Запретный плод

      — В итоге на меня написали докладную. Еще одна такая — и меня вышвырнут из CCG, — произнесла Киса с тихим недовольством, не поднимая взгляда на собеседника и медленно помешивая сахар в своей чашке кофе. Серебряная ложка звякнула о тонкий фарфор с каким-то усталым, печальным звуком, в котором слышалась накопленная раздраженная усталость, невидимая, но ощутимая в каждом ее движении.       Канеки поставил перед ней чашку с заказом и невольно обернулся в сторону Тоуки, заметив, как та, стоя у прилавка, хмурит брови. Ее взгляд, испепеляющий и холодный, говорил о том, что он снова наступает на те же грабли, подвергая опасности не только себя, но и весь Антейку. Однако это не имело для него значения... по крайней мере, не сейчас. Желание остаться рядом с Кисой, поговорить, услышать ее голос перевешивало любые сомнения. Он сел напротив, почти не давая себе времени на раздумья: задержись он хоть на мгновение — и, возможно, нашел бы повод уйти. А уходить он не собирался.       Киса выглядела измученной, в лице читалось утомление человека, который изо дня в день борется с тем, что невозможно победить, и все равно продолжает подниматься на ноги. В ее усталости было что-то притягательное и опасное, что-то, что держало его рядом, даже если он этого не хотел.       — Не думаю, что до такого дойдет, — сказал он, стараясь придать голосу каплю уверенности, чтобы волнение не прорвалось наружу. — А что Амон-сан?       Он видел Амона лишь однажды — в тот день, когда мир уже начал рушиться для него, но рассказы Кисы сделали этого человека почти живым в его памяти. В ее словах о нем всегда звучала дань уважения, и в то же время что-то теплое, слишком личное, чтобы оставаться просто разговором о наставнике. Канеки это отчетливо видел.       — Был недоволен мной, — вымолвила она глухо, опуская взгляд в темную глубину кофе. — Видимо, он извинился перед руководителем лабораторной, потому что Чигьо-сан не стал подавать жалобу выше.       Она замолчала, и в воздухе повисла тишина, в которой читалась тяжесть слов, дававшихся ей с трудом, будто каждая фраза рвалась из души, пробиваясь сквозь внутренние стены, построенные годами опыта и боли.       — Он сказал, что мне нужно перестать вести себя как ребенок... Что детство закончилось, и теперь все слишком серьезно, — выпалила Киса с едва заметным дрожанием ресниц, а пальцы, сжимающие чашку, подчеркивали внутреннее напряжение, не позволяя себе расслабиться даже на миг. — Я хотела как лучше, но получилось как всегда.       Тонкая, но острая боль прошлась по груди слушателя, не оставляя места равнодушию. Это было больше, чем жалость — желание защитить, укрыть, забрать весь тяжелый груз, который нависал над ней, и сделать так, чтобы ей больше не приходилось страдать. Он не знал, каким образом выразить это желание, но оно было непреодолимым, растущим из самих глубин сердца, неспособным остаться без ответа.       Она аккуратно отставила чашку и глубоко выдохнула, а вкус кофе утратил всякое значение и растворился в тягостных мыслях.       — Ты ведь просто хотела помочь, — наконец прорывшись словами, настаивал Канеки, слегка наклонившись вперед, пытаясь передать свою искренность. — Это главное, разве нет?       Ее глаза, обычно живые и полные упрямого огня, теперь выглядели потускневшими, лишенными прежней искристости, как потемневшее золото, которое потеряло блеск.       — Но каждый раз получается только хуже, — выдохнула она со слабой, едва заметной улыбкой, пытаясь скрыть внутреннюю боль, которую не удавалось унять. — Может, Амон-сан прав, и я просто не умею «как лучше».       — Это не так, — возразил Канеки немедленно, почти с отчаянным убеждением, излишне долго задержавшись возле ее столика. — Амон-сан, должно быть, переживает за тебя. И не знает, как это иначе выразить.       Она прищурила глаза с легкой долей скепсиса, который всегда появлялся, когда кто-то произносил что-то излишне доброе или оправдательное.       — Ты слишком добрый, Канеки. Ты всегда всех оправдываешь.       Он ощутил невесомое смущение и предательское содрогание, которые несли не обиду, а ощущение, что ее слова задели нечто сокровенное, что она видела его насквозь и сумела проникнуть за внешние фасады.       — Я просто не хочу, чтобы ты была столь строга к себе, — молвил он тихо, с искренней теплотой. — Не знаю, почему, но мне не нравится, когда ты так говоришь о себе.       Странным образом напряжение, сопровождавшее их разговор, невольно растворилось в воздухе, уступив место болезненному облегчению, и он перестал чувствовать себя растерянным подростком, вместо этого желая донести до нее простую истину — она не одна, он рядом и готов поддержать.       Киса подняла глаза, и на ее щеках мелькнул румянец, тонкий и едва заметный, но ставший знаковым проявлением живого, искреннего чувства, которое она пыталась скрыть. Она быстро отвела взгляд, словно испугалась, что он увидит больше, чем она хотела открыть.       На мгновение она замерла, а затем незаметно, едва уловимо улыбнулась — улыбка, в которой смешались тепло, усталость, смущенная благодарность и нечто такое, от чего у него сжималась грудь и перехватывало дыхание.       Они не произнесли больше ни слова, просто оставались напротив друг друга, и пространство между ними наполнилось необычайным теплом и тихой близостью, придававшими этому моменту почти священное значение — мир вокруг с его несправедливостью, страхом и опасностями перестал существовать, пока чашка в ее руках еще хранила остатки тепла, а его ладони нервно сжимались под столом.       Кен понимал, откуда начался этот поток чувств, как все постепенно приобрело свою форму и обросло тенями, скользя между его пальцами и становясь чем-то гораздо большим, чем он мог когда-либо себе представить или позволить. Осознание того, что границы были давно перейдены, сопровождало каждую мысль о ней — они жили внутри него, переплетаясь с биением сердца, становясь неотделимыми и непрерывно пульсирующими, и, несмотря на это, он больше не воспринимал их как бремя или грех.       В этом ощущении содержалась особая, почти болезненная красота — он чувствовал себя по-настоящему живым, наполнявшимся счастьем, пусть даже и на короткий миг. Он забывал о том, кем на самом деле являлся, о роли, которую вынужден был играть, и разрешал себе раствориться в этом зыбком, хрупком сне наяву.       Киса стала для него чем-то гораздо большим, чем просто другом — она представляла собой якорь, удерживающий его в водовороте разорванных воспоминаний и распадающихся чувств. Каждый раз, когда он видел ее, ощущение проникало в самое тело, предвосхищая разум и заставляя его краснеть, смущаться, бормотать бессвязные слова и раскрываться без остатка.       Перед ней исчезали все маски, снялись доспехи — он переставал быть тем, кем его пытались сделать, и становился просто самим собой, таким, каким не являлся ни перед кем другим и никогда прежде. И, несмотря на все попытки отвернуться, отрицать или сбежать, правда была неоспорима: она цеплялась за него, навязывалась, не отставала, а он не мог отпустить. Кен боролся с этим, пытался держать дистанцию, отдаляться, сбрасывать с себя эту связь, прячась за масками, словами и ролями, призванными уберечь его от уязвимости.       Но Киса не отступала. Она шла рядом, несмотря на тьму, в которую он погружался, не отпускала его даже тогда, когда он старался раствориться, и находила в его душе уголок, где могла остаться навсегда, не собираясь уходить.       Он оказался в плену этой привязанности, и что удивительно — он не желал вырываться. Не жаловался и не сопротивлялся, потому что ощущал, что ему предоставлена возможность быть нужным, быть кем-то настоящим для другого человека. В ее глазах он не был ни монстром, ни ошибкой, ни трагедией: он был просто человеком, тем, кто мог стать чем-то теплым и важным в ее жизни.       Даже если все разрушится, обернется болью, страхом или разрывом, он не испытывал сожаления — быть рядом с ней, даже на короткое время, значило дышать, жить и чувствовать. И, возможно, ради этого стоило начать все сначала.       