Исход утраченной целостности

Каждый день был похож на другой.  Холодные, тусклые стены издавали запах сырости, совершенно не прогретые хоть каким-то теплом. Гнилые доски, на которых было что-то маленькое, сжимающееся так, будто хотело занимать тут как можно меньше места. В заплесневелом углу стояли бутылки. Их было немного, но они были разнообразными: стеклянные от алкоголя, и обычные пластиковые. Мальчик часто крал у своей матери бутылки из-под спиртного, иногда собирал с улицы, дабы сдать потом и получить мизерные копейки. Маленький ребёнок дрожал от холода, укрываясь потёртым пледом. Вчера он нашёл какой-то небольшой матрас рядом с контейнерами для мусора, и теперь этот холод уже не был таким невыносимым, но всё ещё проникал в кожу, как ледяные иглы, заставляя его сжиматься от боли. Руки и ноги слишком быстро затекали, настолько, что ему приходилось бить и растирать своё тело до синяков. Мальчик уже знал, что ему нужно вставать. Он не помнил, когда последний раз поднимался не из-за необходимости, а просто, потому что хотел. Тело было будто чужим, каждое движение давалось с усилием, но он заставил его подчиниться. Ведь он не мог быть обычным ребёнком. Он не мог капризничать, не мог желать чего-то большего, чем выжить и, желательно, не чувствовать такого голода, который скручивал живот. Хотя, на самом деле, он почти никогда не чувствовал насыщения. Его насыщением становился тот же отвратительный голод, что сжигал органы изнутри. Тонкая боль проникала не только в тело, но и в душу, оставляя мерзкое ощущение всепоглощающей пустоты. Не было желания больше, чем заполнить это нечто внутри себя. Иван не знал, когда сможет поесть в следующий раз. Голова с трудом откликнулось на тревожные мысли. Маленькое, худое тельце поднялось и присело на край матраса. Чёрный, совсем не детский взгляд обводил глазами комнату. В этом взгляде не было ни удивления, ни ожидания — только привычная, тяжёлая апатия.  Он аккуратно поднялся, слегка пошатнулся, но удержался на ногах и подошёл к миске с застоявшейся водой. Мальчик резко облил личико ею, вынуждая себя поскорее проснутся и начать новый, невыносимый день. Вода обожгла холодом, но это хоть немного прояснило мысли. Он не мог позволить себе быть медлительным. Обтеревши лицо руками, он обвёл взглядом бутылки. Их было слишком мало, чтобы сдавать, Ивану нужно найти ещё такое же количество.  Живот громко заурчал. Это и была его мотивация подниматься по лестнице, выходя из своего укрытия — подвала.  На улице было слишком светло. Ребёнок сощурил глаза, пытаясь привыкнуть к дневному свету. В его укрытии почти нету освещения, лишь одна жалкая лампочка, и та скоро перестанет работать. Точно так же, как и перестало хоть как-то греть уже два месяца, ведь за счета никто и не думал платить.  Иван засунул руки в карманы осенней курточки, которая явно была на пару размеров больше его тела. Тем не менее, ему невероятно повезло найти эту вещь и взять совершенно безвозмездно. Иван поднял голову и окинул взглядом улицу. Вдоль тротуара тянулись грязные лужи, в которых отражались тусклые лучи солнца, пробивающиеся сквозь облака. Как странно, мир продолжает двигаться, даже когда для него все вокруг кажется замороженным и не живым. В его мире не было ничего, кроме холода, одиночества и стремительного ощущения, что время уходит куда-то в пустошь. Но вот эта старая, потрепанная куртка была хотя бы маленьким утешением — хоть что-то, что согревает, хоть как-то помогает не сдаться. Иван хоть и направлялся искать бутылки, по дороге всё же обдумывал и кражу. Он не часто таким промышлял, но сейчас всё действительно было крайне плохо. Особенно размышлять не приходилось. Мальчик решил пойти в парк: рядом с ним всегда стояли большие мусорные баки. Правда, он редко рылся в них, но люди постоянно что-то оставляли после себя. А ещё… часто оставляли свои вещи без присмотра, что было на руку маленькому безобидному ребёнку. Он не любил это дело, но на самом деле не ощущал как такового сожаления. Если бы не крал, уже давно умер бы. На мать надеятся не стоило, она была заядлым алкоголиком и спускала деньги лишь на спиртное и скудную еду. Эта женщина почти никогда не заботилась о своём сыне, поэтому даже когда тот постепенно начал выходить всё больше и больше на улицу, а потом и вовсе ушёл из дома, ей было практически безразлично. Скорее всего, даже обрадовалась, что лишний голодный рот покинул её дом.  На самом деле единственный плюс сосуществования с этой женщиной под одной крышей это, пожалуй, её дом. Там хотя бы было не так холодно, хоть и  совершенно не безопасно. Возможно, когда-то это место было полно счастья и чужого радостного смеха, но Иван точно не застал этого момента. Тем не менее, она иногда приходила к своему сыну, подкармливая его или, реже, оставляла какие-то полезные вещи возле порога заброшенного подвала. Иногда, могла появиться дважды в неделю с такими «подарками», а иногда месяцами не показывалась, тогда Иван почти каждый раз был готов мысленно хоронить её. Когда он спрашивал, женщина либо делала вид, либо действительно не помнила, что принесла для него хоть что-то. Это было тяжело, но привычно. Он привык к тому, что её внимание было как вспышка: внезапное и быстро исчезающее без следа. Иван почти не помнил того времени, когда жил с ней. Иногда лишь мимолётные боли и страхи, из которых не вырисовывалась никакая чёткая картина, проскальзывали в его памяти. Воспоминания были покрыты мутной пеленой, оставляя лишь остаточные чувства — боль, голод, страх. И то, что на самом деле был не дома, а в клетке, где он пытался выжить, постоянно ожидая, что наступит момент, когда она снова выйдет из себя. Ожоги на руках, тоже было свидетельством его нестабильного детства. Но сам он действительно не мог вспомнить тех дней в деталях. Воспоминания были как сломанные зеркала — яркие и болезненные, но без формы, чтобы увидеть, что в них отражалось. Наверняка, эту привычку мальчик перенял от матери, но он часто вредил себе, ощущая в этом странное освобождение. Особенно часто Иван оставлял ожоги на своём теле. Он чувствовал, как пламя проникает в кожу, как каждая клеточка тела умирает вместе с его переживаниями, оставляя после себя лишь освобождающую