Укуси, если сможешь

Коридор офиса ФБР.  Раннем утром большинство только приходят на работу. Но есть и те кто уже там, или ещё.  Шумный поток людей, кто-то несёт папки, кто-то говорит по телефону. Уилл идёт вдоль стены, задумчиво листая бумаги.  И вдруг — фразы, вырванные из чужого разговора: — …говорю тебе, там что-то есть. — Серьёзно? Между Грэмом и Лазо? — Ага. Они постоянно вместе, этот новенький его буквально сопровождает, будто телохранитель. Или… не знаю… Предложение, с той самой интонацией удовольствия от новой, удачной сплетни с приглашением додумать и продолжить — Любовник? Смешок. — Грэм старше его на лет десять, а выглядят так, будто из разных миров вообще. Видел, как этот Дамиан одевается? Как будто сошёл с подиума, не с работы в ФБР. — Думаешь, Уилл на такое клюнет? Он же замкнутый, как мина. — Вот именно. А тот — гладкий, вежливый, будто нарочно играет на контрасте. Удивительно, как он вообще держится рядом с Уиллом. Никто не выдерживает больше недели. — Может, он его охмурил. Или наоборот. Кто кого — ещё вопрос. Уилл останавливается. Несколько секунд стоит, не двигаясь. Бумаги чуть дрожат в его руке. Он делает вдох, затем — разворачивается. Голоса обрываются мгновенно, как будто кто-то выключил звук. Несколько младших сотрудников и аналитик — замерли. Видят его, понимают, что он всё слышал. —Что-то интересное? — голос ровный, почти нежный. Но под ним — лёд. И жара. — Нет, сэр… мы просто… — Шептались? О личном? Моём? Что, уже и ставки начали принимать? Никто не отвечает. Компания замирает как олени при свете фар. Один из них пытается что-то пробормотать: — Агент Грэм… мы не хотели… —  Тогда, может, продолжите при мне? Посмотрим, что звучит убедительнее — когда не прячетесь за спинами и кофейными стаканами. Взгляд профайлера холодный, отрезвляющий. Тишина. Они никогда не сталкивались в личной работе с знаменитым Уилл Грэмом, человеком способным проникнуть в сознание любого убийцы. Но теперь мрачные слухи что ходили вокруг этой фигуры обрастают деталями, мрачными щупальцами их собственного страха. Один из них пытается улыбнуться, но замолкает. Уилл смотрит ещё пару секунд — а потом просто кивает: — Подумайте, прежде чем говорить о людях, которые слышат больше, чем вы привыкли. Он уходит. Не спеша. Не оглядываясь. И не замечает, что у конца коридора, в полутени, стоит Дамиан. Он всё слышал. Он видит, как Уилл идёт — и впервые не прячется, не закрывается. Он защищает. Без пафоса. Просто потому что выбрал. Дамиан улыбается. Тихо. Почти грустно. Он чувствует, как в теле Уилла впервые появилась его доля ярости. И это — прекрасный признак. Вместо привычной реакции, изоляции, избегания и сдерживания своих чувств он встал между этими людьми и вампиром. Не потому что те угрожали Дамиану, а потому что они прикасались к нему, к самому Уиллу,  в том, что стало вдруг драгоценными. И теперь уже все смотрят Грэму вслед — не как на странного и замкнутого, а как на человека, у которого появилось за что бороться. На побережье Графтона, в западной Вирджинии было ещё более промозгло и ветрено. Потоки воздуха рядом с водой были пропитана влагой, почти кристаллизованной на холоде. Люди ФБР зябко кутались в шарфы, плотнее запахивали верхнюю одежду но против влажности это не сильно помогало. Прямо по среди пляжа торчал монумент, идол сложенный из многих мертвых тел будто вырос прямо из песка. Разные части, ноги, руки, головы, разной степени разложения были прикрепленными к своим местам создавая ужасающий мемориал смерти. Памятник жестокости казалось будто упирался в низкие свинцовые тучи, насколько высоким он был. А во круг семь вырытых могил. Но вампиру ещё на подходе показалось что тел задействовано больше. Он поймал взгляд Беверли прибывшей