Время медленно шло вперед, и Кен методично продолжал протирать столы в «Антейку», движения рук постепенно переходили в рефлекс — настойчивые, выверенные, но в них уже ощущалась легкая, почти незаметная усталость. Мысли его, отделенные от настоящего, плавали где-то далеко, все еще цепляясь за недавний разговор с Кисой, за оттенок ее взгляда, за ту тихую и одновременно уязвимую улыбку, что скользила по ее губам. Он ловил себя на том, что снова и снова представлял ее сидящей за столиком у окна, как пальцы обвивают чашку с кофе, как глаза, не выражая открыто, дрожат под грузом эмоций.       И вдруг на него опустилась тень — настолько плотная и ощутимая, что холодок пробежал по затылку, заставив резко выпрямиться и вырваться из наваждения. Он обернулся и увидел Тоуку — невысокую, с мягкими очертаниями фигуры, излучающую спокойную уверенность, отбрасывающую высокую тень, накрывающую его целиком. Ее взгляд, приподнятый и хмурый, с насупленными бровями, таил в себе гораздо больше, чем просто раздражение — в нем звучала немая тревога и недоверие.       Он вздрогнул, предчувствуя, что сейчас она произнесет привычные слова: «Ты снова был с ней?» — и начнется очередной изматывающий спор о Кисе, где голоса наполнялись огнем, а сердца — глухим непониманием. В последние дни эти разговоры становились частыми и болезненными, и силы для нового противостояния у него попросту не было.       Вопреки всем ожиданиям, Тоука задала вопрос, который прорвал привычное течение их беседы:       — Цукияма не возникал?       Канеки моргнул, ресницы вздрогнули, от неожиданности он застыл в замешательстве, осознавая, что речь идет не о Кисе или каких-то привычных причинах волнений, а о Цукияме Шуу, имени, которое холодным лезвием прошлось по коже, оставив легкое жжение и неотступное ощущение опасности.       — Нет, — ответил он сдержанно, внутренне напрягаясь, — Что-то случилось?       Взгляд Тоуки опустился вниз, и голос, который обычно звучал уверенно и почти резко, стал мягче, едва слышным.       — Нет, просто... он не из тех, кто быстро сдается.       Последние слова прозвучали жестче, и с каждым их оттенком в нем пробегали колючие мурашки.       Она приблизилась, и пальцем ткнула ему в грудь, подчеркивая важность слов.       — Как только Цукияма объявится — немедленно сообщи мне. Понял?       Кен кивнул, понимая, что Тоука редко тревожится без веской причины, никогда не допускает паники по пустякам, и сейчас в ее голосе звучала настоящая тревога. Внутри сжималась невидимая рука, предчувствуя надвигающуюся тяжесть, скованную тенями, которые подстерегали их вблизи.       Имя Цукияма отзывалось напряжением, в груди натягивалась невидимая струна, заставляя его вспомнить глаза этого человека — наполненные извращенным интересом, голос, густой и вязкий, с манерой движения, выражавшей удовольствие в каждом шаге. Он не был просто опасен — он был безумен, и когда такие фигуры затаивались, то всегда сулили беду. Они не исчезали бесследно, они терпеливо ждали, чтобы вернуться с новой силой.       Он бросил окончательный взгляд на Тоуку, которая уже отвернулась, ее силуэт постепенно растворялся в полумраке зала, оставляя его среди рядов столов, с тряпкой в руках и гулким эхом ее слов, звонко отзывающимся в голове. Да, опасения не покидали его — напряжение возрастало, и казалось, что скоро все начнет бурлить и выливаться в нечто неотвратимое.

***

      Киса вошла в кабинет Шинохары так тихо, что звук ее шагов затерялся в полумраке комнаты, где глухо тикали настенные часы, упрямо отсчитывая минуты. В ее руках была объемная, прижатая к груди папка, которую Амон велел передать Шинохаре для ознакомления. Сведения, касающиеся расследования, над которым работал его отряд, требовали немедленного внимания старшего следователя.       Мужчина находился в кабинете один, и это, безусловно, сыграло ей на руку. Он приподнял взгляд с бумаг, накрывающих его стол россыпью разрозненных отчетов и черновых записей, окинул ее коротким, заинтересованным взглядом. Утром они уже сталкивались в коридоре, и потому он не счел нужным вновь приветствовать девушку.       — Новый материал?       Киса быстро подошла к нему на цыпочках, стараясь не нарушать и без того хрупкое равновесие между сосредоточением и усталостью, и аккуратно положила папку на стол.       — Да. По делу объекта 900.       Едва слова сошли с губ, как она молниеносно развернулась, приблизилась к двери и решительно захлопнула ее. Деревянное полотно глухо ударилось о косяк, и этот резкий, чуждый кабинету звук заставил Шинохару вскинуть брови. В его взгляде отразилось живое недоумение, за которым последовала осторожная любопытность. Он молчал, выжидая.       — Что-то случилось? — наконец спросил, наблюдая, как девушка, прикоснувшись рукой к волосам, возвращается к его столу.       — Да, случилось, — произнесла Киса, чуть повысив тон, в котором екнуло сдерживаемое раздражение. — Скажите мне честно, Шинохара-сан, зачем вы взяли к себе Джузо? Он ведь... безнадежен.       Мужчина откинулся на спинку кресла и тихо усмехнулся, услышав вполне нечто ожидаемое. Ответ не требовал обдумывания. Он был уверен, что рано или поздно Киса, которая, изо дня в день вынужденная делить рабочее пространство с Сузуей, не могла не столкнуться с его особенностями, далекими от стандартов следователя, заговорит об этом. С момента их прибытия в двадцатый район из главного штаба прошло около месяца, и этого времени ей хватило, чтобы составить достаточно полное впечатление о личности парня. Впечатление, отнюдь не радужное.       Неловкие столкновения между ними начались почти сразу, вспыхивая острыми всплесками раздражения. Однажды Киса, не скрывая гнева даже перед коллегами, вспылила:       — Джузо, я тебе уже говорила, бросай фантики в мусорное ведро. Не превращай кабинет в свалку.       На ее слова он ответил с ленивой невозмутимостью:       — Мне они не мешают.       — Зато мне мешают!       — Ну убери их сама, — бросил он, даже не взглянув на девушку.       Такие диалоги исчерпывали себя в несколько реплик, в которых чувствовалось не только недопонимание, но и нарастающая неприязнь.       Или вот: незадолго до начала очередного совещания Киса заметила, что Джузо, развалившись в кресле, раскрыл упаковку конфет и начал жевать шоколад с неприличной небрежностью. Она подсела поближе и тихо произнесла, сквозь зубы, стараясь не привлекать чужое внимание:       — Джузо, в конференцзал не принято тащить сладости и жевать их на виду остальных. У нас здесь проявляют уважение к коллегам.       Он не отреагировал, даже не моргнул. В его лице, в пустом и рассеянном взгляде, не читалось ни осознания, ни намерения что-либо изменить. Он слушал не ее, а собственные мысли.       Другими словами, просто кинул девушку в открытый игнор.       А был еще случай, когда она застала его перед пустыми бланками отчетов. Стол, усыпанный бумагами, выглядел заброшенным и нетронутым. Она взорвалась:       — Джузо, ты свои отчеты заполнил?       Он не отрывал взгляда от окна, рисуя что-то ручкой на обороте документа.       — Не мешай.       — Тебе что, пять лет? Хочешь рисовать — рисуй дома. Здесь ты работаешь.       — Да отвали от меня.       И это были те немногочисленные моменты, когда он вообще присутствовал на рабочем месте. В остальное время его не было. Он исчезал из поля зрения, растворяясь в городе, и никто точно не знал, чем он занят и где находится.       Шинохара выслушал Кису молча, скрестив руки на груди, и позволил себе лишь легкую усмешку, затерявшуюся в глубоких складках его утомленного лица. Он знал, что Джузо трудный, знал лучше всех. Но в его взгляде было что-то, что не оставляло сомнений: он все равно не собирался отказываться от мальчишки.       И Киса это чувствовала.       — Я просто хочу понять, что вы в нем нашли. Он не слушает никого, игнорирует любые замечания, отказывается выполнять свою работу. Он груб, неуважителен, и делает все, что хочет, — голос Кисы дрожал не от страха, а от скопившегося раздражения, которое она долго и упорно сдерживала, боясь сорваться раньше времени.       Едва закончив говорить, она почувствовала, как напряжение, сжавшее грудную клетку, постепенно начало отступать. Воздух наполнил легкие с неожиданной свежестью, и она позволила себе глубоко выдохнуть, как человек, долго державший себя на грани. В тишине, наступившей после ее слов, Киса взглянула на Шинохару, в глазах которого не было ни осуждения, ни снисходительности, только внимательная сосредоточенность.       — Согласен, — медленно начал он, проводя ладонью по уставшему лицу, на котором отразилась тень прожитого, — Джузо — человек непростой. И к нему нужен подход.       Киса вскинула голову, и в ее взгляде вновь вспыхнуло непонимание, за которым стояло подлинное замешательство.       — Простите, но какой в этом смысл, если он сам не горит желанием наладить контакт?       Она говорила быстро, сбивчиво, не давая Шинохаре и секунды для ответа. Казалось, слова сами вырывались наружу, подталкиваемые яростью, сливавшейся с горечью. Но он не перебивал, позволяя ей излить все то, что накапливалось в ней за эти дни. И когда Киса наконец замолчала, он, почувствовав, что настал момент, в который ее нужно услышать по-настоящему, заговорил снова — мягко, но с отчетливой твердостью.       — Да, Джузо не стремится к этому... Но он не со зла. Ему просто... чуждо такое.       Киса собиралась было возразить, на губах застыла невысказанная фраза. Что-то в выражении его лица остановило девушку — сдержанная печаль заставила замолчать и вслушаться по-настоящему. Шинохара на мгновение опустил глаза, а затем, понизив голос, заявил вдруг:       — Это только между нами.       Киса нервно сглотнула и кивнула, сделав шаг вперед.       — О таком не следует рассказывать, но я хочу, чтобы ты поняла.       Он кашлянул в кулак, и его лицо вдруг стало мрачнее. Тени под глазами потемнели, черты заострились, и в этой сдержанной мужественности проступила неожиданная уязвимость.       — Джузо вырос не среди людей. Его... воспитывал гуль. Он заставлял его творить ужасные, отвратительные вещи... И сам тоже... причинял ему вред. Я не хочу вдаваться в подробности, но скажу кратко: Джузо прошел через очень жестокий путь. И врагу такого не пожелаешь.       Кисе показалось, что ее тело на мгновение онемело. Воздух в легких застрял, грудь будто сдавило изнутри. Внутри все обмякло. Она судорожно сглотнула, и по ее позвоночнику пробежала дрожь, оставив после себя ледяной след. Воспитан гулем? Не обучен выживать рядом с ними, не вынужден терпеть, а именно воспитан — вырезан из мира людей и вшит в иной, холодный и жестокий. Она знала, что не все гули — чудовища. Но тот, о котором говорил Шинохара... если он использовал ребенка как инструмент, заставлял его творить непонятно, что, причинял беззащитному боль — значит, он был именно таким.       Киса не нашла, что ответить. Слова, до этого так охотно слетавшие с ее губ, теперь застыли где-то в горле.       — Я... и подумать не могла...       — Он не понимает границ, — продолжал мужчина, опуская взгляд и говоря уже громче, — не потому что не хочет, а потому что не научен. Его нужно постоянно направлять. Не кричать, не унижать, не отчитывать. Это не работает с ним. Он не слышит в этих криках заботу, только угрозу. И отвечает агрессией на агрессию.       Киса слушала, затаив дыхание. Она впервые слышала голос Шинохары таким — чуть дрожащим на последней грани терпения.       — Джузо хороший мальчик, но проблемный. С ним нужно набраться терпения.       Он взглянул ей прямо в глаза, и она вдруг почувствовала, как тяжесть его ожиданий ложится на ее плечи не грузом, а чистым и непоколебимым доверием.       — Постарайся понять его, Киса. Хотя бы ради меня, — прошептал мужчина. — Когда ты узнаешь его получше, ты поймешь, что он ничего не делает со зла.       Киса опустила голову. Внутри все сжалось, но уже не от гнева, не от злости, а... от стыда. От той внезапной боли, что поднялась из самых глубин.       — Да. Конечно, Шинохара-сан. Мне... неловко теперь.       — Да ладно, тебе было нужно высказаться, — мягко усмехнулся он, переводя все в безобидную шутку.       Она тоже улыбнулась. Легко, коротко, как это бывает после трудного разговора, который оставляет после себя тишину, очищающую тишину.       После того дня она больше не смотрела на Джузо с раздражением. В ее взгляде появилась иная глубина — тихая, наполненная сдержанным сожалением. Она начала различать то, что раньше отвергала: в его неуместных словах, в его молчании, в его странной манере держаться — крик, не имеющий слов, просьбу о помощи, которую он сам не умел озвучить.       И каждый раз, когда он не отвечал, когда не слушал, когда делал что-то, от чего раньше ее разрывала ярость, Киса старалась не вспыхивать. Она училась слышать тишину, за которой стояла чужая, неисцеленная боль. Потому что ненавидела насилие больше всего на свете. Потому что знала, как оно уродует человека.       А началось все с малого — с едва заметного, почти машинального жеста, в котором, тем не менее, таилось нечто большее, чем простая бытовая необходимость. Киса, с тем спокойным, почти безмолвным упорством стала подбирать валяющиеся на полу фантики. Ее тонкие пальцы с привычной осторожностью извлекали из-под кресел пустые банки, шуршащие обертки, мелкий мусор, оставленный Джузо, и в этом почти ритуальном действии, лишенном показной раздраженности, проявлялась странная, болезненная преданность — не к порядку, не к чистоте, а, возможно, к самому Джузо, каким бы он ни был.       Она была из тех, кто еще осмеливался говорить вслух о том, насколько изматывающим и по-человечески обидным становится его поведение, когда он, словно отстранившись от окружающего мира, раз за разом оставлял за собой небрежный след своего существования, не проявляя ни малейшего желания что-либо изменить. Единственной, кто еще не сдался — не перед беспорядком, а перед той внутренней разрухой, что проявлялась в нем все чаще. И теперь, почти незаметно для самой себя, она превратилась в того, кто не просто высказывал недовольство, но и тихо, без лишних слов, принимал на себя последствия его безразличия.       Киса не оправдывала его — скорее, старалась понять, исходя не из логики, но из упрямого человеческого сочувствия. Она знала, какие бездны остались в нем с детства, как изломан был его внутренний мир, как тяжело было ему выбираться на свет из того ужаса, что некогда стал его нормой. Осознав бесполезность упреков и бессилие гнева, она решила действовать иначе: терпеливо, шаг за шагом, мягко подбираясь к его боли с той стороны, где еще можно было найти точку соприкосновения.       — Киса, ты не обязана убирать за ним, — раздался голос Такизавы, в котором сквозило не столько удивление, сколько настойчивое, едва сдерживаемое возмущение. Он наблюдал за тем, как она, согнувшись, собирает мусор с угрюмым упорством. Его раздражение было искренним — на Джузо, на его наплевательское отношение, на молчаливое принятие Кисы, на собственное бессилие перед всем этим. Тем не менее, он молча присоединился, начав убирать вместе с ней, как будто это был единственный способ выразить свое несогласие.       — Мне не тяжело, — тихо сказала Киса, в голосе которой, несмотря на ровный тон, дрожал с трудом сдерживаемый укол раздражения, давно ставшего привычным. Она не посмотрела на него, все так же продолжая складывать обертки в уже переполненный пакет. — Все равно мусор никуда не денется, и кто-то должен это сделать. И этот кто-то — точно не ты, Такизава.       — Ну уж нет, — отрезал он и прозвучал резче, чем он сам, возможно, того хотел, но в нем не было злобы, только упрямая, неуклюжая попытка защитить ее от самой себя. — Это нечестно.       