боль. В эти моменты ему не нужно было думать, где найти еду, как спрятаться от мира, как пережить ещё один день. Боль вытирала всё это, заменяя его живым ощущением существования. Не так сильно ощущалась эта мерзкая пустота внутри, не было слышно урчания живота. Лишь жгучее тепло, стекающее по рукам, и пленительное облегчение, наконец, возврат к самому себе. Иван не сожалел. Не было сожаления, потому что никто бы не позаботился о нём, не научил бы, как правильно. Не было бы рядом никого, чтобы спросить, почему болит. Если бы он и пытался получить ответ на вопрос: Кому не безразлична его судьба? — так и не нашёл бы, ведь в этой жизни никогда и не было надежды на чью-то заботу. Никогда не было стабильности, не было понимания, не было тех, кто был бы рядом в самые тёмные моменты. Он плохо умел говорить, не знал, как заводить друзей, и даже не мог улыбнуться. Ребёнок, который умел приносить лишь боль. Как он мог быть с кем-то рядом, не навредив этому человеку? Как мог нравиться кому-то, если с самого рождение в нём нет ничего, кроме боли и пустоты? В мире, где не было даже простого человеческого тепла, боль была тем, что он мог контролировать. Это была его единственная собственность, единственное чувство, которое никогда не предавало. Она была как доказательство существования. Он не невидимый, он чувствует. Его тело существует, и ему тоже больно, как всем остальным людям. Мальчик брёл вперёд, не обращая внимания на трещины в асфальте, серые стены домов, редких прохожих. Ноги двигались сами собой, а воздух вокруг был холодным и колючим. Воздух наполнился запахом влажной земли и чего-то почти осеннего, но уже немного затхлого. Ветки деревьев качались под ветром, а на земле, среди неубранных пожухлых листьев, не было ни следов жизни, ни следов заботы. Он остановился, прячась в тени дерева, стараясь не привлекать ничьего внимания. Пусть знал, что никто не будет спрашивать, в такие моменты ощущение того, что его не замечают, приносило странное облегчение. Пусть он и ненавидел это чувство. Сейчас, в этом было что-то успокаивающее — исчезали хотя бы эти лишние страхи. Мальчик сел на скамейку, не торопясь осмотривать людей, которые были рядом. Раны на теле всё ещё ныли, но эта боль теперь казалась далёкой и несущественной, фон, с которым он давно научился жить. Он знал, где люди часто оставляют бутылки или теряют мелочь. Это было почти ритуалом: поиск того, что кто-то выбросил, что может помочь продержаться ещё немного. Несколько пустых банок валялись возле урны. Мало, но для него этого хватило. Добавить ещё немного в свой запас, хоть на несколько дней не думать о пустом желудке.  Он не размышлял о чём-то большем. Только о том, как бы раздобыть несколько монет или вещей, чтобы не потерять хотя бы маленькую иллюзию контроля над своей жизнью. Иван уже почти дотронулся до бутылок, когда вдруг услышал быстрые, лёгкие шаги и… лай. Кто-то мчался прямо в его сторону. Испугавшись, он резко обернулся. Ребёнок был немного старше Ивана, но явно выглядел куда более благополучно: слишком чистые и красивые вещи. Ветер перебирал его светлые волосы, заставляя их беспокойно трепаться. Лицо было бледным, с синеватым оттенком, будто ему не хватало воздуха. Он бежал прерывисто, задыхаясь, и казалось, вот-вот зароется носом в асфальт. Несмотря на тяжёлое дыхание, ребёнок продолжал бежать, пока за ним азартно не неслись две дворовые собаки, громко лая. Что-то в этом мальчике сразу зацепило Ивана. Может, это был испуг, который он знал слишком хорошо. Или странная синюшность на губах или, может быть, это было нечто большее — схожесть, эта маленькая болезненная уязвимость, как у него самого.  Иван чувствовал, как сердце забилось быстро, без контроля. Мысль, что это не его дело, не покидала его голову ни на секунду. Какая ему разница, бежит ли этот мальчишка от собак или за ним гонится целый волк? Он не герой и никто не ждёт от него подвигов. Когда он даже не мог управиться с собственной жизнью, какое право имел вмешиваться в чужую? Его никто не учил, но он и сам прекрасно понимал что живёт не в сказке. Никто не должен тебе ничего, даже за искреннюю помощь. Всё, к чему он прикасался, всегда превращалось в боль или в беду. И теперь, возможно, это будет так же — если вмешается, если попытается помочь этому мальчику. Он, наверное, был сыночком какого-то важного человека, и его родители, возможно, уже в панике его ищут. А Иван? У него не было никого, кто бы волновался о нём. Никто не заметил бы, если бы с ним что-то случилось. Все эти мысли обрушивались на него, но в то же время… Он не хотел оставаться безучастным. Этот ребёнок, скорее всего, был чьим-то счастьем, чьей-то радостью… Он был невероятно красивым, ухоженным, совсем не похожим на тех, кто бродит по улицам.  Однако он был здесь, один, с испуганными глазами, слабый и потерянный, словно из другого мира. Всё вокруг Ивана казалось неважным, кроме этого ощущения, что он не должен быть здесь. Он должен быть где-то в другом месте, где его ждут, где ему безопасно. Брюнет глубоко вдохнул, чувствуя, как его собственная душа надрывается, словно готовая впустить то, что раньше всеми силами опасалась. Но что, если он ошибается? Что, если он не тот, кто должен помочь? И что, если это снова будет его ошибка? Значит, это будет его последняя ошибка. Больше не думал — просто поддался инстинкту, как в первый раз, когда отчаяние заглушило всё, кроме одного: нужно действовать. Он поднял с земли камешек, крепко сжал его в руке и, вложив всю силу, метнул в одну из собак. Иван кинулся к мальчику навстречу, ухватил его за рукав белой куртки и увлёк в сторону. Собаки отвлеклись на брошенный камень, и этого оказалось достаточно, чтобы сбежать. Они проскользнули в кусты, прячась от недоумевающих псов.  Иван тяжело дышал, чувствуя, как его сердце бешено колотится от страха. Он заметил, что ребёнок тоже дышит с трудом, но понял, что это не просто страх. Его лицо и губы побледнели ещё больше, а грудь вздымалась с таким трудом, будто для этого мальчика было мало воздуха вокруг. Блондин обернулся к Ивану, взгляд его был полон недоумения. Хватаясь за свою грудь, он ели как промолвил:  — Что ты… Тёмноволосый не дал договорить. Быстро схватил его за руку и потянул вглубь парка, ища безопасное место, но блондин дернулся, словно даже в пелене своего состояния ощутил чуждость этого контакта. Его взгляд был полон сомнений, и на мгновение он замер, не решаясь идти за незнакомцем. Сомнение в глазах, а в теле напряжение, как будто он был готов вырваться в любой момент. Он не доверял Ивану, но и не видел другого пути.  