивает фото. Он просто смотрит. — Я не лезу в личное, — говорит он наконец. — Особенно когда оно не мешает делу. Уилл не отвечает. В мыслях — тонкий звон тревоги. Он уже понял, о чём речь. Джек смотрит на него, будто взвешивает. Наконец говорит, спокойно, но с нажимом: — Мы говорим об этом или притворяемся, что ничего нет? Уилл смотрит прямо. Он не дёргается, не оправдывается. Но внутри у него всё обостряется, как у зверя, загнанного в угол. — Ничего не происходит, — говорит он, почти хрипло. — Правда? А ты видел, как ты на него смотришь? Особенно когда он внезапно исчез, а потом возвращается, и ты выглядишь так, будто наконец снова можешь дышать. Тишина. Уилл не может этого отрицать. Не хочет врать — и не может сказать правду. Он всегда воспринимает обвинения в личной связи с болезненной остротой. Особенно если они правдивы. После —  укол стыда. За то, что не может всё объяснить. За то, что не хочет держать Дамиана на расстоянии.  Отношения на работе не слишком порицались, это же не монастырь. Но слишком тесная связь между агентами может повлиять на их объективность, а потому они и не приветствовались.  Джек продолжил уже мягче: — Слухи о тебе и Дамиане уже пошли гулять. Пока это просто сплетни. Хихиканье у кулера, как раньше говорили. Но… любопытно одно. Он и не отрицает. Пауза. Уилл моргает. Эта фраза пробивает щель. «Не опровергает.» Он знает, что это может быть стратегией. Или откровением. Или просто нежеланием скрываться. Но для Уилла это звучит, как… признание. Он сглатывает. Слова тяжело проходят через горло: — Может, ему нечего скрывать, — говорит Уилл глухо. — А может, — чуть пожимает плечами Джек, — он просто знает, как использовать молчание. В этом нет враждебности. Только осторожность. Джек не подозревает истины. Он просто наблюдателен. Дамиан для него — по-прежнему «тот, кто умеет слушать, но редко говорит». И это всегда настораживает. — Я просто хочу, чтобы ты знал. Ты не обязан ничего объяснять. Но если это всё-таки что-то серьёзное-ты будешь отвечать за последствия. Не он. Не я. Ты. Уилл смотрит на него. Плечи слегка опускаются. Он кивает. — Понял. — Хорошо, — вздыхает Джек. — Тогда продолжаем делать вид, что всё по протоколу. Пока он остаётся просто парнем с хорошей статистикой и холодными глазами. И с этим — разговор заканчивается. А Уилл выходит не с облегчением, а с тяжестью. Потому что теперь всё, что между ним и Дамианом, больше не принадлежит только им. И всё же — внутри что-то теплеет. Потому что если молчание Дамиана — признание, то он услышал его первым. Люди расходятся, кто-то оставляет чашки на столе, кто-то прячется за монитор. Беверли Кац в полуприсяде разбирает пробирки, шепчет себе под нос. Дамиан заходит, облокачивается на косяк. Он без пиджака, в одной серой под цвет глаз рубашке, и, как всегда, безупречно спокоен. — Работаешь без остановки, — говорит он. — Кто-то должен, пока ты пропадаешь на «внеплановых отпусках». — Беверли поднимает голову, улыбается. — Рад вернуться ? — В пределах допустимого, — мягко отвечает он. Подходит ближе, помогает ей выровнять лоток. — Как ты? — спрашивает он. — Работаю. Слежу за чистотой данных. И за тем, кто с кем у нас вдруг начал водиться. Кац бросает на него чуть прищуренный взгляд — вроде и шутка, а вроде и нет. Дамиан не смеётся, но на его лице появляется лёгкая, четко дозированная улыбка. ФБР — место, где всё под наблюдением, где слухи распространяются быстрее документов. Девушка смотрит на него чуть дольше, чем обычно. В её взгляде нет обиды — только осторожное понимание. И, может быть, капля сожаления. — Ты знаешь, — говорит она, — ты был бы прекрасным сценарием для катастрофы. А я люблю катастрофы. Он тихо смеётся — по-настоящему, почти тепло. — К счастью для нас обоих, у тебя отличный вкус. — И