Запретный плод

      — Ты готова?       — Да, — ответила Киса и крепче сжала в ладонях рукоять куинке, чувствуя прохладный металл, отзывающийся в пальцах тонкой дрожью, не от страха, а от сосредоточенности. Взгляд ее оставался острым, цепким, она едва заметно кивнула, когда Амон шагнул к двери, уже примеряясь к удару. Тяжелое дерево встретило его плечо глухим треском, и створка, прогнувшись, рухнула внутрь, открывая узкий, темный коридор, в котором застоявшийся воздух был насыщен густым жирным запахом крови, сырого мяса и чего-то еще, въедающегося в кожу и одежду.       Женщина-гуль стояла в конце прохода, бледная, с тенью хищной улыбки, но в ее взгляде мелькала неуверенность, скрытая под нарочитым вызовом. Она сообщила низким, надтреснутым голосом, что они не пройдут, и шагнула вперед. Амон рванул первым, как всегда, вложив в удар все, что требовалось для мгновенного подавления сопротивления. Гуль встретила его движением, но тут же оказалась вынуждена уклоняться — Киса, уже скользнув в сторону, обошла их с фланга, выжидая момент. Она не бросалась в прямую атаку, а двигалась тихо и беззвучно, пока Амон отвлекал врага на себя.       Ее куинке резанул воздух, перехватив руку гулю в тот миг, когда та попыталась контратаковать. Быстрый шаг назад, резкий выпад в ногу, и противница качнулась, потеряв равновесие. Киса действовала так, будто вычерчивала траектории заранее — каждый удар не был силовым, но точным, каждый шаг просчитан, каждая пауза использована, чтобы подвести врага под очередной укол. Когда Амон нанес завершающий удар, кровь брызнула на стены, и тело женщины обмякло, глухо осев на пол. Она оказалась слабее, чем выглядела.       В квартире стояла полутьма, окна были плотно задернуты. В коридоре и на полу тянулись темные полосы и капли крови, тянущиеся от входа к глубине жилища. В одной из комнат, за едва прикрытой дверью, лежали обломки костей, изуродованные фрагменты тел, из которых тянулся тягучий запах. Амон, хмурясь, методично осматривал помещение, но Киса остановилась у деревянного шкафа в углу, странно целого и нетронутого на фоне хаоса вокруг.       Она потянула створку, и заметное движение внутри заставило ее сердце пропустить удар. В глубине шкафа, вжавшись в стенку, сидели двое мальчиков, худые, бледные, с вытаращенными глазами, в которых застыл панический ужас. Старший обнимал младшего, прижимая к себе, пытаясь заслонить его от всего вокруг, пока они оба дрожали мелкой дрожью.       Киса замерла, застыв в проеме шкафа. Лезвие куинке все еще было в руках, но пальцы потеряли прежнюю твердость. Она не двигалась и не могла отвести взгляд. В груди сжалось, дыхание замедлилось, а кругом все будто исчезло — кровь на полу, останки, труп гуля, даже присутствие Амона за спиной. Был только этот взгляд — испуганный, беспомощный, слишком живой для этого места.       Киса быстро поняла: та женщина-гуль не нападала бездумно, не бросалась в бой из жажды крови, она стояла на пороге своей двери, готовая умереть, потому что за этой дверью прятались двое маленьких существ, для которых она была всем. Боль сжала сердце тугим кольцом; к горлу подступила тошнота усталости от всего мира, в котором ей снова выпало выполнять приказы, разрушающие то, что еще могло называться семьей. Почему именно ей всегда доставались задания, после которых ночами приходилось лежать в темноте, ощущая тяжесть в груди и не находя оправданий себе?       — Вылазьте.       Мальчики медлили, потом нерешительно выбрались наружу. Они были костлявые, в грязной одежде, с лицами, на которых застыла смесь ужаса и растерянности. Киса посмотрела на них. В ее сердце еще теплилась надежда, что это люди, а не те, кого она должна уничтожать.       — Вы гули?       Старший, глядя в пол, кивнул едва заметно, и в тот миг Киса ощутила, как ее внутренний мир треснул еще на одну тонкую трещину.       — Мне жаль, — произнесла она, — но вам нужно пойти с нами.       Она отметила, что они не пытались использовать кагуне, не проявляли агрессии. Скорее всего, были слишком малы, чтобы в них пробудилось это оружие, и это внезапное осознание стало для нее слабым утешением. Сделав шаг в сторону, она пропустила их вперед, чтобы вывести к Амону. Дети шли, держась за руки, их пальцы переплетены, и в этой маленькой, крепкой хватке было все, что у них осталось.       — Вы нас убьет? — вдруг спросил старший. Младший всхлипнул, почти неслышно, но с такой надрывной тоской, что Киса почувствовала, как что-то внутри надрывается, и с губ ребенка сорвался тихий вопль про маму.       Она остановилась рядом с ними, чувствуя, как к глазам подступает влага, но удержала ее, заставив себя остаться внешне спокойной. Прикусив нижнюю губу, Киса подняла руку и осторожно коснулась головы старшего, провела ладонью по волосам, а потом чуть дольше и мягче погладила младшего, ощущая под пальцами их дрожь.       — Не нужно плакать, — произнесла она так тихо, что ее слова едва не растворились в воздухе, но вложила в них столько тепла и заботы, сколько могла вложить, — мы не убьем вас. Вы будете в безопасности, хорошо?       Внутри рвалось желание сказать правду — о том, что мир, в котором они живут, не оставляет места состраданию, что доброта считается слабостью, а следователю не положено говорить такие слова врагу. Но она проглотила эти мысли, понимая, что сейчас, в этом темном, пропитанном смертью пространстве, где их детство уже было украдено, любые взрослые истины лишь ранят сильнее. Сейчас им нужно было услышать только одно: что они живы, и пока она рядом, им нечего бояться.       Когда они все-таки вышли в коридор, пропитанный запахом гнили и металла, Киса увидела там Амона. Он убирал телефон от уха, и в тот же миг его глаза округлились от неожиданности — он явно не ждал увидеть перед собой двух маленьких фигур, прижимающихся друг к другу. В его лице промелькнуло что-то неровное, едва уловимое, и он вдруг нервно сглотнул. Почему-то в памяти всплыло собственное детство обрывками, без четких образов, с той особенной болью, которая не просит разрешения напомнить о себе. Он вздрогнул, еле заметно, но достаточно, чтобы Киса успела это заметить.       — Я вызвал оперативный отряд, — сообщил он ровно, возвращая голосу твердость.       Киса коротко кивнула. Отряд должен был появиться в любую минуту, чтобы заняться чисткой квартиры и оформлением всего, что требовалось по протоколу. Дети стояли молча, а Амон, сжав губы, не сказал им ни слова.       Когда наконец подъехал транспорт, оперативники быстро распределились по обязанностям. Несколько человек, проверяя документы и заполняя бланки, взяли детей под присмотр, другие прошли внутрь, и уже через минуту в воздухе зашуршали пакеты, застучали сапоги, зазвучали короткие команды, перекрывающие мертвую тишину квартиры.       — Она была матерью, — неуверенно выпалила Киса своему напарнику, когда они оказались рядом, среди всей этой снующей туда-сюда суеты, — и защищала своих детей.       — Знаю, — сухо ответил он, проводя ладонью по волосам и глядя куда-то поверх ее плеча, стараясь не задерживать взгляд на ней слишком долго.       — По-моему, сейчас мы больше походим на монстров, чем они, — с легкой усмешкой сказала Киса, наблюдая, как оперативники двигаются в хаотичном порядке, вынося уликами покрытые пакеты. Ей было не до шуток, но губы сами сложились в эту кривую линию.       — Она убила очень много людей. Мы выполняли часть своей работы.       Киса ничего не ответила. Внутри Амона сжималось все, и усталость от несправедливости и жестокости мира жгла не меньше, чем ее. Но он хранил молчание о собственных мыслях, пряча их за словами, которые должен был произносить, чтобы оправдывать систему CCG, удерживать напарницу от опасной грани, к которой она явно тянулась. Он уже видел слишком много судеб, обрывающихся именно там, где чувства берут верх над долгом, и не хотел, чтобы Киса оказалась среди них.       — Что с ними будет?       Она прекрасно знала ответ, но все равно хотела услышать его, как будто это могло что-то изменить.       Амон сглотнул и сказал тихо, без пауз:       — Ты знаешь.       — Мадо-сан убил бы их на месте, — зачем-то выдала она, задевая то, что для Амона оставалось болезненной темой, открытой раной, еще не затянувшейся.       Его глаза резко встретились с ее.       — Он был профессионалом своего дела, — хмуро отозвался Амон, — и никогда не позволял чувствам взять верх. В отличие от нас.       Эти слова заставили Кису едва заметно вздрогнуть, но она больше ничего не сказала. Он был прав — в чем-то. И все же он не убил этих детей, за это Киса была ему искренне благодарна, даже если не могла сейчас произнести это вслух.