Киса на мгновение остановилась, взглянула на него через плечо — взгляд ее был теплым, усталым, с той печальной мягкостью. Она едва заметно улыбнулась и сдержанно поблагодарила его за помощь, не потому что нуждалась в ней, а потому что в этом участии было нечто тихо обнадеживающее — присутствие другого, неравнодушного человека в мире, где, казалось, равнодушие стало нормой.       Среди всех недавно прибывших из Главного офиса CCG именно Такизава оказался тем, с кем Киса установила, пожалуй, наиболее живое и непринужденное общение. Пусть времени прошло и немного — в пересчете на обычную человеческую близость это был, возможно, всего лишь краткий миг — однако в условиях, где каждый новый день сливался с предыдущим в непрекращающейся череде дежурств, оперативных совещаний и затяжных ночных смен, это время воспринималось иначе: интенсивнее, глубже, насыщеннее. Когда рядом постоянно присутствует один и тот же человек, когда ты слышишь его голос чаще, чем собственные мысли, когда делишь с ним не только служебные обязанности, но и общее напряжение, общее молчание, общее бессилие перед многими вещами — невольно происходит сближение, мягкое и незаметное, но прочное, почти не поддающееся разрушению.       В тот вечер они задержались в пустеющем отделе, оставшись вдвоем в полумраке, пронзенном тусклым холодным светом офисных ламп, мерцающим над кипой бумаг, распечаток и архивных папок, где воздух уже начал наполняться спокойствием, рождающимся из усталости, перерастающей в тихую откровенность.       — Значит, ты хотел стать следователем с самого детства? — негромко спросила Киса, позволив себе редкое расслабление, которое в ее тоне звучало непривычно мягко и по-домашнему тепло. Она сидела, наполовину повернувшись к нему, с небрежно перекинутыми через колени папками, словно не столько участвовала в разговоре, сколько позволяла ему произойти.       — Не совсем, — признался Такизава, почесав затылок с искренней неловкостью. — Скорее, где-то в старших классах я понял, что хочу сделать что-то полезное, внести какой-то вклад.       В его голосе звучала неуверенность, не от сомнений в себе, а от привычной скромности, и это только подчеркивало искренность его слов. Киса, пересматривая документы и перекладывая одну из папок к остальным, кивнула с одобрением, скользнув по нему взглядом, в котором не было ни осуждения, ни оценки, но присутствовала внимательная человечность.       — Звучит благородно, — подметила она, не ища красивого эпитета, а просто фиксируя факт, который не нуждался в украшении.       — Возможно, — с легкой неохотой согласился Такизава, будто не был уверен, достоин ли такого определения. — А ты? Я слышал, ты закончила академию раньше остальных. Это правда?       Ее лицо, до того спокойное и почти безмятежное, на мгновение застыло, как если бы время, сгустившись в одной точке, наложило на нее свою тень. В глазах отразилось что-то тяжелое и неясное, давно забытое, вытесненное в глубину сознания, но все еще живущее там, болезненно отзывающееся при прикосновении. Она невольно прикусила губу, стараясь остановить внезапно хлынувшую волну воспоминаний, в которых не было ничего светлого.       — Да, — в итоге ответила она, собравшись и вернув себе прежнюю ровность, не желая раскрывать то, к чему даже мысленно прикасалась нечасто. — Это так.       — Впечатляет, — кинул Такизава, легко и искренне улыбнувшись, не стремясь расспрашивать дальше, не требуя объяснений, не заглядывая туда, где, возможно, все еще болело. Он просто принял ее ответ, не тронув то, что скрывалось за ним, и в этом простом, но редком такте Киса ощутила легкую боль — укол благодарности, переплетенной с осознанием того, как давно никто не относился к ней с подобным бережным вниманием.       Он оказался удивительно светлым, открытым, по-хорошему простым — таким, рядом с которым становилось немного легче дышать. И хотя Киса не позволяла себе надеяться на что-то большее, не строила иллюзий и не питала лишних ожиданий, внутри нее родилось едва различимое, но упорно живущее чувство — присутствие человека, рядом с которым душа переставала ежиться от холода.       Чего нельзя было сказать о Джузо.       — Зачем она нам? — резко, почти выкриком оборвал он тишину, не удосужившись даже взглянуть на Кису, когда та подошла ближе, присоединяясь к Шинохаре. Его голос прозвучал с ноткой раздраженной прямоты, лишенной даже малейшей попытки сдержанности. — Она же будет мешать.       Киса задержала дыхание, на несколько секунд стиснув зубы, удерживая всплеск раздражения где-то глубоко внутри, в том потаенном месте, где обычно прячутся непроизнесенные слова. Это был не первый выпад, и, судя по всему, далеко не последний. Но сейчас, в присутствии Шинохары, она не могла позволить себе даже тени эмоции, которая могла бы выдать ее внутреннее напряжение. Он хотел, чтобы они нашли общий язык — она помнила об этом и старалась не разочаровать его. А значит, нужно было терпеть. Или, по крайней мере, делать вид.       Впрочем, чего она ожидала? Проведя неделю-две в постоянных стычках, перепалках и коротких вспышках раздражения, то поучая Джузо, то срываясь на крик, то буквально вытягивая его из упрямой, колючей тишины, Киса сама выстроила между ними стену, прочную и неуклонно растущую. Теперь же, натянув на лицо дежурную, не до конца искреннюю улыбку, она надеялась на перемены? На то, что он вдруг протянет руку навстречу? Наивность, от которой внутри разливался горьковатый привкус самоунижения. Сейчас оставалось только одно — выстоять, принять холод и отстраненность, не пытаясь их немедленно разрушить.       — Не стоит так говорить, Джузо, — отозвался Шинохара с присущим ему спокойствием, не выказывая ни капли раздражения по поводу резкости своего подопечного, полностью сосредоточившись не на форме слов, а на их сути. — Киса — умелый добытчик информации. Тебе нужно посмотреть на то, как она допрашивает очевидцев.       Она и впрямь вспомнила, что ее уже ожидала женщина, упомянутая в ориентировке как потенциальный источник информации, связанный с объектом 900. Возможная свидетельница, возможно — лишь очередная ложная надежда, но важность встречи не вызывала сомнений. И если бы не напоминание Шинохары, она вполне могла бы упустить это из виду, так поглощена была внутренним напряжением, разлитым между ней и Джузо. Лицо ее скривилось в кратком подобии извиняющейся, неловкой улыбки.       — Ага, еще чего, — буркнул Джузо, демонстративно отворачиваясь, и для пущего пренебрежения зевнул, явно не заботясь о том, как это выглядит в глазах других.       — Джузо, ты разговариваешь со следователем особого класса. Прояви уваж... — начала было Киса, и голос ее, перетекая на повышенные тона, выдал все то раздражение, которое она тщетно пыталась подавить. Но прежде чем слова сорвались окончательно, она почувствовала легкое прикосновение к плечу — жест, полный сдержанной просьбы. Она обернулась и встретила спокойный взгляд Шинохары.       — Оставь, — тихо произнес он, чуть качнув головой, и в этой просьбе не было укора, но присутствовало понимание. Он знал Джузо лучше всех — знал, что прямое давление лишь сильнее заставит его отдалиться. Крик не пробьет стены, только сделает их выше.       Джузо молча ушел, не удостоив ее даже взглядом. Его шаги быстро затерялись в коридоре, не оставив после себя ничего, кроме навязчивого ощущения внутренней пустоты.       Киса медленно и почти незаметно сжала пальцы в кулаки. Мышцы болезненно отозвались на это движение, будто даже тело пыталось предупредить ее: не стоит.       Она снова напомнила себе — он прошел через вещи, которые разрушили бы любого другого. Он жил в тени боли, которая не отпускала его ни днем, ни ночью. Каждый прожитый им день становился испытанием, в котором он не выбирал бороться — он просто не знал другого способа существовать. Мир, в котором он когда-то оказался, не предлагал выхода, не протягивал руки, не оставлял надежд. И теперь, выжив, он не мог понять, зачем должен уважать тех, кто пришел слишком поздно.       Киса вдыхала медленно, глубоко, напоминая себе: ее задача — не требовать, а пытаться понять. И если она не сможет — кто тогда?       