на место раньше, легко кивнул в приветствии, получив такой же кивок в ответ. – Похоже вершина единственная свежая жертва. – Грубый голос Кроуфорда показался неуместным среди этой тишины. – Остальные умерли многие годы назад. И мы знаем что семь тел были похоронены здесь. Это было очевидно, вырытые могилы обрамляли  скульптуру по кругу. – Тот кто их откопал точно знал местоположение каждой. – подметил Дамиан не отрывая взгляда от центра композиции. Внутренне отметил что это серьезный труд для человека, наверняка было не просто прикрепить и насадить промерзшие части тел на деревянный каркас. - Ему было мало убить их всего раз, он вернулся и осквернил тела своих жертв. - Джек, могилы не оскверняли, их просто раскопали. Дамиан поймал согласный взгляд Грэма. По сигналу Кроуфорда народ стал отходить от места преступления давая пространство для профайлера. Дамиан отступил всего несколько шагов замирая за спиной Уилла. Пара глубоких вдохов — и Грэм будто провалился под лёд в чёрные воды чужого сознания. Мир вокруг обесцвечивался, растворялся — звук, движение, дыхание других людей становились неважны. Он вошёл внутрь. Он был тем, кто откапывал тела. И тем кто всадил нож в сердце последней жертвы, дабы увенчать свое творение новым убийством.  Он чувствовал мерзлый песок под ногами, слышал, как ломаются суставы, как трещит под лопатой сухой, пропитанный временем грунт. Он поднимал останки — бережно, следуя собственной задумке. Как древний жрец поднимает фрагменты давно умершего бога. Он создавал — этот монумент был не жестокостью, а кульминацией. Резюме, наследие, его лучшее произведение. Ветер выл. Или это был его собственный разум? Грэм не заметил, как прошло время. Не почувствовал, как сменилось небо. Он не слышал, как Дамиан тихо разговаривал с Кроуфордом, отводя его в сторону. Не знал, как медленно пошёл обратно к машине. Всё — туман. Всё — провал. Очнулся он, когда закат уже почти угасал за тёмными силуэтами домов.  Снег на капюшоне был наполовину растаявшим. Он стоял у дверей приёмной Ганнибала, не помня, как сюда добрался. Сердце колотилось в груди, как испуганная птица в клетке. Грэм часто заморгал будто пробуждался от долгого сна и не мог понять где он. Дыхание стало частым, напуганным. Уилл завертел головой осматриваясь, не понимая как и что конкретно произошло. И увидел рядом — он. Тихо, почти растворённый в сумерках — Дамиан. Сидел на ступеньках при входе в офис Ганнибала, как если бы был здесь всё время. Его голос был приглушённым, ровным: — Всё в порядке, Уилл. Ты снова здесь. — Сколько я был… не с собой? — голос Грэма сорвался. — Сколько времени прошло? Я..я выпал из времени. — Почти четыре часа. — Дамиан не стал сглаживать углы. — Я поехал с тобой когда понял что что-то не так. Ты был в трансе. Грэм пытался взять под контроль захлестывающую его панику, унять дрожь в руках, но попытки были тщетны. — Не знаю как здесь оказался. Я мог… — Уилл судорожно втянул воздух. — Я мог сделать что-то с тобой? Навредить? Он искал следы страха в глазах Дамиана, жалости, но не находил. Только мягкое, почти печальное спокойствие. — Нет. — Тот покачал головой. — Я был с тобой. И ты знал это. Его голос стал чуть ниже, чуть тише. Слова стекали в уши, как прохладное вино. Холодный, ясный гипноз — не агрессивный, а как пелена, которую добровольно принимаешь на себя. Вампир поймал его бегающий взгляд, и чувствовалось это так будто вместе с этим он поймал и его душу. — Всё, что было, уже позади.  Всё, что ты видел, не может тебя разрушить. Ты не один. Стальные глаза навевали спокойствие, замораживали чувства.  