Всё его тело говорило о сопротивлении, но он не мог позволить себе полностью остановиться, ведь угроза была слишком велика, на улице всё ещё было слишком опасно. Псы по-прежнему лаяли где-то неподалёку. Его взгляд снова коснулся сосредоточенного Ивана. Он всё равно ощущал в нём некую угрозу, даже несмотря на то, что тот сейчас был его единственным шансом на спасение. Брюнет игнорировал поведение блондина, понимая, что бросать его уже поздно. Наконец он увидел уже знакомую заброшенную беседку неподалёку и направил их к ней. Мальчик почти тащил блондина на себе.  Когда они скрылись внутри, задыхающийся ребёнок почти грохнулся на землю, хватаясь за тяжело вздымающуюся грудь. Иван крайне удивился и поспешил посадить его на скамейку внутри беседки. Тёмноволосый припадочно размышлял что ему делать, в голове пронеслись размытые воспоминания о подобных случаях. Память возвращала несколько моментов, когда он видел человека, страдающего от приступов. Он точно видел такую картину раньше — когда кто-то, кого он знал, так же задыхался, цепляясь за воздух, словно каждый вдох был борьбой за жизнь. Черные волосы, спутанные и длинные, стойкий запах алкоголя, знакомый до боли. Иван подхватил блондина и начал аккуратно расстёгивать его куртку, пытаясь облегчить ему дыхание. Но тот резко вырвал руку, едва не ударив Ивана. Его пальцы сжались в кулак, и он попытался оттолкнуть мальчика. Боль в груди не позволяла ему полностью контролировать движения, но страх и недоверие заставляли действовать на автомате. — Не прикасайся! — прохрипел он, всё ещё изо всех сил пытаясь переварить воздух. Иван выдохнул, его взгляд застыл на золотых глазах, полных ужаса и недоверия. Брюнет привык к подобному отношению к себе, но сейчас это было крайне не кстати. Он не знал, как нужно успокоить мальчика, как заставить его довериться. Ему оставалось лишь осторожно накрыть чужую ручку своей, будто показывая, что ему не нужно ничего, кроме того, чтобы помочь. Для этого ребёнка было неизвестно что скрывалось за его прошлыми действиями. Зачем его пытаются раздеть?  Этот жест, на удивление, сработал. Мальчик ослабил хватку на чужом запястье, и Иван смог продолжить начатое. Он уже раньше делал такие вещи — когда сам чувствовал боль, просто выживал, а теперь нужно помочь выжить другому. Главное, чтобы всё получилось. — Не двигайся, — сказал Иван, шарясь в карманах чужой куртки. Блондинистый парень схватил его за запястье и, глядя со страхом, прошептал: — П-пожалуйста… — слёзно произнёс он, изо всех сил стараясь дышать, но воздух не задерживался в его лёгких. Он направил чужую руку к своей сумке на боку, которую Иван даже не заметил. Маленький ингалятор лежал прямо на её поверхности. Он не растерялся, быстро вытащил его и снял крышечку. Мальчик этот едва мог поддерживать сознательное состояние, его дыхание становилось всё более слабым.  — Держись, — подумал Иван, осторожно прикладывая ингалятор к чужим губам.  Пусть он знал, что должен делать, всё равно боялся навредить на вид, невероятно хрупкому мальчику. Ребёнок слабо прикоснулся к ингалятору, не в силах взять его сам. Его пальцы, дрожащие от слабости и паники, еле касались устройства. Иван, чувствуя это, аккуратно распылил лекарство в его лёгкие. Он придерживал его за затылок, стараясь не касаться мягких волос. Тёмноволосый терпеливо ждал, пока он наконец начнёт дышать глубже. Блондин же, продолжал напряжённо смотреть на него, его дыхание было прерывистым, а в глазах проскальзывал мимолётный страх, он всё ещё сомневался. Но вместо того, чтобы оттолкнуть Ивана или вырваться, мальчик не делал ничего, кроме как терпеливо ожидая, пока воздух, наконец, начнёт поступать в его лёгкие. Иван не спешил, давая время на то, чтобы лекарство подействовало, и чувствовал, как сопротивление ребёнка постепенно ослабевает. Через несколько десятков секунд чужое дыхание стало менее рваным. Иван, не отрываясь, смотрел на него, пытаясь понять, улучшилось ли состояние. Краски потихоньку приливали к лицу, щёки блондина чуть порозовели. Когда он вернул контроль над собственным состоянием, золотые, бездонные глаза посмотрели на того внимательно. Ивану почему-то стало неловко, будто он действительно сделал что-то плохое.  — Ты… — Иван начал говорить, но остановился. Он не понимал что должен спросить. Вопросы не приходили в голову, только что-то простое. — Ты в порядке?  Ребёнок не сразу ответил. Он будто удивился, что первым вопросом был именно этот, но всё же слабым кивком подтвердил, что стало легче. Его лицо становилось всё более ясным, хотя глаза по-прежнему оставались тусклыми. Мальчик следил за каждым его действием, пытаясь не упустить ничего из виду. Он будто боялся что его слабостью воспользуются, хотя ему только что помогли с приступом. Взгляд чуть смягчился с этим осознанием.  — Кто ты? — спросил блондин, будто давая тому шанс, но голос всё же оставался хриплым и настороженным. Иван застопорился. Он ужасно плохо умел говорить и сейчас стоял как истукан, хлопая своими длинными, чёрными ресницами. Он лихорадочно думал что ответить, но этот вопрос действительно был не из простых. Кто он? Бездомный? Карманник? Но ведь так нельзя ответить. Почему-то Ивану не хотелось чтобы этот болезненный ребёнок ещё больше сторонился его. В голову пришло только одно слово, будто оправдывая себя, он сказал:  — Помог, — он кивнул, стоя рядом, но не слишком близко, давая мальчику ощутить контроль над ситуацией.  Он не сразу отреагировал. Ребёнок оглядывал Ивана с ног до головы, затем заметил ингалятор в его руках, и всё ещё подозрительно покачал головой.  — Почему ты? Почему помог мне? — Спросил мальчик, будто проверяя, нет ли скрытых мотивов.  Тот лишь опустил глаза, будто сам пытался понять.  — Почему помог? — пронеслось в голове.  