чувство самосохранения, — добавляет она и улыбается тоже. Пауза. Немного тишины между ними. А затем короткий вопрос от девушки. — Уилл? Дамиан не кивает и не отводит глаз. Он просто остаётся в молчании, в котором, тем не менее, слышится ответ. Беверли мягко улыбается. Коротко. Почти дружески. — Ну что ж. Мне он тоже нравится. Иногда. Когда не злой. Если что — держи меня в списке «в курсе, но молчу». Он чуть склоняет голову. — Благодарю. Он разворачивается и уходит, оставляя после себя только лёгкий запах дождя и спокойствие — как будто сцена только что прошла, а вы ещё не поняли, насколько она была важна.   В своём кашемировом джемпере, среди поля, покрытого пятнами жухлой травы и залежами последнего снега, под завывающим ветром, Дамиан выглядел как человек, который вот-вот замёрзнет. Но ни его кожа, ни дыхание не выдавали холода. Он стоял спокойно, будто погружён в другой ритм, не связанный с погодой и временем. Уилл, кутаясь в куртку, по-прежнему настороженно бросал взгляды в его сторону — почти машинально, словно всё ещё пытался уловить признаки дискомфорта, который должен бы там быть. Он сам надел не только куртку, но и шапку — день выдался особенно морозным. — Это был койот, — произнёс Уилл, глядя на редкие следы на грязном снегу. — Или не койот. Или койоты напали на койота. Дамиан скользнул взглядом по полю. Свежей крови он не чувствовал, только отдалённый привкус тревоги, застывший в воздухе, как кристаллы инея. — Ты ведь не надеешься, что он жив? — тихо спросил он. Уилл развернулся, повёл его обратно к дому, на ходу бросив через плечо: — Повезёт, если лапу его найдём. — Значит, ты позвал меня помочь собрать части животного? — с лёгким ироничным недоумением уточнил Дамиан, приподняв бровь. — Я тебя позвал на тот малый случай, если оно всё-таки живо. Один я бы не справился с раненым зверем. Или ты думал, это свидание? Он усмехнулся, не глядя на Дамиана. — Ну, мы вдвоём, под открытым небом, ты зовёшь меня на природу, — Дамиан отвечает мягко, почти невинно. — Звучит подозрительно романтично. — Ты знал, что люди говорят? — внезапно говорит Уилл, не глядя на него. Голос его спокоен, почти монотонен — но это та тишина, в которой прячется натяжение. Он ждал. Обдумывал. Собирался. Дамиан не отвечает сразу. Только чуть склоняет голову. — Да. — И ты… ничего не сказал. — Нет. Уилл не останавливается. Его плечи напряжены, будто в нём идёт борьба — но он всё же произносит: — Это часть твоей игры? Или… Он наконец поднимает глаза на вампира. — Или это… что-то ещё? В голосе Дамиана нет флирта, нет укола — только чистая правда. — А если — и то, и другое? Он не даёт Уиллу ответа, он даёт выбор: как услышать эту правду. Уилл смотрит на него долго.  Его лицо почти спокойно, но в глазах — шторм. Он ничего не говорит. Он молча идёт дальше, придерживая дверь, что бы и Дамиан вошел. И это уже — решение. Дом Уилла, как и сам Уилл, не говорил — он намекал. Вещи медленно меняли своё расположение. Тихо, почти незаметно. Подушка на диване передвинута так, чтобы создать пустое пространство — достаточно широкое для двух. В ванной появляется новое полотенце. На вешалке-дополнительный крючок. В комнате для гостей снова закрыто окно, хотя Дамиан всегда оставлял его приоткрытым. Это не было решением. Это было движением. Тихим, осторожным, будто чтобы не спугнуть себя самого. Так Уилл сближался — действиями, не словами. Дамиан этого не комментировал. Но знал. Он чувствовал каждый поворот, каждую уступку, каждый жест. Он снова остался. Не спросил разрешения. Просто не ушёл. Ветер пробирался под кожу. Снег хрустел где-то вдалеке, и небо над лесом казалось густым, почти чернильным. Дамиан стоял, опершись о перила. Лицо — бледное, почти светящееся в ночи. Он стоял спокойно, но в этой неподвижности было