***

      После происшествия с детьми мысли Кисы упорно возвращались к их лицам, бледным, испуганным, прижатым друг к другу так крепко. Образы этих двоих врезались в сознание, становились навязчивыми, возвращались в самые неподходящие моменты, разрывая внутреннюю тишину и оставляя за собой едва ощутимый, но постоянный привкус боли.       Когда она пришла на базу CCG, коридоры встретили ее привычным ритмом, мерным стуком каблуков по гладкой плитке, обрывками разговоров, доносящихся из приоткрытых дверей, шуршанием бумаг, тихим гудением кондиционеров.       Впереди, за поворотом, появился Шинохара. Завидев девушку, он сразу улыбнулся, с легкой искоркой в глазах.       — А, Киса-чан! — поприветствовал он, и, не давая ей времени на ответ, продолжил: — Спасибо за шарлотку.       Киса моргнула, выныривая из тяжелых мыслей, в которые была погружена, и едва заметно подняла брови.       — Вам понравилось?       — Очень, — с усмешкой отозвался Шинохара. — Джузо так понравился пирог, что я едва успел отломить себе кусочек, прежде чем он его весь слопал, — он негромко рассмеялся, качнув головой. — Но, знаешь, тебе не обязательно баловать его сладким, чтобы поладить.       Киса на секунду смягчила выражение лица, позволив улыбке задержаться чуть дольше, но в ее взгляде оставалась задумчивость, которую не могла скрыть ни одна мимика.       — Вы с задания? — спросил Шинохара, чуть прищурив глаза с неподдельной внимательностью.       Она кивнула, и, не успев обдумать, начала пересказывать миссию. Речь получилась короткой, но насыщенной деталями, которых она обычно избегала — о том, как они вошли в квартиру, о женщине-гуле, застывшей у входа, о ее атаках, полных решимости, и о шкафе, внутри которого Киса обнаружила двух мальчишек.       — Она защищала своих детей, — произнесла Киса с еле уловимой дрожью. — А теперь их забрали. Скорее всего, отправят в Кокурию для экспериментов и прочего ужаса. Если, конечно, не убьют сразу.       Шинохара замер на мгновение, его улыбка погасла, выражение лица стало чуть строже.       — Не очень хорошо получилось. Но... так будет лучше. Рано или поздно эти дети вырастут и активируют кагуне.       — Тогда все ясно, — она усмехнулась, — Неудивительно, что гули нас ненавидят. Мы ведь только что лишили двух невинных детей матери. Ну, ничего не поделаешь , они же виноваты в том, что родились гулями.       В коридоре снова воцарилась, прерываемая лишь далекими звуками шагов и шелестом бумаг за дверями кабинетов. Шинохара посмотрел на нее внимательнее, в его взгляде появилось больше серьезности, чем в прежних словах. Киса и раньше делилась с ним подобными мыслями, особенно в то время, когда была в его отряде, и он знал, что в ее словах нет пустой бравады, только честное, болезненное восприятие того, что они делали. Он раздумывал, как подобрать слова, чтобы донести до нее свою позицию и при этом не ранить ее лишними замечаниями.       — Я понимаю, что ты чувствуешь. Но... слушай, — он ненадолго замолчал, глядя куда-то в сторону. — Когда-то, много лет назад, я и Мадо устранили одного гуля. Его прозвали Собирателем Трупов. Людей он не жалел, поверь.       Киса молчала, внимательно слушая.       — У него были дети, но мы так и не нашли их — они сбежали. Я тогда подумал, что пусть живут, это всего лишь дети. Но сейчас они подросли. И если в тот день в их сердце поселилась жажда мести... — он посмотрел на Кису тяжелым взглядом. — То, возможно, уже есть следователи, погибшие от их рук.       В коридоре стало еще тише.       — Понимаешь? Если действуешь мягко сейчас, то в будущем это обернется куда большей жестокостью. И тогда пострадают невинные.       Киса чуть прикусила губу.       — А если наоборот? Если мы только и делаем, что толкаем их к мести?       Шинохара мягко потрепал ее по голове с нежностью в глазах, не обращая внимания на недовольное лицо девушки.       — Это работа. Она не оставляет места для идеального исхода. Ты еще слишком юна, не все понимаешь... но поймешь.       Киса мысленно подметила, что он вновь, уже в который раз, списал ее слова на возраст. Будто через пять лет она проснется и согласится, что убивать детей — правильно. Однако вслух возражать не стала. Ее ответ ограничился легким кивком, хотя внутри все протестовало. Она ненавидела, когда ее мысли, чувства и поступки сводили к возрасту, к неопытности, к наивности, как к чему-то, что можно без особого внимания отодвинуть в сторону. В такие моменты ей казалось, что ее голосу не дают права звучать, что ее взгляды не имеют значения до тех пор, пока кто-то другой не решит, что она «созрела». Ее бесило это снисхождение, эта уверенность, что придет время — и все станет понятным. Но что делать сейчас, в эту самую минуту, с этим жгучим чувством в груди? Отвернуться? Притвориться, что его нет? Разве это не значит предать саму себя?       — Только не хмурься, — заявил он почти весело, и тут же добавил: — А мне пора. У нас с Джузо миссия неподалеку.       Она кивнула, глядя куда-то мимо него. В голове мелькнула мысль о том, чтобы заглянуть к Джузо, попытаться начать с ним разговор, но сил на это не осталось, а настроение опустилось в глубину, из которой не так просто выбраться. Всю прошлую ночь ее сознание терзали мысли о Канеки — о том странном моменте, когда он не распознал вкус лимона и даже не поморщился. Ей хотелось не верить в это, закрыть глаза на очевидное, подойти к нему прямо сейчас, заговорить о чем угодно, выговориться, ощутить рядом тепло, но реальность была безжалостной и отрезала этот путь.       А теперь к этому добавились образы двух испуганных детей, их дрожащие руки, переплетенные в отчаянной хватке. Голова гудела, в висках нарастало тяжелое давление, к горлу подступало желание разрыдаться. Она устало выдохнула, ощущая, что эта работа отнимает больше, чем может дать, и в ее глубине не осталось ничего, что можно было бы назвать по-настоящему хорошим.