Он не мог найти ни одной логической причины своему поступку. Если он вор, то почему даже не посмотрел на вещи в сумке мальчика? Почему не забрал у него, эту красивую, тёплую куртку которая так понравилась? Он ведь практически бездомный, никогда не сможет позволить себе ничего подобного. Но тут будто снег на голову, на него сваливается этот болезненный мальчишка, как удобно. И, казалось бы, не глупый Иван даже не подумал о собственной выгоде в сложившейся ситуации. Тёмноволосый нахмурил брови.  Он пытался вспомнить свои первые мысли когда увидел чужой ужас застывший на лице. Что именно он ощутил, когда увидел растрёпанные светлые волосы, потерянные золотые глаза и синие губы, приоткрытые от страха. Что-то мягко сжалось внутри груди, тепло разлилось по плечам и горлу, в солнечном сплетении слабая дрожь. Не то мерзкая, не то приятная.  Иван ощутил в нём что-то отдалённо родное, будто смотрел в зеркало.  Понимание.  Испуг в глазах, сжатые пальцы, напряжённое дыхание. Этот ребёнок выглядел так, будто мир вокруг слишком опасный, будто он привык ждать удара и заранее готовился к нему. Иван знал это выражение. Он сам слишком долго жил с ним.  Даже осознав, какие чувства двигали им за этим поступком, он так и не смог найти слов, чтобы их выразить. Он открывал и закрывал рот несколько раз, прежде чем решился сказать:  — Захотелось, — это было единственное слово в его скудном словарном запасе, которое хоть отдалённо напоминало то, что он хотел сказать.  После минуты паузы, Иван добавил, наконец составляя какое-никакое предложение. — Тебе… было страшно, — тёмноволосый как-то по особенному взглянул в медовые глаза. Он добавил ещё два слова, которые знал слишком хорошо. — Больно. Один. Иван смотрел так, будто спрашивал, но ответ на самом деле знал. Его лицо выглядело глупым, ведь он не умел правильно выражать эмоции, но блондин так удивился словам ребёнка напротив себя… Взгляд его метался по чужому лицу, как будто тот действительно только что сорвал что-то очень важное, что он прятал очень долго.  Почему-то мальчик сжал кулаки, зарываясь носом в свой огромный шарф.  — Я не такой, как ты, — в этих словах, скрывалось гораздо больше, чем тёмноволосый мог понять.  Иван будто оступился. Конечно этот красивый ребёнок не может быть таким же, как он. Хоть тот и не говорил, блондин сам понял почему этот беспризорник понимает его. В чёрных глазах читалась та же бездна, что и в душе. Точно такая же, как и у него.  — Нет… но… я знаю.  Он замолкает. Что-то в этих словах звучит слишком знакомо, слишком правдиво, чтобы просто отмахнуться. Глаза Ивана выглядят так, будто он понимает больше, чем может сказать, и блондину хотелось верить что это не иллюзия.  Он опустил голову, разглядывая грязную, местами потёртую обувь брюнета. Он снова промолвил ели слышно:  — Почему? Простой вопрос снова поставил в тупик. Иван держал в руках чужой ингалятор, теребя его в пальцах. Он поднял глаза на мальчика. — Потому что ты — не воздух.  — Что? — спросил мальчик, будто не веря своим ушам.  Иван понимал, что, возможно, выразился не совсем корректно. Он медленно подошёл к другому, протягивая ингалятор к чужим рукам.  — Я один… Люди… проходят сквозь. Но ты… — промолвил он, подбирая слово, — живой.  Блондин впервые посмотрел на ребёнка перед собой. Возможно, он выглядел пугающе, но слова, что звучали из его рта, были настолько искренними и сильными, что блондин не смог оторвать от него взгляда. Взгляд опустился на маленькие руки мальчика, протягивающие ему лекарство. Они выглядели слабыми и замерзшими, и хоть на них натянута кофта, это никак не скрывало многочисленные царапины и ожоги. Медленно забрав свой ингалятор с чужих рук, он отложил его в сторону. Не отдавая себе отчёта, он снял белоснежную перчатку и взял руку мальчика в свою, словно хотел убедиться, что тот настоящий. Осторожно провёл пальцами по его ожогам, пытаясь унять боль одним прикосновением. Иван замер. Он никогда не знал этой нежности. Не понимал, что тот делает, но касание не причиняло боли, и потому он не отдёрнул ладонь. Лишь наблюдал, как тёплые пальцы осторожно гладят его шершавую кожу, будто пытался сказать что-то без слов.  — Лука. А ты? — произносит мальчик едва слышно.  Иван вздрагивает. Луке однозначно подходит это имя, такое же элегантно-нежное, каким и был он сам. — Иван.  Лука кивнул, не отводя глаз. Он потянул мальчика за руку, присаживая рядом с собой.    — Больно? — не поднимая глаз задал этот вопрос.  Иван сначала не понял о чём речь. О руках? Или о чём-то глубже?  — Нет.  Лука чуть нахмурился, словно не поверил. Его мягкие пальцы задержались на самой глубокой царапине, мягко оглаживая её.  — Ты это… сам? — блондин внимательно посмотрел на мальчика, будто пытался вывернуть чужое нутро наизнанку. Взгляд ничего не выражал, но Лука ощущал, что тот сейчас в приподнятом настроении. Иван снова заглянул своими тёмными, мрачными глазами в медовые, они выражали больше интереса, чем сожаления.  Мальчик кивнул, блондин поджал губы.  Лука медленно отпустил его руку и аккуратно надел перчатку, снова и снова поправляя её, хотя она уже сидела идеально. Будто пытаясь отвлечься, будто сдерживая какой-то порыв внутри.  Этот момент, короткий, почти незаметный, оставил после себя вопросы для обоих.  Ивану снова стало холодно без этого прикосновения, он ужасно хотел чтобы Лука снова обвил его пальцы своими. Сжался с осознанием, не понимая почему его руки хотят запомнить тепло чужой ладони. Поёжившись, по привычке обхватил себя руками, будто утешая. А что, если он больше не захочет жить так, как жил до этого? Не найдёт смысла существования без этого тепла, пусть и мимолётного. Станет зависимым, точно как его мать. Иван боялся этого больше всего.  Холодный декабрьский ветер подул сильнее, ребёнок обвил себя руками ещё крепче.  Лука, наблюдавший за ним всё это время, практически не раздумывая, снял с себя шарф и подсел к мальчику поближе. Иван наблюдал за ним, не понимая, что происходит. Зачем он снял шарф? Разве не будет холодно? Почему подсел так близко? Лука медленно приподнял руки и, не спеша, медленно обвил свой шарф вокруг шеи мальчика, проверяя не осталось ли неприкрытых участков кожи. Иван смотрел на него недоумевая. Потресканные губы смешно изогнулись в удивлении, но Лука лишь улыбнулся. Так мягко, так искренне, что мир, казалось, остановился.  