Грэм на мгновение опустил голову, ладони дрожали но уже меньше. Тепло под кожей было чужое, но давало ощущение, что он не утонул. Не пропал. Ему нужно было коснуться его, почувствовать его присутствие ещё и таким образом. Грэм сделал пару шагов к юноше и увидел как Дамиан вынимает телефон, набирает номер. Не спрашивает разрешения, просто действует. — Он рядом со мной. Да, всё хорошо. Подъезжай. Уилл поднял взгляд, зацепился за глаза Дамиана. Там не было жалости, презрения или отвращения. Только присутствие. Только странная, вечная собранность. Как будто он — якорь в безумии, которое нельзя распознать, но можно вынести. Дамиан встал со ступеней оказываясь рядом,  беря чужую руку в свою и сплетая пальцы. Как то отрешонно Уилл почувствовал что руки его сравнялись по температуре с руками вампира, от чего то эта мысль отвлекала, манила. — Ты знал, что он нужен мне, — сказал Уилл, еле слышно. Дамиан кивнул. — Потому и позвонил. Ганнибал не заставил себя долго ждать, его машина подъехала не позднее десяти минут, шины  мягко скрипнули по подмерзшей мостовой. Собранный, внимательный, бесконечно элегантный, он подошёл к входу.  Снег всё ещё падал редкими хлопьями, как пепел после долгого пожара. В этом освещении всё было вымыто, как старая фотография — выцветшие оттенки синего, серого и слоновой кости. Лектер увидел их сразу — две фигуры в предзакатном мареве. Уилл стоял, чуть подавшись вперёд, плечи напряжены, дыхание учащено. Дамиан — спокоен. Почти недвижим. Лицо полускрыто воротником пальто, а правая рука — в ладони Уилла. Ганнибал остановился. Не физически — тело двигалось, как всегда, точно, выверено, будто по сценарию. Но внутренне — мгновенная, молчаливая пауза. Вырезанная секунда, похожая на сбой в музыке. Он почти почувствовал, как щёлкает замок внутри него. Он не ожидал, что именно так найдёт их. Не рядом — вместе. Дамиан был не просто с ним. Он привёл Уилла. Словно Харон-перевозчик душ, нашел одну заблудшую и привел. Словно знал, куда и кому нужно вернуть его, когда Уилл начал исчезать. Ганнибал подошёл ближе — спокойно, без спешки, с тем же выверенным достоинством, что всегда. Но внутри… Он видел, как Дамиан держал руку Уилла. Не утешающе — как участие. Не жалеюще— как знание. Уилл поднял на него взгляд,  и в нём было что-то почти детское, растерянное, разбитое. Это лицо не профессора, не следователя — пропавшего мальчика, который наконец дошёл домой. Но дошёл не один. И не по зову Ганнибала. Это чувство — не уязвлённой гордости. Нет. Это было ревность вкуса. Как если бы ты готовил блюдо, холил его вкус годами, настаивал, как вино — а кто-то другой открыл его первым. Дал попробовать, когда ты собирался подать. И всё же… Ганнибал не отстранился. Он шагнул навстречу — впуская их. — Проходите. В его голосе не было ни тени укора. Только приглушённое волнение, сдержанное. Он отступил в сторону, будто встречал старых друзей. И, быть может, в этом и была правда: оба были его друзьями. Его симфония. Его чудовища. И они впервые стояли перед ним вдвоём, не как стороны треугольника, но как звено, которое замкнулось. Ганнибал провёл их внутрь, в тепло его кабинета, а взгляд его скользнул мимо, туда, где ещё трепетала их тень. Он всё понял. Дамиан не просто знал, что Уилл нужен ему. Он хотел, чтобы Ганнибал это увидел. Чтобы ощутил. И Ганнибал ощутил. До кости. До дыхания. До странного, запретного восторга. «Вы вернулись ко мне вдвоём,» — подумал он. «Это значит, что я был прав — никто из нас не может быть отделён от другого.» Он закрыл за ними дверь. И не заметил, что в этот момент впервые за долгое время улыбнулся по-настоящему. Когда он повернулся обратно к своим посетителям место улыбки на лице заняло  внимание, участливость. Уилл ходил по кабинету как зверь в клетке, как делал это всегда когда не мог сбросить напряжение. - Я..