что-то слишком живое. Слишком острое. Словно он выслушивал чью-то исповедь, звучащую в самом воздухе. Уилл не сразу вышел. Он долго стоял в прихожей, глядя в темноту за окном. Его пальцы сжимали телефон — то самое короткое сообщение, что пришло пятнадцать минут назад: «еще один. Амфитеатр. Из него сделали чёртову виолончель.» Он знал, что это не подчерк "кочевника", но проснувшись ночью и поняв что вампир ушёл… Он открыл дверь и вышел на веранду. Тепло из дома вырвалось следом, коснулось спины. Уилл ничего не сказал. Просто встал рядом. Плечо к плечу. — Ты думал, я ушёл? — тихо спросил Дамиан, не глядя. Уилл молчал. Только слегка кивнул. Да, думал. Ни обвинения. Ни страха. Только рефлексия. Как будто он сам не до конца понимал, кого именно боится потерять — или найти. Дамиан обернулся к нему, ветер чуть тронул его волосы, будто хотел сбить тишину. В его взгляде скользнуло то самое выражение, которое Уилл всё ещё не умел расшифровать — смесь вызова и усталости, странной грации и чего-то почти детского. — Я думал, мы уже перешли ту стадию, где мне нужно оправдываться за то, кем я стал, — сказал он, мягко, но с той особой интонацией, где между каждым словом прятался укус. Конечно вампир понял что Грэм вышел не просто так. Он вышел ведомый тревогой что именно в этот момент кто то по капле погибает в руках вампира. Намеренность Ганнибала не торопиться с Уиллом стала еще более понятна. Уилл не готов, ну или не полностью. Но его моральные границы уже размываются, поэтому Грэм не ответил. Просто стоял, прислушиваясь не столько к словам, сколько к тому, что звучало между строк. Он никогда не умел сказать «я скучал». Или «я боялся». Но сейчас —и не нужно было.  Уилл приблизился. Медленно, как будто в этом приближении было что-то хрупкое, чего нельзя спугнуть. Он замер в промежутке, где дыхание одного уже касалось лица другого. Он видел, как ресницы Дамиана дрогнули. Уилл наклонился, касаясь губами — несмело, будто бы случайно. Но этот «случай» был вымучен десятками бессонных ночей. Губы Уилла были тёплыми, шершавыми, живыми. Касание — неуверенное, будто он всё ещё мог отступить. И в эту секунду Дамиан медленно потянулся навстречу. Он не взял — он принял. Пальцы скользнули по ткани куртки, сжали её, как якорь в буре. Он не мог насытиться этим теплом. Каждая секунда, когда их губы соприкасались, была как выдох после долгого удержания воздуха под водой. Уилл дышал им — а он пил это дыхание, вбирая в себя всё: вкус, влажность, даже аромат — древесный, с примесью виски, чуть соли кожи. И тогда, почти невесомо Дамиан провёл рукой по щеке Уилла. Под пальцами — короткая щетина, чуть колючая. Но живая. Такая простая и недостижимая для него самого. Пальцы задержались. Провели по линии челюсти, как по рельефу реликвии. Он почувствовал, как сердце Уилла стучит. Ритм, пульс, спешка внутри чужого тела. Он никогда не устанет удивляться, как можно быть такими живыми — и такими ранимыми. Другая рука скользнула вверх, в волосы. Теплые, чуть влажные от ветра. Растрепанные. Идеально человеческие. Он зарывался в них, почти незаметно, как в ткань, которая пахнет домом. И Уилл не отстранился. Губы двигались медленно. То размыкаясь, то вновь находя друг друга. Без спешки. С уважением. Не страсть и не голод, а бесконечная нежность. Поцелуй углубился. Не резкий. Тягучий. Губы мягко двинулись друг навстречу другу — влажные, сомкнутые.  Для вампира близость с ним -не просто связь, это доступ к жизни, к тому что для него утрачено и вечно желанно. Ладони Уилла невольно скользнули по спине Дамиана, остались там — как прикосновение к стеклу, за которым тёплый свет.  