Сейчас перед ним сидел не человек, не ребёнок, болеющим заболеваниями, названия которых он не знал. В этот миг Лука был светом среди тьмы, ангелом, сошедшим на землю. Тёплые медовые глаза больше не скрывались за холодностью или подозрением. Они сияли — как солнце, как звёзды в зимнем небе освещая путь Ивану. Пальцы, на мгновение, задержались на краю шарфа, едва коснувшись его кожи. Иван вздрогнул, но не отодвинулся. Наоборот, он почти жаждал этого прикосновения, как тянулись бы к огню, после долгого холода.  Мальчик не двигался. Ветер бил в спину, холод пробирался под одежду, но он чувствовал только странное, будоражащее тепло в груди. Шарф на его шее был ещё тёплым, пропитанный чужим дыханием, чужим запахом. Оно мягко обвивало его шею, пропитывалось в кожу, в лёгкие, в самые глубины замёрзшей души.  Чужие, мягкие волосы покачивались на ветру, солнце выборочными лучами падало на него, создавая ощущение, будто Лука светится. И светит он сейчас для Ивана, просвещая его мрачную, ранее одинокую дорогу. Делая этот путь менее невыносимым, даже радостным, ведь теперь Иван мог видеть.  Не смотреть, а видеть.  И он видел перед собой искреннюю улыбку Луки и взор его нежных глаз, немного покрасневшие щёки, наверняка такие же мягкие, как и волосы. Наконец смог увидеть его неловкую заботу и ласку, которой он одарил Ивана только что, даже не подозревая, как это важно для него.  Иван никогда не видел такое выражение лица. Никогда не чувствовал подобного. И даже если захочет, никогда не сможет забыть, потому что эта мягкая улыбка, эта теплота с которой завязывали шарф на его шее, болезненные руки, которые гладили его ожоги. Это всё принадлежало ему одному.  Блондин убрал ладони, но не торопился отодвигаться, не нарушал этот хрупкий момент. Он заглядывал в лицо Ивана, с интересом наблюдая как его эмоции меняются. Лука был таким… нереальным. Разве он мог быть настоящим? Но сейчас, в этот момент, это тепло, эти прикосновения, были реальнее всего, что он знал. Где-то вдалеке послышались чьи-то тревожные голоса.  Иван сжался с осознанием: Лука совершенно не торопится. Он не переживал о том, что его не найдут, а просто сидел с ним, не думая о последствиях. Это насторожило мальчика. Он взглянул на Луку и серьёзно спросил: — Лука… твои родители…  Улыбка тут же потухла, мальчик отвёл взгляд.  Блондин снова улыбнулся, но теперь уже натянуто. Он хотел что-то сказать в своё оправдание, хотел поговорить, посидеть с этим странным Иваном ещё немного, но из глубины парка, женские крики прозвучали громче:  — Лука! Лука, пожалуйста выходи, не прячься!  Оба мальчика вздрогнули и посмотрели друг на друга. Взгляд Ивана был таким расстроенным и потерянным, будто он прощался с частью собственной души. Он не хотел терять Луку. Блондин обернулся, почти затравленно взглянув в сторону леса. Он тоже не хотел возвращаться, но у него не было выбора. Его жизнь зависела от лечения, а лечение — от отца. Он только что нашёл своего человека, который способен его понять. Лука не хотел терять Ивана. Блондин замер когда увидел выражение лица мальчика. Иван впервые попробовал улыбнуться. Он оставался немного грустным, но в улыбке было нечто искреннее, даже детское. Лука заметил маленький, кривой клык, мелькнувший на его губах, и это заставило его сердце сжаться. Мальчику захотелось что-то сделать для него, он был переполнен отчаянием. Уже завтра его семья должна была переехать в другой город. Кто знает, может ли их связь оборваться навсегда? Одна только мысль об этом наполнила Луку странной горечью. Лука поспешно наклонился и обвил его спину руками, прижимая к себе, будто боялся, что эта едва возникшая связь может исчезнуть. — Я не знаю, когда мы встретимся снова, но я хочу верить в то, что это не последний раз. — Лука сдерживал себя, но голос всё равно чуть дрожал.  Они были знакомы меньше часа, но за это короткое время между ними возникло такое родство, которое невозможно объяснить словами. Это была не просто поддержка — это было что-то большее, что-то невидимое, но настоящее, что связывало их, как будто они знали друг друга всю жизнь. Взаимная тревога и забота, так точно переплетающаяся друг с другом, была не от кого-то извне, а от них самих. Как две души, случайно встретившиеся на перекрёстке жизней.  Иван не понимал что делает Лука, но ему тоже хотелось обвить его руками и быть как можно ближе. Мальчик вдохнул чужой запах и сжал его курточку, не желая отпускать. Всего пару мгновений и крик женщины звучал ещё ближе к ним.  — Лука, я здесь! Выходи же!  Иван отстранился первым. Он не должен быть эгоистом, у Луки есть семья, которая его ждёт.  Он должен идти.  Иван снова улыбнулся. Его жуткие глаза стали нежными. Мальчик ткнул пальцем в свою голову и сказал что-то очень простое, но очень важное для Луки.  — Ты… в моей памяти.  Лука сдерживал эмоции из последних сил. Через стиснутые зубы он хмыкнул и тихо сказал: — Ты действительно… не похож на остальных. — Он помолчал ещё немного, будто оттягивая момент прощания, но всё же договорил. — Спасибо тебе… за всё. Лука развернулся и побежал к беспокойному голосу женщины, а Иван смотрел ему вслед. Смотрел даже тогда, когда фигура прекрасного мальчика исчезла из поля зрения. Иван не знал сколько просидел в той беседке, глядя в след туда, где когда-то был он.  Очнулся лишь тогда, когда что-то мокрое упало на нос. Он выглянул из беседки.  Маленькие снежинки медленно кружились в воздухе, словно яркие звёзды, оседая на землю. Они снисходили с небес молчаливо и нежно, словно по воле самого Бога, делая воздух прозрачным и наполненным особой, почти волшебной атмосферой. В их касаниях был неведомый покой, если бы зима в первый раз нежно приходила, напоминая о себе. Снег, медленно оседал на следах, оставленные Лукой, стирая их и превращая в нечто необратимое, будто мгновение которое они провели вместе, было безвозвратно стёрто самой зимой.  Иван ощутил умиротворение, когда прикоснулся к этому тёплому, коричневому шарфу. Это было единственное что осталось от этой встречи двух потерянных душ, которые обрели что-то, пусть и на мгновение.  Он обрёл нечто большее, чем просто мягкий шарф. Ведь в день их первой встречи, шёл первый снег.