я не знаю, я был на пляже Графтона, в западной Вирджинии. Моргнул и оказался здесь. - Графтон в трех часах езды от сюда. У тебя временные провалы. – Лектер аккуратно снял пальто готовясь быть буфером и помощью. Он обратился к Дамиану: - Ты был с ним всё время? - Он не спал. – юноша легко кивнул, отвечая на вопрос. - Со мной что то не так. – Страх Уилла кажется можно было физически ощутить в воздухе, густой и удушливый как запах дыма. - У тебя раздвоение личности. Отчаянная попытка организма защитить психику от частого надругательства. Дамиан отвёл взгляд , чуть болезненно поморщился. Что то в этой фразе задевало за старые и уже забытые раны. Колыхало воспоминания задвинутые так глубоко что казалось будто этого и не было. Ни кто не заметил заминки, сконцентрированные на Уилле. Ганнибал продолжал: - У тебя эмпатическое расстройство, твои ощущения сокрушают тебя. - Знаю, знаю, знаю. Уилл держался так, будто едва не сорвался- плечи будто держали на себе небо. Вены на руках набухли от напряжения, дыхание рвалось с перебоями, как у существа пойманного в капкан. - Но ты это игнорируешь, это надругательство о котором он говорит. – Дамиан поймал все ещё напуганный взгляд Грэма. Тот замер посреди кабинета. - Вы хотите что бы я завязал? - Джек Кроуфорд давал тебе шанс завязать, почему ты не воспользовался? Дамиан был почти уверен в ответе который получит. - Я спасаю жизни. Тон Ганнибала стал чуть настойчивее. - И это приятно. - Собственно говоря,  да. - А как же твоя жизнь? Уилл вздрогнул, повернул голову словно был не уверен правильно ли расслышал вопрос. – Уилл,  я твой друг. Мне не важны жизни которые ты спасаешь. Мне важна твоя. Очевидно что и Дамиан тут не просто так. Грэм обессилено опустился на кушетку словно разом лишился всех сил. Спрятал лицо в ладонях. - Во время расстройства мы были на месте преступления. Поможет, если Уилл расскажет о нем? Ганнибал утвердительно кивнул, концентрируясь на рассказе. Уилл с трудом поднял голову. - Это был тотемный столб из тел. - В некоторых культурах преступников выставляют на показ, что бы все видели их и стыд что они испытывают. - Нет это не ради стыда, это торжество. Он празднует достижение. - Столкнувшись с достижениями убийцы твой мозг замкнулся и случился провал. На несколько долгих мгновений комната погрузилась в тишину. Уилл опустил взгляд в пол как будто чувствовал вину. Дамиан слышал как заполошно бьется его сердце. - Уилл, ты меня беспокоишь. Ты так сопереживаешь убийцам которых подсовывает тебе Джек Кроуфорд что ради них ты теряешь себя. А если при провале во времени ты поранишься? Или поранишь других? Например Дамиана, он был с тобой три часа которых ты не помнишь. И тут Ганнибал, стоявший ближе к Дамиану, задержал взгляд на нём чуть дольше. Почти невидимо, но ощутимо — его пальцы легко коснулись плеча юноши. Не как предупреждение, не как признание — как знак включенности. Как подтверждение: ты часть этого тоже. Дамиан молчал. Смотрел, как Ганнибал управляет ходом разговора, как плетёт сети. Восхищался. Но вмешался в нужный момент. Его голос — тихий, почти ласковый: — Вряд ли ты хочешь очнуться и увидеть тотем собственной работы. Уилл побледнел, как будто в него ударили. Резко отпрянул назад, словно холод вошёл под кожу. Взгляд метнулся к Дамиану — с испугом. Потом — к Лектеру, как будто ища опоры.   