Воздух между ними стал влажным, тяжёлым. Губы чуть разошлись, почти невидимо — и Уилл, не думая, позволил себе провести кончиком языка по нижней губе Дамиана. Тот не открыл глаз. Только чуть подался вперёд, и этого было достаточно. Это было не желание. Это было разрешение на близость, о которой они слишком долго молчали. Никаких слов. Только вкус. На губах Дамиана — чуть сладкий привкус, почти металлический, но не кровь. Что-то неуловимое, как запах дождя на камне. Уилл задержался на этом мгновении, не зная, кто из них поцеловал первым и кто последний отстранился. Когда поцелуй закончился — не оборвался, а угас сам, как вечерний свет, — Дамиан не убрал руку. Он просто оставил её у основания шеи Уилла, чувствуя под пальцами тепло кожи. И понял — он мог бы стоять так вечно. Он хотел стоять так вечно. Но вместо слов он просто прошептал, почти с усмешкой, почти с уколом: — Я не просил, чтобы ты был судьёй. Пауза. Тихая. — Но если ты хочешь быть рядом, Уилл, тебе придётся принять меня целиком. Не как идею, не как исключение. А как… меня. В глазах Уилла — ни страха, ни желания. Только понимание. Уилл почувствовал, как внутри что-то дрогнуло — не в животе, а в глубине груди, там, где обычно живут сожаления и сны. Он не произнёс ни слова. Только остался рядом, почти вплотную. Дамиан посмотрел на него — как смотрят на приближающийся шторм, которого не боишься. В его глазах не было ни тени угрозы. Только вопрос: Ты всё ещё хочешь быть рядом со мной, зная, что я собой представляю? Пустой амфитеатр навивал атмосферу призрака оперы. Шаги группы ФБР гулко отражались от округлых монументальных стен, акустика была потрясающая. В свете софитов по среди сцены сидел мужчина, действительно превращенный в гротескную версию музыкального инструмента, вскрытое горло демонстрировало струны сделанные то ли из связок то ли из ещё каких то частей тела, из открытого рта виднелся гриф виолончели. Джек забрал их на своей машине, задумчиво хмыкнув когда обнаружил и Дамиана в доме Уилла, но ни чего не сказал. На что вампир лишь тонко улыбнулся. - Жертва Дуглас Вильсон. Участник Балтиморского музыкального оркестра. Играл на тромбоне. Убит сразу после выступления,  сильный удар тупым предметом по затылку.   Под монотонный голос Кроуфорда, Грэм обошёл труп по кругу рассматривая его со всех сторон. Дамиан же остановился у края сцены смотря на действие целиком, как на постановку. - Убийца выставил его здесь, для спектакля. Уилл поправил очки немного отходя назад от трупа. Кроуфорд тяжело вздохнул. - Уилл, мне показалось или тебе стало легче смотреть? Дамиан поймал на себе скользящий взгляд начальства, но не как не отреагировал предпочитая не вмешиваться в их динамику, пока. - Я себя убеждаю что это только упражнение для мозгов. - Узкий круг судей именно так и считает. - Джек, от этого не легче. Я отстраняюсь и продолжаю смотреть. - Хорошо. – Джек медленно подошёл к профайлеру. -Отстраняйся. За дело. Вернёмся когда будешь готов нас принять. Кроуфорд кивнул Дамиану и Беверли давая сигнал отойти от места преступления что бы не мешать работе. Но Грэм неожиданно подал голос. - Пусть останется. Джек замедлился переваривая услышанное, но не возмутился, просто медленно спустился по ступеням со сцены сопровождаемый Кац. Когда эхо их шагов перестало доносится, Грэм прикрыл глаза проваливаясь в свой мир теней и кошмаров. Вампир наблюдал жадно, впитывая в себя особенность момента. Как человек буквально считывает сознание другого, желания, мотивацию, действия… и происходящее казалось ещё более невероятным чем вампир гуляющий среди людей. Дамиан замер на краю, недвижимый, бездыханный. Призрачный свидетель чуда. Грэм в трансе видений поднял смычек с пола подходя к трупу со спины. Через секунду по концертному залу разнесся мрачный низкий звук, сыгранный на связках мертвого. Гимн на входе в ад. Дамиан несколько раз громко поаплодировал симфонии, выводя Грэма обратно в мир живых. А заметив более осознанный взгляд профайлера прокомментировал: — Нужно будет сказать Беверли что ты трогал улики.   