***

      — Ну... он горький. Больше я ничего не чувствую, — искренне признался Сейдо, сдвинув на край стола стопку папок и устало потянувшись в кресле.       В кабинете светил приглушенный свет, который обволакивал присутствующих, превращая рабочую обстановку в удивительно приятное место. Киса сидела за массивным столом, заваленным отчетами и папками, запах бумаги смешивался с легким ароматом кофе, давно остывшего в чашке на краю стола. А напротив расположился Такизава. Отряд Ходжи, лишившийся собственного помещения, временно разместили здесь, и, к ее удивлению, не в тягость.       Неожиданное соседство оказалось приятным: Киса нисколько не возражала против такой перемены, потому что ее новый сосед проявил себя человеком веселым, открытым и крайне легким в общении. С ним не приходилось подбирать слова или выстраивать фразы, разговоры рождались сами собой, а вместе с ними и ощущение непринужденного уюта, которое, казалось, разряжало даже самую напряженную атмосферу после долгих миссий. И вот сейчас, когда она заполняла отчет о сегодняшнем задании, не поднимая глаз от аккуратных строк, а он, перебирая документы и раскладывая их по датам, продолжал шутить и спорить, они нашли в этой суете место для живого обмена мыслями.       — Ну и ну, — отозвалась Киса, приподняла брови и сделала страдальческое выражение лица. — Ты просто не пробовал по-настоящему вкусный кофе.       — Я много перепробовал, и все они одинаковые на вкус, — не сдавался Такизава, вытянувшись и глядя на нее с твердой уверенностью в собственных словах.       — Я знаю одно местечко, — пролепетала она, а в ее взгляде мелькнуло оживление, — там готовят самый вкусный кофе, наверное, во всей Японии. Я свожу тебя туда как-нибудь.       В ответ на ее слова выражение лица Такизавы изменилось: в нем появилась неподдельная заинтересованность, и вместе с тем какая-то теплая, почти детская радость от мысли, что впереди его ждет нечто новое.       — Думаешь, это изменит мое мнение?       — Абсолютно, — утвердительно кивнула она.       Губы Такизавы тронула мягкая улыбка.       — Тогда я доверюсь тебе.       Киса невольно рассмеялась.       Не успела в комнате воцариться уютная тишина, как их прервал внезапный стук в дверь. На пороге показалась молодая девушка с отделенным от всякой мягкости деловым выражением лица. Она состояла в отделе кадров, и Киса, сколько ни напрягала память, не могла извлечь из глубин сознания ее имени: перед ней стоял лишь неясный образ — короткие густые волосы цвета растопленного шоколада, поспешность в движениях и сухость в голосе.       — Амона-сана нет? — угрюмо поинтересовалась она, одновременно поправляя прядь, упавшую на лицо.       — Я за него, — с нарочито деловитым видом откликнулась Киса, а Такизава не удержался и выдал едва уловимый смешок, предательски спаливший его настроение.       Гостья явно не горела желанием задерживаться, поэтому, скользнув по ним равнодушным взглядом, поспешно добавила, точно избавляясь от ненужной обязанности:       — Пришла выписка, адресованная ему, — и, слегка дернув рукой, показала запечатанный конверт.       Брови Кисы едва заметно сдвинулись, в глазах мелькнуло недоумение. Что за выписка? В груди появилась острая жилка тревоги, и она, поднявшись из-за стола, быстро шагнула к девушке.       — Я ему передам.       Шатенка безразлично вложила конверт в ладонь Кисы, избавившись от обязанности, и тут же, не задержавшись ни на миг, покинула кабинет, оставив за собой лишь короткий шорох шагов и неловкую тишину, окутавшую оставшихся.       — Амон-сан был в больнице? — с подлинным интересом спросил Сейдо, когда дверь закрылась.       Киса уже разворачивала документ, ее взгляд жадно впивался в строки. С каждой прочитанной фразой в груди нарастало болезненное ощущение, холодным уколом скользнувшее к сердцу, а желудок сдавило тягостным узлом.       — Это выписка подозреваемого, — выдала она с натянутой усмешкой, стараясь спрятать внезапную горечь, которая придавала ее голосу едва ощутимую дрожь. — Дело уже давно закрыто, а они только сейчас прислали.       Такизава коротко усмехнулся, но настроение Кисы мгновенно переменилось. В сознании вспыхнул образ, не дающий ей покоя с того самого дня, как он исчез, оставив после себя лишь невидимую, но ощутимую пустоту.       Канеки.       Его имя, его взгляд, его голос — все это жило в ней без перерыва, не покидая ни на час. Он выскользнул из ее жизни после странного, болезненного эпизода с лимоном, и с тех пор его присутствие осталось незримой тенью, прочно поселившейся в мыслях.       И теперь он возник перед ней снова, не сам, не во плоти, а всего лишь на листах бумаги, и все же ощущение было таким, будто в ее руки попало что-то неоспоримо настоящее.       Не теряя времени, Киса открыла шкаф и достала папку с делом объекта 626, с его делом — того, кто был утвержден человеком. Вспоминалось: RC-сканер, не обнаруживший ни малейшего признака инаковости, стал окончательным доказательством, и для системы этого было достаточно, чтобы закрепить за ним статус человека. Но для нее слишком мало, слишком поверхностно, чтобы развеять собственные сомнения.       Ее внутреннее волнение грело душу пламенем, которое невозможно приглушить.       Открыв папку, она пролистала страницы в поисках пустого файла, куда могла бы вложить новую бумагу. Ее взгляд непроизвольно скользнул по фотографии, и в тот миг Киса остро ощутила, что между ними пролегли годы разлуки, хотя на самом деле прошло куда меньше. Она пристально вчитывалась в строки досье, вбирая каждое слово, вцепляясь в каждую деталь с такой дикой настойчивостью, что казалось, именно там скрывался ответ на все ее неразрешимые вопросы. И, может быть, это был единственный способ приблизиться к нему, ощутить тончайшую нить, связывающую ее с тем, кто не выходил из ее мыслей ни днем, ни ночью.       И уже готовая закрыть папку, она вдруг заметила деталь, едва уловимую, но оттого еще более тревожную: взгляд зацепился за дату, обозначенную в документах, и внимание мгновенно заострилось на этом несоответствии. В досье, хранившемся в архивной папке, ясно и отчетливо значилось, что трагический инцидент произошел второго июля текущего года. В тот день, когда случилась катастрофа, погибшая девушка была доставлена в больницу уже мертвой, а Канеки привезли на грани жизни, и именно тогда, по словам врачей, принято было поспешное решение о трансплантации органов. Все произошло стремительно: смерть одной жизни тут же стала основой для поддержания другой, и процесс настолько опередил все предписанные формальности, что родственников погибшей даже не успели уведомить. Позднее один из хирургов, позволивший себе открытое и резкое высказывание, вызвал резонанс в обществе: его слова о том, что долг врача — спасать тех, кого еще возможно спасти, не раз повторяли на телеэкранах, придавая им оттенок жестокости, а его самого окрестили сторонником негуманного подхода.       