Дамиан,  не просто имя. Он произносил его как пароль в чужую страну. Ганнибал чувствовал, как внутри него что-то напрягалось каждый раз при воспоминании о нем. У Дамиана — свой почерк. Он был, как мазок кисти на холсте, чья рука исчезла до того, как её можно было схватить. В каждом его действии — недосказанность. Неуловимость. Он исчезал до того, как начнёт остывать тело. Ему нужна только кровь, он не бывает с ними дольше необходимого, как не бывает автора рядом с музыкой, когда та звучит сама по себе. Это восхищало. И… тревожило. Ганнибал знал — он мог бы направить это. Не ради морали. А ради формы. Ради совершенства. Он представлял, как Дамиан совершает убийство не в порыве, а в партитуре. По замыслу. Под наблюдением. Его наблюдением. Он дал себе отсрочку. Но в мыслях всё ещё звучал едва уловимый шёпот, что всегда оставался в комнате после Дамиана. Тело нашли в полутёмном зале старого частного музея, который давно перестал принимать посетителей. Всё в этом месте было застывшим, как внутри табакерки, забытой и не нужной: пыль на витринах лежала так ровно, будто сама стала экспонатом, а воздух напоминал вино, пролежавшее слишком долго в запечатанной бутылке. Сквозь витражные окна золотился поздний полуденный свет. Красное стекло отбрасывало на стены узоры, словно кровь сочилась сквозь них, пробуя стены на прочность. Всё было залито этим мягким, вязким свечением, как будто сама смерть захотела быть красивой — из уважения к зрителю. И посреди зала стоял он. Музыкант. Мёртвый. Как фигурка из музыкальной шкатулки. На первый взгляд, тело выглядело как часть коллекции — эстетически выверенное, поставленное на пьедестал из собственной плоти. Спина выгнута дугой, грудная клетка распахнута демонстрируя отсутствие сердца, словно футляр для скрипки, руки подняты — будто обнимают нечто невидимое. В позвоночник были вживлены струны: тонкие, натянутые, сверкающие в свете витражей, как паутина, натянутая между телом и вечностью. Пальцы зафиксированы с пугающей точностью и покрыты золотым лаком, словно последняя подготовка к концерту. Вокруг тела — ничего, кроме тишины и одного длинного, почти невидимого росчерка крови вдоль пола — как штрих дирижёрской палочки. Грудная клетка была вскрыта — не варварски, а с хирургической изощрённостью. Рёбра раздвинуты аккуратно, с уважением. Между ними — не просто кровь, а свет. Он казался застывшим в полёте, как капля янтаря. Это не было жестокое убийство. Это был акт препарированной музыки. На полу, между пятен алого, лежал обрывок нотной бумаги. Пожелтевший, с неровным краем, будто вырван из старого сборника. Всего два такта. Каллиграфически выведенных, с крошечными чернильными точками, словно сам автор дрожал от вдохновения. Мелодия обрывалась. Не завершалась — умирала. — Он же играл… — прошептала Беверли, пристально глядя на застывшее тело. — Кто-то заставил его играть, и он… умер. — Еще одна соната?  — Джек обратился к Уиллу, стоя в глубине зала, где свет уже начинал гаснуть. Голос его прозвучал глухо, как басовая нота. Грэм молчал, сжимая кулаки в карманах. Он чувствует в этой сцене нечто пугающее и прекрасное одновременно. И впервые — не может точно сказать, что чувствует убийца. Потому что этот убийца говорит не с ним.  Это сводит Уилла с ума. Он ощущает: в этом преступлении есть замысел, язык, код — но он не для него. Он чувствует себя исключённым, зрителем, а не участником.  Словно попал в чью то спальню, увидел что то интимное, сокровенное между другими.  И Дамиан молчал. Уилл это замечает. Он видит, как тот стоит чуть в стороне, вслушивается. Вампир не сразу вошёл. Задержался в дверях, будто пытался прочесть воздух. Здесь всё звенело — не слухом, а под кожей. Не лично — эмоционально. Это не было обычное убийство. Это была партитура. Он ощущал это кожей, глазами, дыханием. Тело говорило. Оно звучало. Оно вибрировало — как открытая струна, которая всё ещё резонирует после последнего прикосновения. Он подошёл ближе. Именно в этот момент он понял: убийца не просто убивал. Он писал. Он создавал не сцену — инсталляцию. Не преступление — аргумент. Здесь всё было рассчитано. Даже незавершённость. На нотной бумаге его взгляд задержался дольше