Кабинет Лектера встретил их сухим теплом древесины и приглушённым светом ламп, как всегда — безупречен и чужд суете внешнего мира. Но сегодня даже воздух здесь казался другим — густым, чуть тягучим, насыщенным чем-то невидимым, будто следом духов на чужой коже. Ганнибал сидел за своим столом, руки сложены в изящной паузе между движениями. Его голос был спокоен, ровен — но Уилл чувствовал, как что-то вибрирует под гладкой поверхностью. Что-то между ним и Дамианом, что-то, о чём не было сказано ни слова. Но всё же — было сделано. Дамиан расположился в кресле для пациентов — почти небрежно, с ленивой грацией, свойственной тем, кто знает, как выглядят со стороны. Его пальцы касались подлокотника, так, будто на нём лежала клавиша — нажми, и всё раскроется. Уилл остановился, чуть сзади него, и не сразу понял, что смотрит не на Дамиана, а на то, как Лектер смотрит на него. Что то в воздухе между Дамианом и доктором дрожало, как натянутая до придела нить. Каждый играл свою роль профессионально.  Но Грэм чувствовал, сдвиг, наэлектризованность атмосферы. Он был слишком чутко настроен как на своего психиатра так и на Дамиана. А потому мысли с убийства постоянно перескакивали на другое. — Среди первых музыкальных инструментов были флейты из человеческой кости, — проговорил Ганнибал, раскрывая массивный том. Голос его был спокоен. Казалось в библиотеке Лектера можно найти информацию любого вида. Всё это Дамиан мог отыскать и в свободном доступе в сети. Дамиан проследил за страницами взглядом. Он не прикоснулся к книге, но Уилл видел — ему хочется. В этом взгляде была почти телесная жажда: текст, запах бумаги, шорох страниц. Это было не про знание — про прикосновение. — Это убийство было представлением, — сказал Грэм негромко, почти на выдохе. — Всякая жизнь музыкальное произведение. Как и музыка мы конечное творение с уникальной аранжировкой. Порой гармоничные, порой диссонирующие. Грэм шагал по кабинету, как зверь по клетке. Его ладонь скользнула по спинке кресла, за которым сидел Дамиан. Кожа под пальцами была гладкой, натянутой. Он не знал, кого хочет почувствовать больше — Дамиана или собственную тревогу. Он не знал, почему сердце отзывается именно сейчас. — Порой, — сказал он, — их не стоит слушать дважды. Он поэт и психопат. — И мастер, — Дамиан почти прошептал. Улыбка не тронула его губ. — Он сократил и выдубил голосовые связки. Ганнибал кивнул, ни тени удивления. — Оливковое масло было?  Какой звук он не ищет но он пытается воспроизвести аутентичный. Больше века это масло использовали при изготовление жильных струн. Говорили оно уменьшает износ струны и выдаёт более сладкий и мелодичный звук. Уилл почувствовал, как напряглись его пальцы на кресле. Он не хотел это знать. Но уже знал. Слишком хорошо. — При закрытых глазах, — произнёс он хрипло, — я слышу, как он играет. Ганнибал был заинтригован. — А что ты видишь с закрытыми глазами? — Себя. Тишина была осязаемой. Плотной. Как будто кто-то добавил в воздух мед. Ганнибал едва заметно качнул головой, но взгляд его скользнул в сторону — к Дамиану. И Уилл уловил это. Он не знал, что именно было между ними, но это было. Что-то откровенное. Что-то интимное. Что-то недавнее. Дамиан, не отводя взгляда от Лектера, проговорил: — Это была серенада. Он произнёс это не как догадку — как диагноз. — Ты сказал это было представлением, для кого? — Я не знаю. Покровителю искусств? Другому музыканту? —Или другому убийце. – Вампир смотрел ровно на Ганнибала. Он вдруг вспомнил неясные образы этой серии из прошлого. Накатило чувство нереальности происходящего, как будто смотришь сон на который не можешь повлиять. Грэм чувствовал, между