Однако в руках Кисы лежала выписка, и в ней дата поступления пациента резко контрастировала с прежними записями. Число, указанное в официальном документе, свидетельствовало о том, что Канеки оказался в больнице четырнадцатого июля, и этот факт перечеркивал весь порядок ее прежних воспоминаний.       Сомнение вспыхнуло мгновенно. Дату в досье вписывала она сама, и ошибиться на двенадцать дней казалось невозможным, ведь уже на следующий день после происшествия ее подразделение было вызвано на проверку места трагедии. Любая неточность в хронологии могла привести к последствиям, поэтому в тот момент она действовала предельно собранно, и теперь мысль о том, что ее собственная рука допустила подобный просчет, отдавала невозможностью.       На миг она допустила другое предположение — больница ошиблась при составлении выписки. Но тут же отмела его, едва оно возникло. Больницы, направляющие документы в CCG, перепроверяют каждую строку, каждое число и каждую подпись, потому что любое расхождение может вызвать бурю, обернуться скандалом и повлечь служебное расследование. Ошибка в дате — это не случайная описка, а недопустимое нарушение, которое просто не могло проскользнуть незамеченным.       Киса нахмурилась, взгляд ее стал сосредоточенным, в то время как пальцы, сжимавшие выписку, начали еле заметно подрагивать. Мысли неслись с бешеной скоростью, выстраивая перед ней две возможные линии: либо промах допустила она, перепутав числа и тем самым исказив картину, либо за всем этим скрывалось нечто иное, чему еще не находилось названия. Она прикусила щеку изнутри, пытаясь удержаться от нарастающего раздражения. В голове отозвалась мысль об Амоне, который не простил бы ей подобной оплошности, и сердце болезненно сжалось от представления, что ее могут уличить в грубой неточности.       Но двенадцать дней... Могло ли это случиться? Возможно ли, что память ее подвела? Все это произошло около полгода назад, и, быть может, в вихре расследований и отчетов ее внимание дрогнуло, допустив неверное число?       Паника постепенно поднималась в груди, тягучим давлением прижимая дыхание. Но вместе с этим приходила холодная ясность: выход все же существовал, и проверить истину можно было одним способом. Следовало выяснить настоящую дату происшествия и поставить точку в сомнениях.       — Я сейчас вернусь, — тихо сказала она, зачем-то произнеся слова вслух, хотя в этом не было необходимости. Такизава, увлеченный бумагами, лишь слегка кивнул, не удостоив ее вниманием, и Киса, сжимая в руке злосчастный документ, поспешно покинула кабинет, ощущая, как невидимое напряжение сопровождает ее каждый шаг.       Киса почти летела по коридору, не замечая ни прохожих, ни гулкого эха своих собственных каблуков, и рука ее уже тянулась к нужной двери, едва уловив предвкушение скорого ответа на мучивший ее вопрос. Дверь поддалась быстро, и она резко распахнула ее, но в ту же секунду замерла на пороге, потому что перед глазами возникла совершенно неожиданная картина: среди просторного кабинета, освещенного холодным светом потолочных ламп, Джузо рассеянно катался на стуле с колесиками, беззаботно перемещаясь из угла в угол, отгораживаясь от скуки движением. Его белые волосы едва заметно колыхались, когда он останавливался и снова толкал себя ногами, но как только взгляд его упал на вошедшую Кису, вся игра внезапно оборвалась, и он остался неподвижным с выражением молчаливого интереса.       — Джузо?.. — голос девушки прозвучал тише, чем ей хотелось, и в нем явственно отразилось удивление, граничащее с недоумением. Ее расширенные глаза были устремлены прямо на фигуру следователя. — Разве вы не должны быть на миссии?       — Да, — легко, даже почти весело кивнул он, улыбнувшись широкой, неестественно детской, но при этом пугающе безумной улыбкой. — Я уже убил гуля и вернулся.       В его словах не чувствовалось тяжести убийства или воспоминания о схватке, он произнес это так, будто перечислял простое достижение, результат маленькой игры, за которую его должны были похвалить, и лишь отсутствие отклика в лице Кисы оставило это признание висеть в воздухе без опоры.       Она моргнула, стараясь уложить услышанное в привычный порядок мыслей. Значит, он выполнил задание один, оставив своего наставника позади? Мысль о том, что следовало бы остановить его, мягко намекнуть, что подобное самовольство недопустимо и может обернуться последствиями, мелькнула слишком быстро, чтобы превратиться в слова. Шинохара сам даст ему понять, и не ее дело сейчас вразумлять этого мальчика с глазами без дна. Поэтому Киса, сделав вид, что сохраняет спокойствие, мягко прикрыла за собой дверь и шагнула вглубь комнаты, направляясь к столу Шинохары.       Джузо все это время сидел в центре кабинета, а его пристальный и слишком внимательный взгляд для человека, не склонного к долгим наблюдениям, неотрывно следил за каждым ее движением. Кисе и в мыслях не должно было прийти вторгаться в чужой кабинет и перебирать чужие папки без разрешения, но она была уверена, что помещение окажется пустым. И все же Джузо был здесь. Его присутствие нарушало ее план, делало все происходящее более шатким и опасным. Он не должен был догадываться, зачем она пришла, ведь ему чуждо подобное любопытство, его ум направлен в иные сферы... или это лишь ее надежда?       Этот взгляд, в котором не отражалось ни дружелюбия, ни злобы, тревожил ее, вызывал странное, неприятное ощущение, нарастающее с каждой секундой. Всякий раз, когда она оказывалась с ним наедине, ее охватывала легкая паника, ощущение замкнутого пространства, где правила привычного поведения переставали действовать, и только он один оставался неподвижным центром.       Она шагнула к шкафу с документами, открыла полку и заметила нужную папку сразу, потому что Шинохара в последнее время занимался именно этим делом. На корешке значилось «Пожиратель». Взяв ее, Киса положила на стол, намереваясь лишь проверить дату, и уже в тот миг почувствовала, как чужой взгляд прожигает ей спину.       — Ты ищешь что-то? — раздался его голос неожиданно, и Киса вздрогнула, с усилием подавляя охватившее ее волнение.       — Проверяю отчет, — произнесла она отчужденно, стараясь сосредоточить внимание на бумагах и не поддаваться ощущению, что он буквально высекает из нее слова своими глазами.       На секунду она хотела было объяснить причину своих действий, оправдаться, чтобы раз и навсегда развеять недоумение, но тут же оставила эту мысль: половину ее объяснений он все равно не воспримет, а вторая половина утонет в его безразличии. И все же находиться рядом с ним в этой удушающей тишине, прерываемой лишь их короткими репликами, было ничуть не легче.       — Как прошла миссия? — спросила она, пытаясь хотя бы заполнить зияющую пустоту между ними.       — Я победил.       — Это хорошо... — Киса попыталась улыбнуться, но в ее лице появилась только вялая, натянутая тень улыбки. — Не устал?       — Нет.       Тишина снова сомкнулась вокруг них, и только легкое покачивание его стула нарушало картину неподвижности. Киса, держащая на столе раскрытую папку, решила сделать еще одну попытку вытянуть его в диалог.       — А чем занимаешься теперь?       — Жду.       — Кого?       — Наверное... эм... — он слегка пожал плечами и едва заметно склонил голову. — Рей-чан забыл.       Ее пальцы крепче сжали край папки, и легкое дрожание пробежало по ним. Неловкость становилась больше, она наполняла комнату, и всякое ее слово разбивалось о его короткие, странные, пустые и в то же время тревожные ответы. Его странная улыбка не позволяла ей расслабиться, а имя, неожиданно прозвучавшее с его уст — Рей-чан — вызвало резкий толчок непонимания.       Что еще за Рей-чан?       Стараясь не обращать внимания на тягостное ощущение чужого присутствия, которое неотступно тревожило ее, Киса все же раскрыла папку, решив довести начатое до конца и найти в документах единственное, что ее сейчас волновало больше всего — дату. Она торопливо пролистала несколько страниц, позволяя пальцам натыкаться на шероховатость бумаги, и взглядом выискивала тот самый отчет, где было отмечено последнее проявление активности Пожирателя.       И наконец она нашла. Запись, в которой упоминался обвал балок, упавших на двоих подростков — девушку и парня, следы, оставленные кагуне Пожирателя, зафиксированные на месте происшествия, заключение о прямой причастности существа. Все это было датировано вторым июля. В груди Кисы что-то сдвинулось, и она позволила себе неглубокий, но облегченный выдох: это была не ее ошибка. Ошибки в отчете не существовало. Уже одно это приносило странное и даже горькое успокоение, хотя вопросы никуда не исчезли, а, напротив, множились с пугающей скоростью.       Почему же тогда в выписке из больницы значилась совсем иная дата? Могло ли оказаться, что они все эти месяцы заблуждались, что истинный участник инцидента ускользнул от их внимания, а Канеки оказался лишь жертвой стечения обстоятельств — парнем, поступившим в больницу позже, по иной причине, не имеющей отношения к Пожирателю? Эта мысль была столь желанной, что сердце Кисы болезненно сжалось от надежды, которую она не имела права испытывать. Ей хотелось верить, что все именно так, что Канеки оказался случайным свидетелем, пострадавшим от несчастья, и больше ничем не связан с их жуткой охотой. Но разум безжалостно отвергал подобные иллюзии. Она слишком ясно понимала: все не так просто.       Тогда что же произошло в тот день? Почему она не осмелилась расспросить самого Канеки, когда еще был шанс? Хотя, если задуматься, он все равно не раскрыл бы ей правды, упрямо отмалчиваясь или уходя от прямых ответов.       И все же... в чем кроется истина? Возможно ли, что больница намеренно внесла в документы иную дату, чтобы скрыть действительное время происшествия и отвести внимание от Канеки? Или же все это сделано ради сохранения собственной репутации, чтобы никогда больше не возвращаться к трагическому второму июля, обрушившему тень на их имя? Может, запись была изменена ради того, чтобы стереть этот день из памяти, подменить его новым числом?       Или же больница сознательно укрыла что-то, что произошло на операционном столе в ту ночь? Что именно происходило во время операции, действительно ли она состоялась так, как утверждали в отчетах, и вообще — происходила ли она в действительности?       Мысли накатывали одна за другой, душили, заполняли каждую жилку ее тела и клетку ее мозга, и на короткий миг Киса осознала, что перестала дышать. Лишь через несколько секунд она позволила воздуху ворваться в легкие, пытаясь обуздать панику. Все это, возможно, не более чем ее собственные преувеличения, гипотезы, раздутые воображением до размеров кошмара. Ей нужно действовать проще и спокойнее. Ей необходимо отправиться в больницу и выяснить все напрямую. Только там можно будет получить ответ, зачем в официальных бумагах указали неверную дату и что на самом деле скрывается за этим расхождением.       Она внезапно вспомнила, что не одна в комнате.       — Я тогда пойду, — выдавила она негромко, с оттенком сомнения, и шагнула к двери, ощущая, как ноги сами несут ее прочь, еще до того, как разум успел сформулировать, правильно ли она поступает, оставляя его в одиночестве. Парень не издал ни звука, не сделал ни единого движения, и Киса почти выскочила за порог, ощутив странное облегчение от тишины, разорвавшей связь между ними.       Но облегчение это было обманчивым. Уже через мгновение в груди поднялось другое чувство, пронизанное воспоминаниями о словах Шинохары, которые она слышала когда-то, давно, и которые с каждым разом резали сердце все глубже. Джузо не виноват в том, каким он стал, в том, что мир исказил его и сделал чужим, пугающим, непохожим на других. За этой странностью и пугающей отчужденностью все равно оставался человек, и этот человек имел право на доброе слово, на дружбу, и, в конце концов, на уважение.       Киса задержала взгляд на захлопнувшейся за ее спиной двери, и этот взгляд был виноватым, исполненным немой жалости, как будто она бросила кого-то слишком хрупкого, кого следовало бы поддержать. Но она сделала шаг прочь, решив, что сейчас не время. Разговор с ним ничего бы не изменил: ни ему не стало бы теплее от ее слов, ни ей самой легче от попытки утешить. К тому же она слишком ясно ощущала, что ее собственное настроение шатко и неспокойно, и любое неверное слово или чужой странный жест могли вырвать из нее раздражение или грубость, о которых потом пришлось бы горько жалеть.       Она решила отложить это, оставить до того момента, когда в ней самой появится больше сил и терпения, когда слова не будут ранить ни его, ни ее. Сейчас перед ней стояла иная задача, куда более важная. Сейчас ей нужно было разобраться с Канеки.       Когда Киса вернулась в кабинет, удушливая атмосфера рутины CCG оставалась неизменной. Такизава с откровенно скучающим видом лениво клацал по клавиатуре, заполняя очередной отчет. Едва скрипнула дверь, Сейдо поспешно вскинул голову, в его глазах вспыхнул огонек надежды найти в лице вошедшей девушки хоть какое-то развлечение, способное спасти его от бумажной волокиты. Однако, взглянув на бледное, напряженное лицо Кисы, он притих. Разговаривать сейчас явно было плохой идеей.       Она действовала на автомате, подгоняемая нарастающей изнутри паникой. Схватила со стола сумку, резким движением накинула на плечи плащ — скорее для презентабельности, чем из реальной необходимости.       — Такизава, скажешь Амон-сану, что я ушла по делу, — бросила она на ходу, даже не оборачиваясь.       Пальцы слегка дрожали, отказываясь попадать в петли пуговиц. Киса мысленно уже была за пределами этого серого, давящего здания. Ей нужно было бежать, дышать, а главное — наконец сорвать покров с тайны, которая прямо сейчас острой бритвой полосовала ее изнутри. Но стоило ей сделать шаг к выходу, как оттуда раздался до боли знакомый голос:       — Каким это?       Киса вздрогнула, как от удара, и резко остановилась.       Амон стоял в дверях — запыхавшийся, сбившийся с дыхания, будто он только что бежал по бесконечным лестничным пролетам Управления. Его внимательный, изучающий взгляд мгновенно зацепился за ее нее.       