всего. Он взял её в перчатку, как будто прикасался к чужому горлу. Эти два такта он не знал, но чувствовал: они были началом. Или концом. Или тем, что должно было быть продолжено. И в тот же вечер, когда они вернулись, когда отчёты были оставлены на столе, когда ФБР разрывалось между двумя громкими делами и пыталось не утонуть в собственных теориях, — он сел за рояль. В закрытой на ночь и  почти не охраняемой музыкальной школе раздался слабый звук музыки. Один свет. Один звук. Он помнил ноты увиденные сегодня всего раз так будто они отпечатались на сетчатке, и пальцы, почти не касаясь, нашли первые звуки. Такт. Второй. Пауза. И потом — он попытался продолжить. Мелодия шла сама. Как будто кто-то направлял его изнутри. Но последняя нота… она не звучала. Она пульсировала. В горле. В венах. В глубокой, жаркой сухости под языком. — Ты хочешь, чтобы я играл с тобой. Он сидел в темноте, один. Но на самом деле — не один. Эта сцена была выстроена для него. Это не было убийство — это было приглашение. Конверт, запечатанный кровью, письмо, написанное на костях и лакированных ногтях. Ганнибал не оставил улик. Но оставил себя. Его почерк был безошибочен: чистота композиции, баланс элементов, жест эстетики — всё выдавало не преступника, а мастера. И Дамиан понял. Это не просто признание. Это передача ремесла. Ганнибал, как будто композитор, начал писать дуэт. Нота за нотой. Убийство за убийством. Он говорил не вслух, а через плоть: Ты пьёшь кровь. А я — вдыхаю её, как вино. Попробуй вдохнуть вместе со мной. И Дамиан ощутил, как его рвёт изнутри. Одна часть его — древняя, голодная, инстинктивная — откликалась на жар. Другая — новая, оформленная, философская — тянулась к красоте. Ганнибал не просто искал союзника. Он лепил его. Шептал: Ты не чудовище. Ты — инструмент. Сыграй.   Ночь в доме Лектера наступала не как время суток — как дыхание. Плавное, невидимое, с легким ароматом чая и старой кожи. Огонь в камине был почти погасшим, оставляя только тёплое дыхание углей, будто сердце чего-то большого, спящего под полом. Ганнибал сидел в кресле, не спал — он редко позволял себе спать в такие ночи. Ночи, когда тишина становилась храмом. Когда всё живое будто замирало перед чем-то большим. Свет лампы обрисовывал его профиль, когда он, сидя в кресле с бокалом вина, закрытыми глазами вслушивался в негромкую музыку Брукнера. Он знал, что он придёт. Это не было ожиданием — скорее, принятием. Как если бы ты оставил дверь храма открытой и не сомневался, что бог, если пожелает, войдёт. И когда он вошёл — это не был стук. Не был шорох. Это было… присутствие. Будто сама ночь выдохнула и из её дыхания соткался силуэт. Из теней, из воздуха, из прозрачного взгляда луны — появился он. Вибрация. Не звук. Не шаги. Что-то иное. Лёгкое затухание пространства. Он открыл глаза. Дамиан стоял у окна. Не вошёл. Просто был там. Как утренний туман — ниоткуда и всюду. Свет от углей обрисовывал его черты как мрамор, живущий во сне: губы, слишком чёткие; скулы, отбрасывающие резкие тени; глаза, которые не отражали свет — они впитывали его. — Ты не спишь, — произнёс он, голосом, который звучал не в воздухе, а будто внутри самого Ганнибала. Лектер не вздрогнул, поднял взгляд. В уголках его губ играла тень признания — не улыбки, нет. Почти поклона. — Сны приходят ко мне наяву, — мягко ответил он. — Иногда в образе людей. Иногда — богов. Дамиан сделал шаг, и паркет не скрипнул. Он будто не касался пола. Дом принял его, как запах дождя — без шума, но необратимо. — А ты ждал? — тихо, почти лукаво. Голос у Дамиана был чужим ночи — он звучал, как эхом прочитанная мысль, как заклинание, не нуждающееся в произнесении. — Я оставил тебе подарок, — ответил Лектер. — Не зная, найдёшь ли ты в