Правда, был один момент, едва уловимый, но такой яркий, что отпечатался в памяти Кисы прочнее, чем все, что произошло за тот день. Когда она уже собиралась покинуть здание, устав от бесконечных диалогов, бесед и внутренних раздумий, ее шаги, неторопливые и полные привычной сосредоточенности, вывели на боковую дорожку, ведущую мимо заднего двора офиса CCG. Пространство там всегда было малолюдным, затененным, укрытым от глаз случайных прохожих — место, где не ждешь ничего, кроме тишины и запаха сырости.       И все же именно там, в казавшемся ничем не примечательном уголке, ее внимание неожиданно привлек глухой шорох.       Она замерла, прислушалась, шагнула ближе, подойдя к бетонной стене, по которой пробегал полосатый отблеск заходящего солнца. И, слегка склонившись, оказавшись по ту сторону невидимой границы между повседневностью и чем-то совсем иным, Киса увидела то, чего никак не ожидала.       Джузо, присевший у стены, был поглощен действием, которому, казалось, придавал куда больше значения, чем любой другой из окружающих его дел. Его руки, обычно занятые оружием, сладостями или просто висящие без дела в карманах, сейчас бережно рассыпали по дну небольшой миски корм из магазина. Рядом, на вытоптанной земле, терпеливо замерла кошка с пушистой шерстью цвета пепла, с глазами, в которых застыла та самая смесь осторожности и надежды, что свойственна тем, кто уже знал голод.       Когда ее мордочка приблизилась к пище, и она с заметной жадностью принялась есть, Джузо протянул руку и коснулся ее головы — неуверенно, но мягко. В этом жесте не было ни капли от привычного образа того странного, причудливого, нередко резкого парня, каким его знали следователи. И в данный короткий момент, озаренный закатом и вечерним светом, губы его изогнулись в едва заметной улыбке. Она была такой искренней, что почти не верилось в ее подлинность, но Киса видела — это не было случайным движением мышц, не было рефлексом или имитацией.       Именно тогда в груди Кисы возникло непонятное ощущение, отозвавшееся теплым напряжением в сердце, которое она не могла ни объяснить, ни сразу принять. Она стояла, не двигаясь, затаив дыхание, и смотрела на сцену, в которой было больше человечности, чем в сотнях сражений против гулей или рапортов. В этом мгновении раскрывалось нечто важное: в Джузо, под слоями боли, беспокойства, агрессии и внутреннего хаоса, хранилась способность заботиться, трогательно и бескорыстно, не рассчитанная на чужие взгляды.       Может быть, он узнавал в этом уличном животном что-то близкое. Ту самую безмолвную просьбу о внимании, в которой нет ни требований, ни упреков. Может быть, сам когда-то оказался в таком же положении — ждущим, забытым, беззащитным. Но размышлять об этом дальше Киса не решилась.       Она отошла, оставив его наедине с этим крошечным моментом доброты, как нечто, что нельзя потревожить. И в ее душе, измотанной недоверием, сомнениями, сдержанным раздражением, появилось первое по-настоящему тихое тепло. Оно смягчило в ней то, что долго оставалось жестким.       Джузо перестал быть только странным, пугающим и резким следователем, к которому сложно подступиться. Он стал человеком, в чьей молчаливой доброте к бездомной кошке отразилось что-то гораздо большее — потребность в доброте самому, пусть он и не позволял себе в этом признаваться.       А теперь, когда Джузо продемонстрировал все свое пренебрежение по отношению к Кисе, тяжесть осела ее в груди.       — Я не знаю, как поладить с ним, — выдохнула Киса, и в этом звуке, тяжелом, срывающемся с губ без сопротивления, сквозила усталость, накопленная за бесконечные дни попыток найти путь к человеку, который не хотел, не умел, не считал нужным быть понятым. Плечи опустились, дыхание замедлилось, и на мгновение в ней не осталось ничего, кроме желания перестать бороться. — Может, есть что-то, что он любит? Он ведет себя, как ребенок... дети любят подарки.       Шинохара не ответил сразу. Он на несколько секунд замер, отстранившись от мира привычным жестом — скользнул пальцами к подбородку, взгляд его потускнел, устремившись куда-то вглубь собственных мыслей, где хранились разрозненные наблюдения, мимолетные детали, случайно услышанные фразы, к которым он, казалось, относился невнимательно, но которые всегда оставались в памяти.       — Подарки, говоришь? — повторил Шинохара с легкой заинтересованностью. Через мгновение выражение его лица просветлело, взгляд оживился, и он, щелкнув пальцами с неожиданной яркостью, продолжил, будто в голове вспыхнуло решение. — Джузо очень любит сладкое.       — Это я уже поняла, — юрко подметила Киса, позволив себе короткую, не совсем уверенную усмешку, в которой больше звучало облегчение, чем веселье.       Шинохара тем временем заговорил в разы бодрее, уже совершенно уверенно:       — Неподалеку от отдела, на улице Мао, стоит кондитерская. Я часто беру там пончики. Есть особенные, с молочной начинкой и кусочками клубники, Джузо от них без ума. Они редко бывают в наличии, и сегодня как раз этот день. Я собирался взять парочку для него... но, думаю, если их принесешь ты, будет гораздо лучше.       Он говорил мягко, почти с удовольствием, словно ведал ей не просто совет, а ключ к чему-то важному — к шагу, пусть и небольшому, но, возможно, первому в длинной и сложной дороге взаимопонимания. Киса сосредоточенно слушала и, когда он закончил, кивнула с искренней благодарностью.       — Спасибо, Шинохара-сан, — произнесла она с неожиданной теплотой, которая казалась отражением надежды, едва начавшей подниматься изнутри. — Я тогда пойду, а то меня ждет свидетель. Это по делу объекта 900.       Она уже развернулась, намереваясь поспешно отправиться в нужный кабинет, когда за спиной услышала легкий смешок.       — Смотри, чтобы свидетель не оказался гулем.       Она остановилась, замерев на полпути между рабочей сосредоточенностью и невольным весельем. На лице ее появилось выражение, которое г утром показалось бы неуместным — та самая неуклюжая, дурацкая улыбка, рождающаяся в моменты неуверенного счастья.       — Конечно, — бросила она в ответ, притворно усмехаясь. — Хотя RC-сканер не пропустит гуля.       — Это же техника, — мягко перебил он, и в его словах не было тревоги, только осторожное напоминание, подкрепленное жизненным опытом. — А техника может давать сбои. Никогда не стоит терять бдительности, Киса.       Он подмигнул, и в этом простом жесте скрывалось не столько подшучивание, сколько предупреждение, завуалированное под шутку — потому что истинные наставления запоминаются лучше, когда их произносят не всерьез.       Киса вновь кивнула, улыбка немного потускнела, но по-прежнему жила на лице. Она развернулась и вышла, стараясь держать спину ровно, шаги уверенными, а мысли сосредоточенными на текущем деле. Но сердце, до этого покорное и спокойное, неожиданно учащенно забилось, гулко отзываясь в висках, не давая покоя.       Тревога, едва пробудившись от дремоты, начала расползаться внутри нее точечными, настойчивыми волнами. В голове всплывали обрывки воспоминаний — все, что она старалась не трогать, не разворачивать, не осмысливать слишком глубоко.       Она вспомнила Канеки.       Вспомнила железную арматуру, тот странный случай, быстро затертый суетой.       «А техника может давать сбои.»       Нет. Нет, это глупости. RC-датчик не ошибается. Не должен. Шинохара просто хотел предостеречь, дать совет, который пригодится ей в будущем. Он не имел в виду ничего большего.       Но почему же тогда сердце сжималось от нарастающего беспокойства, которое не отпускало? Почему на протяжении всей недели она возвращалась мыслями к тому самому инциденту, чувствуя под кожей нарастающее сомнение?       Мысли настойчиво терзали ее, вцеплялись в сознание, не давая сосредоточиться, и где-то в глубине — в том месте, куда разум не всегда осмеливался заглянуть — постепенно начинал расти страх. Он не был громким, но был... настоящим. И с каждым днем становился все больше.