Внутри у Кисы все похолодело. Что ему сказать? Как выкрутиться?       — Там... выписку с неправильной датой выдали, — выдала она, натянув на лицо фальшивую, насквозь кривую улыбку.       Мысль о том, как нелепо и глупо она сейчас выглядит, обжигала стыдом.       Амон молча прошел к своему рабочему столу, на ходу расстегивая плащ. Постепенное возвращение следователя к привычной рабочей рутине немного утихомирило колотящееся сердце Кисы.       — Откуда? — коротко спросил он, не поднимая глаз.       — Из больницы. Представляете? Я обязательно сделаю им замечание за такую невнимательность.       — Правда? Странно, — Котаро задумчиво перевел взгляд на окно, сопоставляя факты. — По какому это делу?       Девушка незаметно сжала челюсти до хруста в суставах. К чему этот допрос? Откуда эта внезапная дотошность?       — Не по нашему, — соврала она, поражаясь тому, с какой пугающей легкостью ложь сорвалась с ее уст. — Это вообще работа Джузо, но мне проще самой дойти и все исправить, чем дожидаться его.       Внутри все сжалось в тугой узел. Оставалось лишь молиться, чтобы Амон не додумался перепроверить ее слова у самого Сузуи, иначе этот карточный домик рухнет, погребя ее под обломками.       — Джузо? — встревал в разговор Такизава, хотя его мнения никто не спрашивал. Сейдо вытянул шею от любопытства. — Но ведь бумаги просили передать Амону-сану, разве нет?       — Его бумаги я уже отложила в папку. А у меня в руках другая выписка, — глаз нервно дернулся, когда она слишком резко застегнула пуговицу плаща, едва не оторвав ее с корнем.       — Если ты будешь выполнять за него всю работу, он никогда ничему не научится, — наставительно заметил Амон.       — Вот-вот! Он и так бездельник, а ты его только балуешь, — поддакнул из своего угла Такизава, явно наслаждаясь зрелищем.       — Возьми его с собой, — вдруг воодушевился Амон, будто ему в голову пришла гениальная мысль. — Как раз покажешь, как нужно работать с документами.       Нет. Нет-нет-нет! Этого ей еще не хватало!       — В следующий раз. Сейчас я слишком спешу, — отрезала Киса. Чувствуя, атмосфера накаляется, она сделала шаг к двери.       — Почему? У тебя еще какие-то планы на сегодня?       Эти бесконечные, бесячие расспросы стали последней каплей. Киса физически ощутила, как волна обжигающего раздражения поднимается от самого сердца, затапливая разум. Контроль, который она так отчаянно пыталась удержать, с треском лопнул.       — Вы решили примерить на себя роль Мадо-сана? — ядовито, с нескрываемой желчью выплюнула она.       В кабинете повисла звенящая тишина.       — Ты о чем вообще? — нахмурился Амон.       — Вы подозреваете меня в чем-то? — Киса резко развернулась на каблуках. Ее полный испепеляющего бешенства взгляд буквально пригвоздил опешившего следователя к месту.       Такизава вжал голову в плечи и нервно сглотнул. В этот момент он готов был отдать все, лишь бы оказаться как можно дальше отсюда — хотя бы в туалете, только бы не присутствовать при этой «семейной» сцене.       — Я ничего подобного не говорил и не имел в виду, — стараясь сохранять спокойствие, ответил Котаро.       — Тогда к чему этот допрос?!       Кису было уже не остановить. Накопленный стресс, страх разоблачения и внутренний хаос требовали выхода, и Амон стал идеальной мишенью. Ошеломленный следователь, который действительно не вкладывал в свои дежурные вопросы никакого двойного дна, лишь удивленно вскинул брови.       — Это не допрос.       — Так скажите как есть! Чего вы добиваетесь?       Амон шумно, тяжело выдохнул через нос. На его лице отразилась крайняя степень усталости. Он искренне не понимал, как она умудрилась раздуть из мухи целое пепелище. Сделав секундную паузу, он произнес тише, но весомее:       — Я просто надеюсь, что ты идешь не на встречу с тем юношей.       Эти слова ударили под дых. Киса замерла, ее губы плотно сжались в тонкую линию, а в груди заклокотал целый вулкан ярости.       В этот миг она возненавидела все. Ей хотелось крушить стены от этой удушающей, несправедливой злости. Она злилась на Амона — за его неуместную, раздражающую проницательность, за этот тон заботливого старшего брата или надзирателя, за то, что он лезет своими коваными сапогами CCG туда, где были ее личные, кровоточащие раны. Какое право он имеет сомневаться в ее преданности делу? Какое отношение ее личные проблемы имеют к работе?!       Но еще сильнее она злилась на Канеки. На этого проклятого, хрупкого и одновременно пугающего парня, который снова ворвался в ее размеренную жизнь, ломая все на своем пути. Почему он не может просто исчезнуть? Почему из-за него она должна стоять здесь, лгать в лицо коллегам, задыхаться от страха и чувствовать себя предательницей? Эта злость на Канеки смешивалась с дикой обидой на саму себя — за то, что она вообще позволила ему занять хоть какое-то место в своих мыслях.       — Нет, — процедила она сквозь зубы. — Я теперь могу идти?       Котаро всматривался в ее искаженное гневом лицо. Спорить, доказывать что-то или продолжать этот бессмысленный конфликт у него просто не осталось сил. Опустив глаза к бумагам, он коротко бросил:       — Иди.       Не проронив больше ни звука, Киса резко развернулась. Чеканя каждый шаг, она покинула кабинет, с грохотом захлопнув за собой дверь.       Амон так и остался стоять на месте, замерев с полурасстегнутой пуговицей плаща. Он искренне, до глубины души не понимал, что происходит. В последнее время Киса напоминала оголенный провод — любая случайная искра приводила к короткому замыканию. Котаро нахмурился, пытаясь отмотать назад их общие рабочие будни. Обычно все было с точностью до наоборот: это он, вечно терзаемый сомнениями и грузом ответственности, терял самообладание, а она мягко возвращала его к реальности. Теперь же они будто поменялись ролями, и Амон чувствовал себя беспомощным, не зная, как подступиться к этой новой, колючей Кисе.       Такизава, почуяв, что буря утихла, молниеносно вперился взглядом в монитор. Его пальцы с удвоенной силой застучали по клавишам, создавая видимость бешеной рабочей деятельности. Он всем своим видом демонстрировал абсолютную непричастность к произошедшему — будто его здесь не было, а сам он превратился в деталь офисного интерьера.       Разумеется, развивать эту тему никто не стал. У Амона не водилось привычки изливать душу или обсуждать личные дела с подчиненными, тем более с излишне болтливым Такизавой. Котаро всегда принадлежал к тому типу людей, которым было гораздо легче переварить все в одиночку, разложив мысли по полочкам в собственной голове.       Он тяжело опустился в кресло и потер переносицу. На душе скребли кошки. Возможно, Киса в чем-то была права. Возможно, он действительно переборщил со своим внезапным контролем, превратив обычный разговор в подобие конвойного допроса. Но этот парень, Канеки... предчувствие, которое следователь не мог игнорировать, упорно твердило, что добром эта история не кончится.