Дамианом и доктором будто что-то замкнулось, не для посторонних. Что-то, что Уилл почувствовал — и не вынес. Он отошёл от кресла, медленно сел в другое, с трудом сохраняя ровное дыхание. — Обычно он не делает этого на публике, — проговорил. — Обычно он убивает иначе. — Думаешь, он рисковал быть пойманным ради серенады? — спросил Ганнибал, уже зная ответ. — Думаю, — произнёс Уилл, не отрывая взгляда от пола, — он хотел, чтобы кто-то услышал, как он играет. Понял ли Ганнибал что это для него? Дамиан всматривался в каждую черту лица, мимику и взгляд доктора и был уверен что да, понял. А Уилл — почувствовал, что остался снаружи чего-то, что происходило прямо при нём. Он резко поднялся. — Думаю, на сегодня достаточно. Голос его был ровным, но в нём дрожал металл. Он больше не мог оставаться здесь. В этой комнате, где что-то уже произошло — и осталось невысказанным. Дом встретил их тишиной, такой плотной, что Уилл едва не сбросил её с плеч, как мокрую одежду. Псы чувствовали это тоже — тянулись к нему, поджимали уши, как будто в нём было что-то не то, чужое, принесённое из кабинета Лектера. Он провёл рукой по голове одного из них, машинально, не глядя. Дамиан прошёл внутрь, не спрашивая. Он не смотрел на Уилла — просто разделся, сняв пальто, повесив его с избыточной аккуратностью. Его движения были мягкими, безмолвными, как шаги ночного зверя в снегу. — Ты молчал там, — Уилл говорил почти в пустоту. — И он тоже. Но всё между вами говорило. Он сжал пальцы в кулак. Челюсть напряглась. Всё внутри ныло. — Что ты услышал? — голос Дамиана был низким, ровным, но будто шёл не из горла, а скользил вдоль позвоночника. Уилл вздрогнул. — Не слова. Но я видел. Ганнибал смотрел на тебя так, будто… ты — его. Уилл почувствовал, как Дамиан подошёл. Движения его были бесшумными, как шёлк, падающий на пол. Он остановился за спиной Уилла. Лёгкий ток, как перед грозой, прошёлся по коже когда Уилл почувствовал, как холодная ладонь скользит под ткань рубашки, на пояснице — только подушечками пальцев — он выдохнул, коротко, неровно. — Все в порядке,  не обязательно.. – Но голос его дрогнул. Обе руки легли на его тело — одна пробежала по груди, почти ласково очерчивая ключицу, другая — ниже, к животу, ладонью впритык. Движения были точными, рассчитанными до миллиметра. Необузданной страсти в них не было — только безошибочное знание чужого тела. Искусство касания.  Запах ночи, лаванды, и чего-то свеже-холодного — как зимняя стужа. — Скажи «нет», — шепнул Дамиан, его губы почти касались затылка.  — Только один раз. И я уйду. Уилл не произнёс ни слова. Он лишь закрыл глаза и позволил. Позволил рукам скользить дальше — не по коже, но под кожу, ощущение было именно таким.  — Ты всегда такой холодный? — спросил он, не оборачиваясь. — Нет, — ответ был мгновенным, вампир играл, предлагая, искушая. — Только когда меня не касаются. Уилл вздрогнул. От слов? Или от самой интонации, тянущейся, как шелк по стеклу. Холодная рука скользнула по ребрам, затем — обняла. Медленно, с нарастающим притяжением. Уилл почувствовал, как его тело откликается — слишком быстро, слишком ясно. Сердце билось о кость, в горле пульсировал жар. А спина чувствовала не только прикосновения, но и каждый миллиметр чужого, прохладного тела позади. — Ты всё ещё не сказал «нет», — напомнил Дамиан, но голос его был уже ниже, чуть глухой, будто он говорил не словами, а желанием. Его губы коснулись шеи, чуть ближе к основанию. Не поцелуй — касание. Обманчивое. Но в нем была тень укуса, тень желания, почти на грани насмешки и обожествления. Уилл повернулся, медленно. Их лица оказались на расстоянии дыхания. — Я всё ещё думаю, — сказал он. — Думай, — прошептал Дамиан. — А я… просто побуду рядом. Он прижался лбом к его виску. Остался так.   