***

      С приближением обеденного часа, когда дневное солнце достигло своей высшей точки и город на мгновение замер в тягучем ритме полуденного покоя, Киса, не терпя одиночества, увлекла за собой Амона. Она настояла на том, чтобы пойти в ту самую кондитерскую на улице Мао — место, которое теперь вызывало у нее не просто дикий интерес, а странное, тревожное чувство необходимости. Сказала, что просто хочет попробовать пончики, о которых Шинохара отзывался с неожиданной теплотой, и больше ничего объяснять не стала.       Амон, немного помедлив, все же согласился, хоть и с долей сомнения, не совсем понимая ее внезапный интерес к сладкому.       — Ты же не любишь сладкое, — пролепетал он, шагая рядом по узкой пешеходной дорожке, где витрины магазинов отражали их силуэты среди бегущих людей и мелькающих машин.       — Зато вы любите, — с милой любезностью парировала она.       Амон хмыкнул, не найдя нужным спорить, и больше не задавал лишних вопросов. Они шли молча, время от времени поглядывая по сторонам — на прохожих, беспечно болтающих в кафе; на молодых родителей, катающих коляски; на студентов, сидящих на ступенях с кофейными стаканами. У этих людей, казалось, не было ни задач, ни тревог, ни мыслей, обжигающих изнутри. Киса украдкой ловила их лица, внимая каждому движению — в их шагах, в их жестах, в их свободе чувствовалось что-то далекое, почти недоступное ей. Зависть была тихой, неяркой, но плотной как тень, прилипшая к краю сознания. В ее голове, безудержно пульсируя, покоилась одна-единственная мысль, к которой она возвращалась раз за разом, не находя в себе сил отогнать ее окончательно.       — Амон-сан, — осторожно прервала она тишину, стараясь придать своему тону непринужденную интонацию, — как вы думаете... гули могут попасть внутрь нашего здания?       Пальцы на миг сжались, коснувшись пряди волос, которую она тут же отвела за ухо, как будто этот жест мог отвлечь, смягчить вопрос, подать его в менее подозрительном ключе.       Котаро обернулся, сдвинув брови в легком замешательстве, его внимательный взгляд скользнул по ее лицу.       — С чего вдруг такие мысли? — спросил он, не скрывая настороженности, но без осуждения.       Киса опустила глаза, развела руки, невольно оправдываясь, и вновь заговорила — медленно, обдумывая каждое слово, стараясь не дать повода для излишнего интереса.       — Просто... во время допроса одного из очевидцев Шинохара-сан сказал мне быть осторожнее, чтобы он случайно не оказался гулем. Я тогда не придала значения, но... мы ведь используем RC-датчик на входе. Он среагировал бы, если бы кто-то... ну, вы понимаете...       Попытка выдать волнение за обычную озабоченность работала плохо — голос звучал чуть тише, чем обычно, глаза не находили опоры и скользили по прохожим. Она пыталась выдать все это за мимолетный интерес, за вопрос без подтекста, но в ее груди клубилось напряжение.       Амон отвел взгляд, задержав его где-то в пустоте над дорогой. Его выражение лица стало отстраненным, но не безразличным, а сдержанным, он мысленно обрабатывал ее слова, взвешивая сказанное.       — Никогда об этом не думал, — признался парень после короткой паузы.       — А если все-таки подумать? — не отступала Киса, чуть тише, уже почти на выдохе.       — В любом случае, — он пожал плечами, — никакая система не может дать абсолютной гарантии. Тем более, если гули смогут найти способ обходить RC-датчик. Это здесь?       Они остановились у входа. Над дверью висела яркая вывеска с золотыми буквами, витрина сияла стеклянным блеском, на полках в глубине мерцали пончики с различными начинками, посыпками, украшениями. Воздух источал сладкий, густой запах ванили, крема, жареного теста и свежих ягод.       Киса кивнула, но в душе от разговора не отошла. Он оборвался, но мысль осталась — живая, мучительно нарастающая.       «Способ обходить их».       Эти слова эхом звучали в голове, не желая отпускать. Если гули уже нашли такую лазейку — что это значит? Что теперь никто не в безопасности? Или что угроза гораздо ближе, чем казалось?       Она глубоко выдохнула, стараясь удержать контроль, но губы ее остались плотно сжаты, а лицо — напряженным. Надо закончить с этой проблемой как можно быстрее. По крайней мере, пока тревога не превратилась в одержимость.