***

      Сказать, что Киса пожалела о своих словах, едва переступив порог кабинета — не сказать ничего. Стыд и досада жгучей волной ударили в лицо. Ей давно пора было научиться держать себя в руках, заглушать эти неуправляемые эмоциональные вспышки, а не взрываться от каждой искры. Отвратительная, разрушительная привычка. Киса искренне надеялась, что это лишь временное следствие запредельного стресса, а не уродливая черта ее характера, с которой придется жить.       Но даже самобичевание пришлось отложить на потом. Все это позже. Сначала нужно покончить с этой изнуряющей ментальной чехардой вокруг Канеки. Настало время расставить все точки над «и» и наконец докопаться до сути. Киса смертельно устала. Канеки занимал ее мысли каждую секунду, вытесняя реальность. Он преследовал ее днем, но хуже всего было глубокими ночами: душная бессонница превращала любые размышления о нем в изощренную пытку.       Масло в огонь подливало его молчание. Она несколько раз писала ему, переступая через гордость, но парень так и не удосужился ответить. Что ж, во многом она виновата сама. Киса понимала, что в их последнюю встречу повела себя неадекватно, и теперь ей следовало как минимум извиниться. Скорее всего, Канеки просто испугался ее странного поведения и решил тихо исчезнуть из ее жизни. Вполне логично. На его месте она бы тоже оборвала все контакты с такой неуравновешенной особой. Наверняка причина игнорирования крылась именно в этом.       Если только не...       Тяжелая стеклянная дверь госпиталя Кано захлопнулась за ее спиной, и в нос тут же ударил резкий, въедливый запах антисептиков и медикаментов. Киса на секунду замерла в холле. Взгляд скользнул по белоснежным, слепящим стенам, по мягким диванчикам, где сидели посетители. Несколько человек с недоумением и явной опаской уставились на ее плащ и значок. Следователей CCG здесь видели нечасто, и их появление никогда не сулило ничего хорошего.       Сердце забилось в неровном, рваном ритме. Что с ней?       Взяв себя в руки, Киса уверенной походкой направилась к стойке регистрации. За ресепшеном сидели две молоденькие девушки-администратора в безупречно белых халатах. Заметив приближение следователя CCG, они мгновенно переглянулись, в их глазах мелькнул неподдельный страх.       — Добрый день! Чем могу вам помочь? — вежливо, но с заметной дрожью в голосе поприветствовала Кису одна из них.       — Добрый, — сухо бросила Киса, сознательно опуская любые любезности. Время поджимало.       Она резким движением достала из сумки конверт с утренней выпиской и опустила его на стойку прямо перед девушкой.       — В этом документе, выданном сегодня вашей больницей, допущена грубая ошибка в датах. Ума не приложу, как можно было проявить подобную халатность при оформлении документов.       Администраторша испуганно сглотнула, поспешно схватила лист бумаги и принялась судорожно вчитываться в строчки. Ее коллега тут же отвлеклась, сделав вид, что очень занята другими бумагами, лишь бы не попасть под горячую руку следователя.       — Я... я даже не знаю, как так вышло. Приношу глубочайшие извинения от лица всей клиники, — залепетала девушка дрожащим голоском. — Я сейчас же сверю данные по базе, все исправлю и вынесу вам новый бланк, хорошо?       — Вам повезло, что это заметила я, а не мое руководство, — холодно продолжала давить Киса, заставляя себя звучать максимально официально. — Иначе у вашей администрации были бы огромные неприятности. Надеюсь, вы осознаете всю серьезность ситуации?       Однако, заметив, что у зашуганной девчушки на глаза наворачиваются слезы, Киса раздраженно выдохнула через нос. Она поняла, что перегибает палку и срывается на ни в чем не повинном персонале.       — Я не собираюсь подавать жалобу. Просто исправьте.       — Спасибо вам огромное! — лицо администраторши мгновенно посветлело от облегчения. — Вы даже не представляете, от какого кошмара нас уберегли. У нас и так тяжко все с репутацией в последнее время.       Девушка поспешно застучала по клавишам компьютера, заходя в архивную медицинскую систему.       — Так-с, сейчас посмотрим... Канеки Кен. Вот, нашла карточку! — весело, почти щебеча от радости, выдохнула она, мгновенно позабыв о недавнем испуге. — Да, вы абсолютно правы, дата поступления указана неверно. Ой, то есть... я изначально вам верила, просто я… это не то, что я имела в виду, я...       Киса внутренне сжалась, ожидая заветных цифр.       — Какая дата стоит в системе? — перебила она лепет сотрудницы.       — Второе июля.       У Кисы будто гора с плеч свалилась. Второе июля. Неужели? Значит, все ее страшные теории, все эти удушающие мысли о заговоре и тайных махинациях были лишь плодом воспаленного воображения? Напряжение, сковывавшее каждую клеточку тела, наконец-то начало отступать. Все оказалось гораздо проще — обычная человеческая глупость.       — И как я умудрилась так ошибиться? — вслух забормотала девчушка, растерянно глядя на экран. — Я ведь оформляла его именно в день выписки.       — Через вас проходят сотни пациентов. Обычный человеческий фактор, ничего удивительного, — миролюбиво отозвалась Киса. От былой агрессии не осталось и следа.       Администраторша мило надула губы и тихонько хихикнула:       — Ну, пациентов много, да... Но этот был особенным. Наверное, я тогда просто ужасно не выспалась.       Слово «особенный» сработало как триггер. Внутренний радар следователя CCG, натренированный на любые странности, мгновенно забил тревогу. Киса подобралась, фиксируя взгляд на лице собеседницы.       — Вы так хорошо его помните?       — Конечно! — добродушно отозвалась девушка, продолжая нажимать на клавиши. — Таких вежливых и послушных сейчас и не сыщешь. Настоящий душка.       На мгновение на душе у Кисы потеплело. Это было странное, собственническое чувство, словно кто-то посторонний хвалил то, что принадлежало лично ей. Ей очень хотелось удержать это хрупкое ощущение спокойствия, но следующая фраза администраторши вдребезги разбила иллюзию.       — Он так стеснялся, что вообще ничего не ел. Представляете? А ему провели операцию по пересадке органов... Тагучи-сан говорила, что все-таки заставила его поесть. Ума не приложу, как ей удалось…       Она искренне, беззаботно засмеялась, погрузившись в воспоминания о тех днях.       А у Кисы в этот момент внутри все оборвалось. Желудок скрутило болезненным узлом, а к горлу подступила тошнота.       Ничего не ел? Что это значит?       При официальном допросе ни лечащий врач, ни старшая медсестра ни словом не обмолвились о подобных странностях. В картах не было ни одной записи об анорексии или отказе от пищи.       Киса крепко сжала губы, не в силах сглотнуть ком.       — Какое... интересное наблюдение, — выдавила она из себя.       Администраторша осеклась. Смех мгновенно застрял у нее в горле.       Ничего не ел. Чушь. Если бы человек после тяжелейшей операции отказывался от пищи, он бы просто умер от истощения, а не шел на поправку. Может, его держали на искусственном парентеральном питании? На капельницах? Но доктор Кано — хирург с мировым именем, он не мог скрыть информацию, которая настолько выбивалась из медицинской нормы. Здесь что-то не сходилось. Пазл категорически отказывался складываться.       — Ах да, еще кое-что, — как бы между прочим, стараясь вернуть голосу прежнюю непринужденность, быстро протараторила Киса. — У него не было никаких травм глаза при поступлении? Вы случайно не помните?       Администраторша наморщила лоб, отчаянно пытаясь восстановить в памяти события прошлого, но в конце концов покачала головой.       — Нет, травм лица или глаз не было. Это я помню точно, — ответила она абсолютно искренне, даже близко не понимая, на какую опасную территорию заводит ее этот разговор.       Киса нахмурилась. Вся эта история с Канеки, с его чудесным спасением и последующим поведением, смердела ложью и медицинскими тайнами.       — Больше вы ничего странного за ним не замечали?       Девушка растерянно похлопала ресницами. До нее, кажется, наконец дошло, что она сболтнула лишнего суровому следователю CCG. На ее лице снова проступила бледность.       — Нет... Больше ничего. Если хотите, я могу прямо сейчас позвать доктора Кано? Он вел этого пациента, и...       — Не нужно. Доктор уже дал все необходимые показания, — отрезала Киса, понимая, что от этой напуганной девчушки больше ничего дельного не добьется.       Развернувшись на каблуках так резко, что полы плаща взметнулись в воздухе, она бросила через плечо:       — Как переделаете выписку, отправьте ее в офис CCG.       Администраторша лишь испуганно кивнула, мысленно молясь, чтобы этот визит не стоил ей работы.       Киса шла к выходу, до боли сжав челюсти. Вопросов не стало меньше — наоборот, они размножались в геометрической прогрессии, пугая своей зловещей недосказанностью. Зря она вообще сюда пришла. Эта поездка не принесла ответов, а лишь окончательно отравила и без того испорченный день. Надвигалась буря, и Киса кожей чувствовала ее приближение.       Холодный вечерний воздух ударил в лицо, едва Киса толкнула тяжелые двери госпиталя, но даже он не мог охладить бушевавший в ее голове пожар. Мысли роились, цепляясь друг за друга и порождая новые, еще более пугающие вопросы.       Почему лечащий врач на допросе ни словом не обмолвился о том, что Канеки вообще не прикасался к еде? Почему старшая медсестра, у которой под носом пациент буквально морил себя голодом после тяжелейшей операции, послушно промолчала, скрыв этот вопиющий факт? Дата в базе данных была изменена. Но финальным аккордом в этой симфонии лжи оставалась злополучная выписка. Ее прислали в офис CCG только сегодня, спустя долгие полгода. При этом администраторша ясно, без тени сомнения заявила, что оформила и закрыла документ в тот самый день, когда Кен покинул стены больницы.       Тогда где бумага блуждала все эти месяцы? На каком этапе и, главное, зачем ее придерживали?       Ответ напрашивался сам собой, отчего по спине пробежал неприятный холодок: выписку не просто задержали — ее намеренно прятали. Кто-то влиятельный кропотливо подчищал хвосты, выигрывая время. Неужели они пытались скрыть что-то? Что-то связанное с операцией? С доктором Кано? Или с самим Канеки?       Черт. Голова шла кругом от абсолютного, удушающего непонимания происходящего. Разум Кисы превратился в лабиринт, из которого не было выхода. Она судорожно перебирала в памяти лица коллег, врачей, самого Канеки и с ужасом ловила себя на мысли, что почва уходит у нее из-под ног. Киса уже сама не понимала, кого ей подозревать.