нём смысл… или удовольствие. Дамиан прошёлся по комнате, как будто скользил, едва касаясь земли — Ты знаешь, я люблю старые вещи. Особенно если на них отпечатана чья-то последняя нота. Ганнибал встал. Медленно, почти театрально, но без фальши. Они стояли друг напротив друга — не как люди, как зеркала, в которых отражалось нечто другое. — Это был только набросок. Не завершённая форма. — Но с посланием. Ганнибал подошёл ближе, и между ними осталась только тень. Он не прикасался. Но его взгляд был прикосновением. — Я должен был понять, слышишь ли ты. Чувствуешь ли. Не отзовётся ли в тебе не голод, а форма. — А если бы я не услышал? — прошептал Дамиан. — Тогда ты бы остался охотником. А мне не нужен зверь. Мне нужен… партнёр. Молчание.Пламя дрогнуло в камине, будто от холодного дыхания. Дамиан не мигал. Он смотрел в Ганнибала, как в древний символ, расшифровку которого знал только он. — Я подумал, что тебе следует попробовать выразить себя. Не только в дыхании, но и в действии. — Ганнибал говорил, как будто учил игре на инструменте. — Я не просил, — сказал он тихо. — Я не дал, — отозвался Ганнибал. — Я посвятил. На секунду — только на одну — в его голосе промелькнула  смесь вожделения, восхищения и нечто гораздо более редкого для него: трепета. Он видел в Дамиане существо, сравнимое с собой — но иное по природе. Не просто убийцу, не просто эстетического гурмана — а существо из мифа, воплощение поэзии смерти. Ганнибал влюблён в эту инаковость. Не в «монстра» — а в форму существования, которую он интуитивно считал невозможной, но теперь может почти… потрогать. И хочет быть признанным ею. — Ты не боишься меня? — Я боюсь быть не интересным тебе, — ответил Ганнибал. И это было не игрой. Он наслаждается присутствием, тонкой игрой власти, напряжением которое колышется, как вино в хрустале. И тогда Дамиан сделал то, что не делал прежде: подошёл к креслу Ганнибала и сел рядом, не как гость, не как враг. Как равный. Как наследник. Как собрат.  Он смотрел на Ганнибала и не видел перед собой просто человека. Существо достойное быть рядом, вести в танце хотя бы часть от его вечности, не просто поклонника, а равного. Или хотя бы — нужного. Стало трудно дышать. Пространство между ними сжалось. — Дом твой, — произнёс Лектер. — И ты можешь приходить без приглашения.   Поздний вечер. После сцены в музее у Уилла остался привкус стали на языке и ощущение, будто он стал лишним в чужом диалоге. Не то чтобы ему не сказали — скорее, сказали не ему. Всё, что он видел, всё, что чувствовал в зале среди витражей, было чужой перепиской. Тайной. Интимной. Между другими. Он пошёл к Дамиану. Не сразу. Сначала кружил по улицам, будто проверял, не спадёт ли с него это ощущение, но оно держалось. Как музыка, не прозвучавшая до конца. У него были ключи, Дамиан оставил их у него -сам он редко ими пользовался, все чаще оставался у Уилла. Дом Дамиана был пуст. Минимальное количество вещей, и та самая пустота присущая не жилым помещениям. Дом без души. Без присутствия. Только лёгкий след на прикроватной тумбе — анатомический атлас, древний, кожаный. Тяжёлый, будто в нём хранили не знания, а кости. XIV век, по виду. Тёмные страницы, будто пропитанные временем и чем-то ещё. Гравюры. Неестественные. Почти демонические. Человеческое тело, раскроенное, вывернутое наизнанку. Или… не совсем человеческое? Уилл коснулся обложки. Холодная. Как камень. Как кожа мертвеца. Человеческое тело, сведённое к схемам, к анатомическим слоям. Но что-то было… странно. Пропорции. Углы. Глаза на рисунках были… живыми.  