***

      В тот же день Канеки решил навестить Хинами. После недавних событий она перебралась к Тоуке и теперь жила вместе с ней. Он уже успел убедиться в том, с какой трепетной заботой Тоука относилась к девочке, и потому не тревожился за безопасность, зная, что в ее присутствии Хинами ничто не угрожает.       Он увязался за Тоукой, когда та шла домой, и в ответ услышал сухое, почти раздраженное: «Хватит за мной таскаться». Однако останавливаться не собирался, продолжил идти следом, как делал это много раз прежде. Самому себе он не мог дать ясного объяснения, зачем. Наверное, все упиралось в простое внутреннее чувство — он не находил в себе силы поступить иначе.       За прошедшие месяцы, проведенные в Антейку, Тоука стала ему особенно близка. Возможно потому, что осталась рядом тогда, когда он сам перестал разбираться в себе. Или потому, что умела молчать так, что в этом молчании чувствовалось внимание, готовность услышать. Она редко говорила прямо о своих чувствах, но он видел — ей было не все равно. И за внешней холодностью он замечал в ней способность любить людей, причем любить так же сильно, как и опасаться их.       Когда Канеки вошел в комнату, Хинами сидела на полу возле низкой полки, перебирая книги. Он опустился в кресло, откинувшись на спинку, и взгляд его скользнул к окну. Там, за стеклом, тянулись серые ленты дождя; створка была приоткрыта, и в комнату проникал глухой шум, неотрывно текущий в тишине — звук редкого спокойствия в мире, который слишком часто приносил боль. Небо не переставало проливать воду на город, и этот дождь стал для него почти привычным фоном.       Разговор шел легко. Хинами с увлечением рассказывала о новой книге, которую попыталась прочесть самостоятельно, без посторонней помощи. Он слушал внимательно, задавая вопросы, и время от времени они вместе вспоминали какие-то смешные и теплые моменты.       Но, наблюдая за ней, он не мог избавиться от щемящего чувства в груди. Девочка пережила слишком много утрат и испытаний, и все же продолжала улыбаться — мягко, нежно, так, что это казалось проявлением внутренней силы. В ее улыбке не было ни тени жалобы, она словно старалась облегчить этот мир, а не утяжелить его своей печалью. Это одновременно пугало и вызывало восхищение.       Мысль о Тоуке мелькнула внезапно. Ему хотелось, чтобы она вернулась и присоединилась к их тихому разговору, чтобы вновь позволила себе улыбнуться. В последнее время в ее взгляде поселилась горечь — то ли из-за Цукиямы, то ли из-за того, что она пощадила девушку Нишио, который после выздоровления должен был начать работать вместе с ними в кафе. Что-то явно тревожило Тоуку, и это вызывало в нем сильную, чуть ли не болезненную тревогу.       А время шло. Их беседа — теплая, непринужденная, наполненная мелочами, в которых пряталось настоящее спокойствие, продолжалась. Но этот хрупкий мир нарушился в одно мгновение: Хинами вдруг резко сменила тему, и в ее голосе зазвучало что-то, чего раньше не было.       — Братик, а ты все еще видишься с ней? — тихо и совсем неожиданно спросила Хинами.       Канеки едва заметно вздрогнул, дыхание на мгновение сбилось, и в груди возникло странное ощущение. В горле что-то застряло, не позволяя ответить сразу.       — С кем? — недоумевал он, пытаясь выиграть несколько секунд.       — С тем следователем.       — С Кисой-чан? — он на секунду растерялся, явно не ожидая, что девочка поднимет эту тему. Он помнил, что Хинами знала о ней, но не думал, что вопрос прозвучит именно сейчас. — Иногда... да.       Он перевел взгляд на Хинами. Ее тонкие пальцы подрагивали, но в глазах читалась твердость, присущая тем, кто слишком рано повзрослел, чье детство закончилось в тот момент, когда мир показал свою жестокость. Она не плакала, однако в глубине взгляда мерцала влага, и Канеки понял — в душе снова приоткрылась дверь в тот день, когда она потеряла мать. Он знал, что этот образ навсегда остался с ней, что боль от утраты по-прежнему отзывалась внутри, но при этом где-то глубоко жила и память о том, что кто-то, даже в аду, способен был проявить милосердие.       Он поспешно посмотрел в окно. За мутным стеклом серый дневной свет размывал очертания мокрых деревьев, и тонкие капли дождя медленно стекали по стеклу, сливаясь в нити, в которых отражалось дыхание прошлого.       — Сестренка говорит, — продолжала Хинами, — она отпустила меня только потому, что испугалась. Потому что поняла, что не сможет остановить. И предпочла остаться живой...       Канеки кивнул, чувствуя, как в груди сжимается сердце. Этот момент он уже видел в своих мыслях и снах бесчисленное количество раз, представлял, что происходило тогда — Киса на грани между долгом и человечностью, выбор, от которого зависела жизнь, и неизвестно, что преобладало в ее сердце в ту секунду: страх, жалость или тихая, почти незаметная боль от невозможности спасти всех.       Он слышал подобные слова не раз — люди всегда пытались объяснить непостижимое, сводили его к приказам, к служебным обязательствам, к холодной логике, которая будто бы оправдывала все.       Хинами снова подняла на него взгляд: в нем не было ни тени обмана, только честность, такая редкая и беззащитная, и в этой честности ощущалась сила, способная прорезать любую тьму.       — Но мне так не кажется. Она… плакала. Она просила меня поскорее уйти. Что ты думаешь об этом, братик?       Он закрыл глаза. Внутри что-то дрогнуло — это была та самая правда, которую он боялся назвать, потому что произнесенные вслух слова могли изменить многое. И все же он понимал: жалость, сочувствие — это то, что отделяет тех, кто просто исполняет приказы, от тех, кто по-настоящему понимает, что значит быть человеком.       Канеки задержал дыхание, не желая произносить пустых, ни к чему не обязывающих слов, и еще меньше желая утешать Хинами просто ради того, чтобы смягчить ее боль. В его мыслях всплыла Киса — та, что жила под гнетом тяжести этого мира, несла на себе груз каждого собственного поступка, прятала страх и усталость за строгой маской следователя и все же упорно пыталась сохранить в себе то, что мир так настойчиво пытался отнять — человечность.       — Думаю, ты права, — признался он бесшумно.       Хинами чуть удивилась, но спорить не стала. В ее лице на миг появилось что-то, что редко удавалось разглядеть в этом мире — крохотная, едва ощутимая надежда.       — Будь дело в ее способностях, она бы задержала тебя и дождалась подмоги, — продолжил он.       — Но она же следователь, — прошептала девочка, упрямо держась за сомнения, но в то же время жадно ожидая услышать подтверждение своим мыслям. — Им ведь нельзя...       — Да, — кивнул Канеки, и едва заметная улыбка тронула его губы, — но Киса часто нарушает приказы.       Хинами тихо рассмеялась, и этот короткий звук прозвучал почти облегченно.       Киса не шла против правил из желания бунтовать или из простой упрямости — она делала свой выбор, когда перед ней возникала возможность заменить холодное, бездушное выполнение приказа поступком, в котором оставалось место состраданию. Она делала это тихо, без лишних слов, даже с болью, но делала — потому что умела слушать не только инструкции, но и собственное сердце. Для Канеки это было проявлением подлинной внутренней силы, той, что не нуждается в показной браваде.       Он знал, что ее непокорность нередко становилась причиной конфликтов с начальством и раздражала коллег, но сам всегда испытывал к ней за это глубокое уважение. В глубине души он считал, что именно такие моменты делают Кису особенной — ее способность идти против безжалостной машины CCG ради того, чтобы остаться человеком. И, признаваясь самому себе, он немного завидовал ей за это умение — за способность подчиняться совести, а не только приказам, за смелость, которая, возможно, и ему самому была бы недоступна.       — Раз ты все еще общаешься с ней, — пролепетала Хинами, когда в ее глазах зажегся неподдельный интерес, — значит, она... хороший человек?       В этом вопросе Канеки услышал все: воспоминание о том дне, когда погибла ее мать, и тот странный миг, когда, оказавшись в руках следователя, она неожиданно получила свободу. Это было нечто, что невозможно вычеркнуть из памяти. Девочка не просто интересовалась — она проверяла, остался ли мир тем, что она знала, или в нем еще теплилось место для добра.       Хинами видела слишком много боли и слишком хорошо помнила, кто ее приносил. Люди в белых плащах, с холодными глазами, движимые лишь приказами. Следователи. Но одна из них нарушила этот образ — нарушила без слов, просто отпустив девочку, дрожащую, измученную, перепачканную кровью и слезами.       Слова, с которыми она задала свой вопрос, прозвучали так тихо, что в них чувствовалась боязнь получить ответ, способный уничтожить ту хрупкую веру, которую она в себе хранила. Ей хотелось думать, что Киса поступила тогда не из страха и не по ошибке, а потому что иначе поступить не могла.       Иногда, оставаясь наедине с собой, Канеки вновь и вновь возвращался к одному и тому же вопросу — почему Киса в тот день выбрала не долг, а человека, почему ее взгляд, полный страха и непостижимой мягкости, был обращен именно к нему, почему она до сих пор оставалась в его жизни, не отстранившись, не исчезнув окончательно. Он спрашивал себя, заслуживает ли он такого отношения, и каждый раз ответ ускользал, оставляя после себя лишь тихое, тянущее изнутри чувство.       Он хотел верить, что Киса — хороший человек. Не потому, что ему было нужно оправдать ее поступки, а потому, что все чаще он переставал видеть в ней только следователя. Перед ним всплывал образ кого-то особенного, способного остановиться перед той чертой, за которой начинается превращение в монстра, и этот образ становился для него все более живым.       Если даже Хинами могла почувствовать это, значит, он не был одинок в своих мыслях.       — Похоже на то, — произнес он искренне, позволяя губам тронуться легкой улыбкой, и протянул руку, мягко коснувшись волос девочки.       В этот миг ему стало ясно, что между следователем, когда-то отпустившей ребенка, и ребенком, сумевшим выжить, возникла невидимая, но слабая нить, соединяющая их вопреки всему, что разделяло. Мир, в котором существовала хотя бы одна Киса и хотя бы одна Хинами, мог казаться чуть менее жестоким.       Хинами улыбнулась едва заметно, и в этой улыбке было столько смысла, что у него сжалось сердце. Он понял, что до сих пор не знает, кем Киса является на самом деле, но если девочка сумела увидеть в ней свет, значит, этот свет, возможно, действительно был. И, может быть, она была не просто следователем.