***

      Когда Киса вернулась в кабинет — окончательно поникшая, эмоционально выжатая и бледная — Такизава мгновенно это зафиксировал. Сейдо, в котором проснулось редкое для него рыцарство, тут же решил взять на себя благородную миссию по возвращению коллеге боевого духа. Долго ломать голову над причинами ее вселенской скорби ему не пришлось. Он был абсолютно уверен: Киса серой тучей ходит из-за недавней стычки с Амоном. О том, скрывалось за ее молчанием на самом деле, парень даже не догадывался.       — Ты это... из-за него так? — осторожно нарушил тишину Такизава.       Киса вздрогнула от неожиданности, как будто ее поймали на чем-то постыдном. Пальцы онемели, она так и застыла у своего стола с ручкой в руках, не в силах шевельнуться и судорожно соображая, как реагировать.       Из-за него? В груди горько полыхнуло. Да. Из-за него. Все в ее жизни в последнее время начиналось с Канеки, развивалось вокруг Канеки, отзывалось им и неизбежно к нему возвращалось. Она смертельно устала от этой удушающей неопределенности, от собственной уязвимости и этой дурацкой привязанности, похожей на неизлечимую болезнь. Да плевать, если Кен не чувствует к ней ничего подобного! Ей уже было все равно. Она была готова расшибиться в лепешку, пройти через любой ад, лишь бы наконец развеять эти проклятые сомнения и вернуть те прежние, теплые дни, которые были наполнены его теплым присутствием.       — Я про Амон-сана, — добавил Сейдо, заметив ее слишком долгую паузу.       К счастью — или к глубокому сожалению — речь шла совсем не о том, о ком она подумала. Реальность со щелчком вернулась на место. Киса шумно выдохнула и растерянно захлопала ресницами, сбрасывая наваждение.       — А... Нет, — неуверенно пробормотала она. О ссоре с Котаро она, честно говоря, успела начисто забыть за время своего визита в госпиталь. Однако, спешно восстанавливая в памяти хронологию утреннего инцидента, Киса виновато поджала губы и добавила: — Ну... может, если только самую малость.       Сейдо тихонько хихикнул, совершенно проигнорировав ее потерянный вид, и крутанулся на стуле.       — Ну, ты, конечно, знатно переборщила. Выдать такое старшему следователю! — Я не хотела, — Киса со вздохом закинула голову назад и закатила глаза. — Сама не знаю, что на меня нашло.       — Но, знаешь... — Такизава вдруг откинулся на спинку кресла и задумчиво уставился в потолок, крутя в пальцах карандаш. — Наверное, так даже лучше. Ну, говорить все как есть, без этих вечных недомолвок.       Киса медленно опустила взгляд на свои ладони, которые все еще судорожно сжимали несчастную ручку. В горле мертвым грузом встал ком, мешающий дышать.       — Я очень уважаю Амон-сана, — призналась она. — Он не заслуживает слышать подобное. Я просто... сорвалась.       Такизава перевел взгляд с потолка на нее, чуть склонив голову набок, и его лицо на удивление лишилось привычной шутливой гримасы. Он мягко улыбнулся:       — В том-то и дело, Киса, — он приподнял уголки губ. — Если бы он был тебе безразличен, ты бы просто промолчала. Но ты сказала ему все как есть потому, что тебе не все равно. И это правильно. Ему нужно было услышать, чтобы он понимал, что происходит на самом деле, а не ходил кругом, гадая, в чем дело.       Киса медленно подняла на него глаза. Слова Сейдо, предназначавшиеся для совершенно другой ситуации, вдруг попали в самую цель ее внутренних терзаний. Сердце болезненно сжалось — но теперь это была не та душная, парализующая боль, что сковывала ее в госпитале. Это было острое, ослепляющее вспышкой понимание.       — То есть... — ее голос дрогнул, выдавая внутренний трепет, — ты считаешь, что лучше сказать все как есть? Даже если не знаешь, каким будет ответ?       — А какой смысл бегать вокруг да около? — Такизава пожал плечами, искренне удивляясь ее внезапной драматичности. — Вечно прятать — только хуже себе сделаешь. И другим.       Киса застыла, едва перестав дышать. Пальцы ослабли, и ручка тихо стукнула о поверхность стола.       Эта мысль поразила ее сознание. Все это время, все эти мучительные недели она трусливо ходила кругами. Ловила его тени, гадала по обрывкам фраз, задыхалась от страха спросить напрямую, панически боясь услышать то, что навсегда разрушит ее мир. Но этот страх ничего не менял! Она все равно думала о Канеки каждую секунду, подмечала каждое изменение в его поведении, каждую странную деталь, каждую ложь.       Она ведь уже знала. В глубине души, забаррикадировавшись от очевидного, она уже все понимала. Точнее подозревала. И это подозрение, этот невидимый заговор молчания разъедали ее душу гораздо сильнее и мучительнее, чем любая, даже самая страшная и чудовищная правда.       — Ты прав, — произнесла Киса, и на ее губах впервые за день появилась слабая улыбка. В груди разлилось странное облегчение. — Если есть что-то, что я должна сказать или спросить, лучше сделать это сейчас.       Такизава посмотрел на нее — внимательно, подмечая, как лихорадочно блестят ее глаза, но расспрашивать не стал. Слишком хорошо он знал, когда Кису лучше не трогать. Он лишь понимающе кивнул.       Киса глубоко, полной грудью вдохнула. Внутри все еще саднило и горело, но теперь к этой привычной боли примешивалось то, чего она не чувствовала уже очень давно — горькая надежда.       Она не имела ни малейшего представления о том, что ответит ей Канеки. Какую тайну он скрывает за своим молчанием и закрытым глазом. Но знала одно: молчать дальше она больше не намерена.