*  *  * 

Глаза застилала мрачная пелена.  Здесь, внутри своего сознания было на удивление тихо и холодно. Иван не ощущал своих конечностей, лишь легкое покалывание пальцев. Это была тишина, в которой нету даже собственного дыхания, собственного сердцебиения и уж тем более чужого.  Тишина продлилась недолго, впрочем, как и всегда.  Иван ощутил дыхание у своего уха.  Он уже не помнил, когда в последний раз испытывал это чувство. Мерзкий, ненавистный голос шептал ему слова, которые он никогда не хотел слышать. Слова, как приговор, страшнее смертной казни. Этот непрерывный, почти неразборчивый шёпот сводил с ума. Парень готов был вырвать все волосы на голове, лишь бы хоть немного полегчало. Тень сжала его горло, не позволяя свободно вдохнуть.  Иван начал задыхаться, каждый вдох становился всё труднее, будто воздух выжигал лёгкие. — Ива… — как-то тоскливо произнёс человек, нависающий над ним, нежно проводя тыльной частью руки по его щеке. Голос… нет, это невозможно. Он медленно открыл глаза. Свет ударил болезненно, растекаясь по коже острыми пятнами. Мир перед ним плыл, линии предметов путались, но одна-единственная фигура вырисовывалась чётко. Он так часто видел эту фигуру в своих галлюцинациях, что уже не удивлялся. Иван почти забыл, как он выглядит. Нежные, медовые глаза смотрели на него с тревогой, чуть приоткрытые губы трепетно коснулись лба. Это лишь злая шутка его разума, забытое желание увидеть это ласковое лицо, которое смотрело такими глазами только на него. В этом взгляде всегда было что-то мягкое, почти невесомое, как тёплый ветерок, касающийся кожи. Взгляд, который не ранил, ничего не требовал — просто был, тихий и бережный, направленный только на его тьму. Лука снял перчатку и скользнул своими тонкими пальцами по его шершавой руке. Чувство, что это уже происходило, сладко разлилось по телу трепетными волнами. Он ведь когда-то уже касался этой уродливой руки — аккуратно поглаживал рубцы и старые ожоги. Когда-то уже снимал эту белую перчатку, обнажая перед ним свои посиневшие пальцы. Что-то насторожило Ивана. Эта рука была такой… тёплой? Полные печали глаза смотрели прямо в его. Сердце Ивана пропустило удар. Нет… Как это возможно? Он ведь только научился жить без него. Только научился дышать без воспоминаний о светлых волосах и мягких, болезненных губах. Лука. Иван пытался собрать свои мысли, но они совершенно не слушались. В голове всё было, как в смутном тумане, где одна за другой мысли рушились, не успев сложиться в чёткую картину. Сердце билось с новой, пугающей силой, а дыхание становилось всё более прерывистым и поверхностным. Он не мог принять происходящее. Почти не осознавая этого, Иван отдёрнул руку, вырываясь из-под нежных прикосновений фигуры напротив. — Нет… Это не правда, — прошептал он, сам не веря собственным словам.  Он обхватил голову руками, надеясь, что, когда откроет глаза, всё исчезнет, растворится, как пыль. Иван яростно хотел спрятаться от новой реальности. Всё, что он старался забыть, всё, от чего так отчаянно убегал, вернулось с удвоенной силой. Каждый момент, каждое пережитое мучение, каждый день, когда он думал, что действительно больше не увидит его, когда уже почти свыкся с этой ужасающей мыслью, — сейчас обрушивалось на него с невероятной тяжестью. Лука не понимал, как ему реагировать. Его глаза искали объяснение в лице Ивана, но тот был словно в другом мире. Брюнет выглядел таким напуганным, таким ужасающе отчаянным, что у Луки болезненно сжалось сердце. Он не знал, что творится в голове у Ивана, но боль в его взгляде была так очевидна… Почему он выглядит так, будто увидел привидение? Будто потерял последнюю опору под ногами?  Ивану стало хуже. Он снова начал задыхаться, молниеносная волна страха охватила его грудь, болезненно сдавливая лёгкие, не сдерживая силу. Он не мог сделать вдох, каждая попытка казалась недостаточной. В глазах потемнело, а руки затряслись, словно он не контролировал собственное тело.  Его глаза метались по комнате, и ничего не имело смысла: фигуры, звуки, образы. Они не имели ничего, казались чужими и далёкими, а он сам, будто наблюдатель из другого мира.  Этот страх не новый для него, но сейчас он был гораздо сильнее, чем когда-либо раньше. Каждое прикосновение к реальности ощущалась как прежняя боль, Ивану хотелось просто исчезнуть, скрыться от всего этого кошмара. Лука замер, увидев, как тот теряет контроль. Всё вокруг вмиг перестало существовать — только этот испуганный взгляд и его судорожные, прерывистые вздохи. Он хотел что-то сделать: обнять, успокоить, прижать к себе, но тело словно не слушалось. Каждое движение казалось неправильным, словно он мог ещё сильнее навредить. Лука схватил его за плечи и аккуратно, но прерывисто потряс, пытаясь привести в чувство. Иван посмотрел ему в глаза и на секунду, будто обрёл понимание происходящего. Он сказал лишь одно слово, шёпотом, будто даже не надеясь что его услышат: — Сумка…  Лука всё понял. Он знал, что значит страдать, чувствовать что тебя захватывает нечто большее, чем ты сам. Его сердце сжалось ещё сильнее от осознания всей тяжести этого состояния. Лука никогда не желал ему подобной боли. Боли, что сдавливает грудь и ломает рёбра, что отбирает способность говорить, ощущать себя, быть настоящим. Боли, что сильнее в тысячи раз. Парень поспешно рылся в чужой сумке, стоявшей рядом с его кушеткой.  — Ива… Иван, послушай меня. Я сейчас помогу тебе… подожди ещё немного.  