Он пролистнул пару страниц — на одной изображение фигуры без зрачков, с крыльями и вытянутыми зубами. Гравюра называлась «Corpus Novum.» Новое тело. Он не стал забирать книгу. Только запомнил. Название. Стиль. Оттенок. Грэм вышел на улицу запирая за собой дверь чужого дома принесшего только больше вопросов. А потом — оказался у Ганнибала. Сам не помнил, как. Почти по привычке. Почти из нужды. Он не искал разговора — он искал присутствия. Привычные причины — «поговорить», «успокоить», «выяснить, что тревожит». Всё это было не больше чем предлог. Или не меньше. Лектер открыл для него свой дом, как делал это всегда.  Он вышел в другую комнату — за вином или, быть может, просто дать Уиллу время оглядеться. Он всегда это делал — предоставлял пространство. Как будто ловушка лучше срабатывает, если жертва сама входит внутрь. Уилл остался один. Он не хотел рыскать. Честно не хотел. Но на столике, чёрная коробка. Бархат, серебряные буквы. Слишком красивая, чтобы пройти мимо. И на Грэма накатывало слишком знакомое чувство,  будто нашёл недостающий кусочек от пазла. Saligia. Он приоткрыл крышку. Внутри — скальпель. Идеально сбалансированный, тонкий, как язык змея. Гравировка сияла при свете лампы, была изящной, резкой. Он почти услышал звук металла, скользящего по коже. Почти почувствовал, как это лезвие находит пульс. Уилл едва коснулся рукояти. И ощутил странное — будто вторгся. Он знал, кому предназначен этот дар. Знал, от кого. Теперь и та книга имела значение, все было связано. Уилл выдохнул медленно. Слово казалось знакомым, и всё же… чуждым. Он прошептал его, пробуя на вкус: — Са-ли-ги-а… И тут же вспомнил. Теологический факультет, один из редких выборных курсов в колледже. Superbia, Invidia, Luxuria, Avaritia, Gula, Ira, Acedia. Семь смертных грехов. Первые буквы на латинском. SALIGIA. Он не знал, что именно заставило его так остро напрячься. Может, то, с какой любовью был подобран шрифт. Может, само лезвие — хрупкое, как намёк. Может, чувство, будто он нашёл чью-то переписку. Тайную, интимную. Он закрыл коробку. Но было поздно. Ганнибал стоял в дверях. — Надеюсь, ты не порезался, — мягко произнёс он. Уилл обернулся. На мгновение он выглядел уязвлённым. Пойманным. Но потом выпрямился и спокойно кивнул на свою находку. — Кажется, вы с Дамианом обменялись подарками. Лектер спокойно разливал вино по бокалам и протягивая одно Уиллу. — Да. Он умеет быть очень точным в своих жестах. — В голосе Лектера слышится лёгкая улыбка. — И ты ведь знаешь, как я ценю точность. Уилл медленно кивнул. Он не мог объяснить, что именно его задело. Это гложело его, то как Дамиан так легко играет с Ганнибалом, с ним самим, и при этом сам как будто не может разобраться чего хочет. — Хороший вкус, — сухо заметил он. — Вкус — это искусство. А искусство требует признания. Ты ведь согласен? Грэм попробовал вино, красное, как росчерки крови на последнем месте убийства, терпкое, как все те чувства что он пытался заглушить. Эти дары — они были как обмен кольцами. Без слов. Без клятв. И всё же — клятвы. Он вдруг понял, что чувствует. Ревность. Не только за Дамиана. И не только за Ганнибала. Он чувствовал, что между ними существует нечто такое, что обходит его стороной. Слишком изощрённое. Слишком личное. Слишком интимное. Уилл не спал всю ночь, даже вернувшись домой и обнаружив что он снова одинок в своей тишине. А на следующий день, под утро, Дамиан вернулся к себе в дом обнаружил у себя под дверью пакет. Завёрнут небрежно. Внутри — старая охотничья фляга. Потёртая, металлическая. Когда-то лежала в багажнике Уилла. Иногда он брал её на рыбалку. Теперь она была полна. Кровь. Свежая Человеческая. И записка: «Я не знаю, что принято дарить вампиру.» — W. Сухо. Грубо. Почти неуместно. Но искренне. Без украшений. Как сам Грэм. Дамиан улыбнулся. Почти с нежностью. Почти с болью. Потому что теперь все трое — подарили друг другу нечто, чего нельзя отозвать.