Уилл не хотел приходить к нему. Не сейчас. Не сразу после того, как губы Дамиана коснулись его рта, как будто подрезали всё лишнее — и оставили самое хрупкое. Но мысль, укоренившаяся в голове, не давала покоя: они — Ганнибал и Дамиан — тоже чувствуют. Видит ли он, как Дамиан смотрит на Лектера? Видит. Чувствует ли он, как Ганнибал слушает Дамиана дольше, чем нужно? Да. Он знал этот язык. И боялся того, насколько тонким и неотвратимым становилось притяжение. Он пришёл, потому что не мог больше гадать. Потому что должен был услышать от Ганнибала — прямо — что тот видит. Чувствует. Знает. Но Лектер, как всегда, отвёл разговор в иное русло. Не солгал, но дал более удобную истину: его клиент жалуется на своего друга. И есть подозрение, что этот друг и есть тот убийца, который сделал из человека виолончель. Его звали Тобиас Бланш. У него был магазин музыкальных инструментов, и он любил изготавливать струны собственноручно. Уилл уехал на проверку — сопровождали его двое офицеров. Офис в середине рабочего дня гудел как пчелиный улей. Агенты перемещались по коридорам с серьёзными лицами, бумаги, досье, шум кондиционеров, гудение процессоров от компьютеров, разговоры. Дамиан расслабленно расположился на своём рабочем месте. Ровные строчки кода непрерывно бежали по экрану, подрагивая, словно рой муравьёв на чёрном фоне. Поставленная задача была завершена сравнительно удачно, но анализ защищённости ещё предстояло оформить. — О, а ты чего тут? — блондинистая макушка Виктора склонилась, заглядывая в монитор. — Я думал, ты с Уиллом поехал. К этому… как его… Тобиасу Бланшу? Дамиан медленно повернулся к нему, щурясь, будто от солнечного света. — К кому? — Доктор Лектер, говорят, поступился своей врачебной этикой из-за одного пациента. Точнее — друга пациента. У него, вроде, музыкальный магазин, и струны сам хреначит. Он Уиллу вроде как сказал. Грэм поехал проверить, ты разве не с ним? В уголке губ Дамиана дрогнула тень улыбки — слишком быстрая, чтобы стать выражением лица. Это не о том ли маньяке речь, который создал сонату для самого доктора Лектера? То есть… Ганнибал буквально пожаловался мужчине, который ему нравится, на другого мужчину, который ему… досаждает? Но мысль не успела окрепнуть. Шум в коридоре стал отчётливо направленным — как ветер перед бурей. Джек Кроуфорд влетел в кабинет, не сбавляя шага. — Лазо, в машину! Он вышел так же стремительно, даже не оглянувшись. Не потребовалось — Дамиан уже стоял. — Два офицера убиты. Грэм на пути к Ганнибалу. Мы — туда же. Кровь. Она чувствовалась ещё до того, как они вышли из машин. В воздухе, в асфальте под ногами. В неподвижности домов. В замедлении времени. Группа осторожно зашла в здание. Ганнибал сидел в своем кресле за столом , спина прямая, как будто он отдыхал после ужина, а не схватки насмерть. Его правая нога была неестественно вывернута, брючина пропиталась кровью у бедра. Он держал руку на артерии — правильно, с точностью хирурга, знал, сколько времени у него есть. Но в глазах была усталость. Тонкая, почти скрытая. Та, что приходит, когда перестаёшь быть наблюдателем — и становишься участником. Джек командовал агентами, не оборачиваясь. Всё было под контролем. Два тела, Тобиаса и одного из клиентов Ганнибала были уже мёртвым, но воздух ещё хранил след насилия. Впечатление свежего ранения, запах пота, меди, разорванной кожи — всё было почти ощутимо, как дыхание, застывшее между мгновениями. Смазано оглядывая открывшуюся картину Уилл замер. Внутри — что-то скрипнуло. Как будто слишком туго затянутая струна..