Голос был тихим, но твёрдым, как если бы он пытался убедить и себя, и Ивана одновременно. Лука знал, как важно сейчас не дать уйти в этот хаос мыслей и чувств. Блондин был на пределе, он беспокойно рыскал в чужой сумке, открывая все кармашки, проверяя каждый отдел. Его взгляд задержался на самом маленьком, неприметном, почти скрытом кармане. И вот Лука действительно нашёл там несколько коробочек с лекарствами и одну, почти пустую, пачку таблеток. Узнав название, парень снова коснулся руки Ивана, выдавив ему две таблетки. К счастью, воду искать не пришлось, она уже была в сумке. Иван с трудом разглядывал таблетки на своей руке, будто и не понимал что нужно с ними делать. Его пальцы неуверенно сжали их, парень рефлекторно положил обе в рот. Он попытался проглотить их без воды, но закашлялся. Лука испугался, что он подавится, и, взяв бутылку из его рук, аккуратно приставив горлышко к бледным губам. Иван не вырывался, не говорил ни слова, лишь молча пил воду из чужих, таких знакомых и нежных рук. Он обхватил ладони Луки своими, а из его глаз начали течь слёзы. Подобное зрелище ошеломило блондина ещё сильнее. Когда Иван всё же проглотил таблетки, Лука, не зная, как помочь, невольно протянул руку, пытаясь хоть как-то утешить его, стереть слёзы. Он не мог спокойно смотреть на немое мучение Ивана, на боль, которую тот не мог выразить словами. Брюнет, в свою очередь, пытался отстраниться, сбежать от всего этого. Иван чувствовал, как его сердце разбивается от этого жеста — он ощущал тепло Луки и хотел спрятаться в этих объятиях, как маленький ребёнок в руках своей матери. Ему была страшна эта новая реальность, эта неизвестность, которая окружала его. Его разрывали противоречивые чувства, эмоции, которые переливали через край. Он не мог уйти от Луки. Он не хотел. Каждая частичка существа кричала не отпускать, не отстраняться.  И он не отстранился. Руки Ивана, будто сами собой, потянулись к его фигуре, всё ещё с той тенью сомнения — неужели это правда? Он слабым движением обнял его, не веря своим собственным ощущениям, как будто теряя связь с реальностью. Прижимаясь к нему крепче, он поглощался воспоминаниями, которые так резко вспыхнули в его сердце. Лука, ощущая его сомнение, ласково обвивает его спину, окончательно снимая последнюю перчатку. Он прижимает Ивана к себе, кладя его чёрную макушку себе на плечо. Блондин лишь гладил его по спине, словно пытаясь передать хоть какую-то поддержку, дать понять, что теперь он не один. Лука будет с ним. Он обязательно выяснит, что случилось с его единственным любимым за эти долгие годы. Что пришлось пережить его Ивану, что теперь тот принимал такие препараты, как бензодиазепины, и страдал от панических атак.  Подобное лекарство нельзя пить в больших количествах, ведь оно невероятно сильное, лишь при острых симптомах тревоги и паники. Однако сейчас они были просто необходимы.  Лука заметил ещё несколько пачек: снотворные и антипсихотики. Парень стал ещё более нервным, подозревая, что антидепрессанты где-то есть у Ивана дома. Тем не менее, несмотря на свои тяжёлые мысли, Лука не мог нагружать его вопросами, особенно с учётом того, как тот плачет у него на плече. Даже и не подумал о разговоре, просто гладил тёмные волосы и шептал успокаивающие слова, надеясь, что это хоть немного облегчит его боль. Для Ивана всё происходящее казалось настолько нереальным, будто он обнимал не настоящего человека, а бесчувственную подушку. Было проще поверить, что его измученный мозг создал не просто галлюцинацию, а даже тактильные ощущения тепла и успокаивающий голос. Внезапно он прижался головой к чужой груди и почувствовал, как быстро бьётся сердце. Он ощутил ту самую теплоту Луки, о которой так часто грёзил, и биение его сердца, которое помнил. Это было реальностью, а не кошмаром. Его собственное сердце тоже начало колотиться быстрее от осознания. Слёзы брызнули из глаз с новой силой, не останавливаясь, лились невыносимым потоком. Лука замер, когда тёмная макушка прижалась к его груди, словно в надежде услышать сердцебиение. Для любого другого человека это могло бы показаться просто нежным жестом, испугом или растерянностью, но не для Луки. Он, кто с детства привык бороться за каждый вдох, живя с пороком сердца и астмой, знал этот жест. Он знал его слишком хорошо. Так вежливо прижимались медсёстры, когда ему было особенно плохо, дальние родственники, которым на самом деле было всё равно, и даже его отец. Теперь так льнул к нему Иван. Прижимался к груди так сильно, словно не верил, что всё это не обман. Он был так близко, прижимался так сильно, будто восполнял то, чего не было в его жизни слишком долго — сердцебиения Луки. Блондин чётко осознал свою мысль. Иван думал, что он мёртв. Тело наполнилось тяжестью, когда он понял, что это может быть правдой. Лука почувствовал, как мурашки бегают по коже, а взгляд затуманился от накативших эмоций. Неужели Иван действительно думал, что он мёртв? Что его больше нет? Внутренний шок эхом отразился в груди. Что могло заставить его поверить в смерть Луки? Кто? Лука беспокойно закрыл глаза, зарываясь носом в затылок Ивана, вдыхая его запах. Постепенно чужое тело становилось спокойнее, дыхание выравнивалось. Руки, сжимающие ткань кардигана, расслабились. Таблетки подействовали, и Иван уснул. Лука аккуратно подложил его голову себе на плечо, не сводя глаз с обессиленного лица. Он осознавал, что в его жизни сейчас слишком много неопределенности, что всё происходящее было ужасным как для Ивана, так и для него самого.  Тем не менее, он был готов держать этого человека при себе хоть до конца своих дней, заправляя прядь чёрных волос за ухо.

*  *  *

Тилл, беспокойно ушёл с последних пар, когда слухи про внезапный обморок Ивана разнеслись настолько далеко, что даже художественный факультет уже жужжал об этом. Седовласый не знал, что и думать когда услышал это.  У них с Иваном всегда были сложные отношения, но Тилл всё равно не мог не волноваться о нём. Как-никак, тот его друг ещё с младшей школы. Он беспокойно шёл по коридорам, вспоминая где находится медпункт, ведь с начала первого семестра он там никогда толком и не был.  Осторожно приоткрыв дверь, он увидел сцену, от которой его сердце будто остановилось.  Иван лежал на кровати, а его голова была прижала к груди… Луки? Он глубоко дышал, пока блондин аккуратно гладил его волосы.  Парень, которого Тилл считал мёртвым, поглаживал его не только по голове, но и по спине. Так бережно, будто пытался отгородить от этого мира. На лице старого знакомого не было привычной заносчивости или холодности. Здесь было что-то новое для Тилла — нечто, что он не сразу мог передать словами и даже полностью осознать был не в силе. Это нечто, витало в воздухе, отражаясь в медовых глазах Луки, в его бережных касаниях и тоски во взгляде.  Казалось, он был очень близок к Ивану, гораздо ближе, чем он мог себе представить. Тилл беспокойно застыл в дверях, ощущая, как что-то сжимается в его груди. В этот момент пазлы в его голове не складывались, что-то было не так. Всё было не так. Лука, которого он знал как человека из прошлого, стал частью настоящего. Но как? Почему? И что происходит между ним и Иваном? Почему они выглядят так, будто прошли через что-то тяжелое, известное лишь им? Лука наконец оторвался от Ивана, когда услышал скрип дверей. Его лицо стало таким же, каким помнил его Тилл, возможно, даже немного более заносчивым и раздражённым. Взгляд парня метался между Лукой и Иваном. Блондин не выдержал и, наконец, тихо произнёс: — Чего тебе? — Тилл заметил, как Лука быстро отвёл взгляд, пытаясь прикрыть что-то на кушетке. Тилл вздрогнул, но быстро вернул привычное выражение, приходя в себя. Его взгляд переместился на Ивана. Лука сильнее вцепился пальцами в чужую одежду, будто пытаясь что-то скрыть, хотя и знал, что это было бесполезно. В воздухе витала какая-то неясность, и ему казалось, что даже вопрос, который он собирался задать, был неуместным. — Как… он себя чувствует? — сказал Тилл, пытаясь выдавить из себя что-то более или менее осмысленное, но это прозвучало как-то пусто и неуместно. Лука снова поднял взгляд на него. Парня словно приклеили к полу, взгляд блондина был полон холодности, которую тот уже не скрывал. Он не ответил на вопрос напрямую, вместо этого его глаза раздражённо сощурились, демонстрируя всё презрение к человеку, стоящему перед ним. Казалось, он вообще не собирался отвечать на этот жалкий вопрос, но всё же, нехотя, открыл рот. — Он в порядке. Как видишь, я здесь. Ивану нужно отдохнуть. — Лука отвернулся, будто не желая больше мозолить глаза седовласым. Тилл тоже отвёл взгляд от Ивана, как будто стыдясь того, что смотрел на него в таком слабом состоянии, считая, что не имеет на это права. Он тихо произнёс, обращаясь к Луке: — Мы все думали, что ты мёртв… — Тилл не получил ответа, но продолжил, не в силах остановиться. — Почему ты ничего не сказал? Почему не сказал ему? Лука снова метнул холодный взгляд в Тилла, в котором отражалась смесь боли и… иронии? Тилл не мог разгадать этот взгляд. Он наблюдал, как блондин властно держит Ивана в своих объятиях. Седовласый едва не стиснул зубы до скрипа. Лука по-блядски ухмыльнулся, замечая реакцию Тилла, и сказал: — Всё, что ты должен знать, это то, что я здесь. Ничего больше, — его голос был твёрдым, а взгляд — решительным. Даже если тот был в растерянности, Лука дал понять что объяснений не будет. Уж перед ним, так точно.  Парень вдруг ощутил, как волна раздражения поднимается к горлу, вытесняющая шок. Напряжение росло, вспыхивая с новой силой. Тилл хотел что-то сказать, но Лука заткнул ему рот всего одним словом. — Уходи, — блондин будто боялся, что тот поднимет шум и разбудит мирно спящего Ивана у него на плече. — Я позабочусь об Иване. Если ты, конечно, об этом беспокоишься. Он окончательно отвернулся от Тилла, полностью выкидывая его из головы, сосредотачиваясь на поглаживании тёмных волос. Седовласый сжал кулаки. Он не хотел уходить, не хотел оставлять Ивана одного. Но вдруг осёкся. Почему Тилл думает, что он один? Сейчас с ним Лука, и пусть парень совсем не понимал, что происходит, ощущал, что Лука искренен с ним. Студент послушно развернулся, но сказал последнее, что думал: — Пусть он и старался этого не показывать, Ивану было очень тяжело из-за твоей пропажи. — и ушёл, не оглядываясь. Голова Тилла осталась полна размышлений. Он знал, что как минимум пол ночи не даст уснуть своему соседу по комнате, что-то яростно чёркая в своём скетчбуке.  Лука остался на своём месте, беспокойно глядя на бледное лицо, пытаясь выискать ответ в нём. Он пытался проглотить слова Тилла, но они не хотели покидать его голову. “Ивану было тяжело из-за твоей пропажи.” В сердце стало пусто. Тилл был прав. Слова не просто не прошли мимо, они попали прямо в сердце, оставляя значимый след в голове. Что теперь? Лука не знал, что с этим делать. — Что же ты чувствовал всё это время? — беспокойно пронеслось в голове Луки. Он зарылся носом в чужую шею, обвивая его тело чуть крепче.