внимание сконцентрировалось на докторе. Белая рубашка, запачканная алым. На лице — ссадина и тонкая, вертикальная рассеченность губы. — Ты жив. — Это прозвучало не как факт, а как молитва, неосторожно произнесённая вслух. Ганнибал медленно повернул голову. Он хотел встать, хотел встретить Уилла на равных, но тело отказывалось повиноваться. И только глаза — тёплые, облегчённые, почти живые — встретились с глазами Грэма. — Живы вы, — выдохнул он. — Значит, всё остальное — допустимо. Дамиан остановился в двух шагах от открывшийся сцены. Он не бросился, не воскликнул. Он смотрел. И кровь — свежая, живая, насыщенная — звала к себе, как глубокий аккорд в теле старого рояля. Она пахла тяжело, горько и… изысканно. Боль и достоинство, пролитые на камень. Он чувствовал её под ногтями, под языком, в лёгких. Сердце — если можно было назвать так то, что замерло внутри него — отозвалось хищным толчком. Ганнибал перевёл взгляд на него — не упустил этот нюанс, ни за что. Их глаза соприкоснулись, и в них пронеслась вспышка: мы из одного леса. Один был ранен — другой хотел пить. Один выжил — другой чувствовал это всей кожей. Но Дамиан не двинулся. Он стоял, выпрямленный, почти статуя — только глаза выдавали, как сильно он хочет коснуться этой крови, хотя бы капли. Не ради насыщения — ради знания. — Что произошло?  Серенада Тобиаса была для твоего пациента? — Уилл опустился рядом с Ганнибалом, но говорил уже и для остальных. — Я не знаю, Франклин знал больше чем говорил. Он сказал Тобиасу что ему больше не нужно убивать, после чего Тобиас свернул ему шею, а потом напал на меня. — Ганнибал едва уловимо улыбнулся. — Он сказал, что уже убил двух, что были у него. Я решил, что речь идёт о вас. Мои.. переживания оказались преждевременными. Или напрасными. ФБР уже прочёсывало кабинет и ближайшие территории. Где-то за спиной поднимались голоса. Носилки. Оружие. Громкие переговоры. Дамиан шагнул ближе. Его ботинки чётко цокнули о паркет. Он опустился на одно колено рядом с доктором. Почти рыцарским жестом. — Вы потеряли много крови, — мягко, почти с ноткой беспокойства, которая могла бы звучать как профессиональная тревога, если бы не была слишком личной. Ганнибал опустил глаза на юношу. В них — знакомое спокойствие. И благодарность, едва уловимая. Он чуть приподнял бровь, и уголки губ дрогнули. — Повреждение мягких тканей. Кость цела. Вход остриём, без разворота. — Он говорил о ране так, как кто-то описывал бы вкус редкого блюда. — Но порезано близко к бедренной артерии. Наложил давление… как смог. Вампир не касался но был близко. Он видел всё. И чувствовал — запах крови Ганнибала ударил по рецепторам, как музыка, как голод. Он отвёл взгляд, моргнул медленно, будто отгоняя наваждение. Потому что знал — на него смотрит Уилл. И в этом взгляде, даже не ревность. Опасение. «Не здесь. Не сейчас». Грэм наблюдал за ними. Он видел, как Дамиан подался вперёд — почти инстинктивно — и сдержался. Как будто… что-то внутри него хотело слишком многого. — Медики скоро будут, — сказал Уилл, и голос его прозвучал хрипло. — Ты не хочешь, чтобы я перевязал? — Если не затруднит, — спокойно отозвался Ганнибал. Он разрешил это. Доверил. Уилл присел рядом, проверяя импровизированную повязку.  И Дамиан — сидел напротив, наблюдая. Не ревнивый. Не отстранённый. А голодный. Ганнибал чувствовал это. Его кровь — его — вызывала отклик в существе напротив. Он видел, как зрачки Дамиана расширились. И чуть наклонил голову, будто позволяя — почувствуй меня. Попробуй. Но не сейчас. И в этой странной, замершей тишине, где смерть только что прошла, оставив след, они втроём оказались ближе, чем когда-либо. Один — с раной, но не сломленный. Второй — сдерживающий желание, которое могло бы разрушить всех. Третий — с руками в крови, не своей, и сердцем, в котором наконец стало тесно. Медики вошли шумно. И время снова двинулось. Вопросы Кроуфорда о случившемся, подозрения, рапорты..Но то, что случилось в этой тишине, уже нельзя было отвязать от их общего узла.