***

      Киса сжимала в ладонях небольшой бумажный пакет, в котором по-прежнему сохранялось ускользающее тепло: остаточное дыхание только что испеченных пончиков. Сквозь тонкую обертку просачивался нежный аромат молочной начинки.       Ее поступок не имел логического объяснения. Не было заранее обдуманного плана, четко сформулированного мотива или даже искренней надежды на положительный отклик.       Но когда у Кисы был план?       В сердце просто очнулось это странное тревожное чувство, растущая жалость, неотвязная, обостренная до боли. Жалость к нему, к Джузо, непредсказуемому, хрупкому в своей диковинной натуре, необъяснимому даже самому себе. Киса чувствовала, что не имеет права закрыть глаза. Шинохара, тот самый человек, который когда-то вытянул ее из бездны, попросил быть рядом, и теперь долг требовал от нее попытаться. Хотя бы попытаться, чуть-чуть приблизиться к чуждому миру, скрытому за изломанными линиями безумной улыбки, за кукольными чертами лица, в которых не было места покою.       Она толкнула дверь в кабинет, ее пальцы дрожали, несмотря на кажущуюся уверенность.       Тишина, воцарившаяся здесь, была плотной, насыщенной отсутствием: ни малейшего движения, ни единого дыхания, ни тени присутствия. Все, похоже, были где-то на заданиях. А где находился тот, ради которого она пришла, оставалось неизвестным.       Стол Джузо был усеян множеством предметов, беспорядочно разбросанных, лишенных всякой систематизации. Ручки, бинты, булавки, металлические обломки, неясного предназначения детали, выцветшие бумажки, на которых сквозь каракули угадывались слова. Все это напоминало не рабочее место, а внутренность чужого, лоскутного разума, собранного из случайностей.       Киса шагнула вперед, медленно, с замиранием сердца, готовясь оставить подарок на краю стола и уйти, пока не стало неловко. Но в тот самый миг, когда ее пальцы начали ослабевать, чтобы выпустить пакет, за спиной раздались шаги.       Киса резко развернулась, едва не уронив сверток.       В проеме стоял, как ни удивительно, Джузо. Его присутствие заполнило комнату не звуком, а самим фактом своего появления, резким, контрастным, лишенным предупреждения. Он скользнул по ней взглядом, останавливаясь не на лице, не на глазах, а на пакете, зажатом в ее руках.       — Ты чего тут?       Она ощутила, как что-то внутри скрутилось — неловкость, стеснение, желание повернуться и исчезнуть без следа. Но было поздно. Она уже пришла. Уже держала в руках доказательство своей уязвимости. И потому, неумело преодолевая внутреннюю робость, наконец заговорила:       — Я... тебя ждала. Хотела... — и протянула ему пакет. — Это... пончики с молочной начинкой и клубникой. Их редко продают, поэтому... я решила взять для тебя.       Он не сделал ни шага. Просто стоял, все в том же молчании, всматриваясь в нее — взгляд, лишенный тепла, холодный и прозрачный, в котором невозможно было разглядеть ни согласия, ни отказа, ни какого-либо отклика. Это молчание отяжелело, натянулось между ними. Пальцы Кисы дрогнули, и она инстинктивно начала отводить руку, готовая спрятать неуместный подарок.       Киса уже пожалела, что пришла. Глупо все это. Пончики? Он, наверное, подумает, что она лезет. Что хочет расположить его, что...       Как вдруг —       — Я их обожаю! — выкрикнул парень с неожиданной живостью, выхватывая пакет с такой легкостью, точно боясь, что она передумает. И прижал его к своей груди.       Киса застыла, позволив себе короткую, неуверенную улыбку. Внутри нее что-то дрогнуло — нечто хрупкое, незаметное, но важное. Он казался другим. Он не был сейчас... чужим? И все же... Киса знала, в любой момент он может выпалить что-то обидное, сбить ее с этой зыбкой дорожки. Она не ожидала постоянства — только вспышек, таких, как эта.       Лицо его озарилось мгновенным всплеском радости, такой искренней, беззащитной и непосредственной, что вся злость, мучившая Кису, рассыпалась в прах. Он уже стремительно двигался к своему столу, освобождая место между грудами предметов, и с увлечением разворачивал упаковку. Его пальцы дрожали от нетерпения, глаза блестели.       Киса до сих пор стояла у двери, неловко переминаясь с ноги на ногу, складывая ладони в замок. В голове рождались слова, но всякий раз, когда она готова была их произнести, горло сжималось, и фразы рассыпались на осколки.       — Слушай... я хотела извиниться. За все, что говорила прежде. Я часто бывала... резкой. И несправедливой к тебе...       Голос дрожал, неуверенность струилась в каждом слове, как нерасцветший бутон, не решившийся раскрыться. Она стояла перед ним, с плечами, сжавшимися от внутреннего напряжения, которое нарастало в ней с самого начала разговора, еще до того, как она решилась прийти.       Джузо, не проявляя ни малейшего признака того, что слышит ее, неспешно достал из пакета пончик. Он по-прежнему оставался теплым, мягким, источая насыщенный, густой аромат расплавленной молочной глазури, смешанной с клубникой. Словно все остальное в этом мире, включая слова Кисы, утратило важность, и осталось только это — вкус, радость, ожидание удовольствия.       Киса сделала неполный вдох. Она следила за тем, как он подносит пончик к губам, и в эту минуту ощущение неловкости окончательно завладело ее телом — руки медленно обняли себя, пытаясь удержать остатки самообладания.       — Но я правда хочу поладить с тобой, — произнесла уже тише, — Ты не обязан что-то говорить, я просто...       Реакция последовала неожиданно. В тот самый момент, когда ее голос начал гаснуть, когда она уже почти поверила, что говорит в пустоту.       — Вкуснятина! — весело выкрикнул он, и возглас разлетелся по комнате, наполнив ее очаровательными красками. В его лице вспыхнула настоящая, ничем не замутненная радость, та самая, которая возникает не из вежливости, не из долга, а из детской, первозданной способности чувствовать.       Он проглотил первый кусочек с видимым наслаждением, закрыв глаза, как будто в этот момент все его существо находилось в состоянии абсолютной гармонии с тем, что происходило. И в этом счастливом, почти беззаботном состоянии не было места для тяжелых разговоров, для вины или раскаяния.       — В общем, извини за все, Джузо, — выдохнула она уже более резко, спотыкаясь о собственное раздражение, вызванное его отстраненностью, утомленное болью от попытки достучаться.       Он на мгновение оторвался от еды, бросив на нее недоуменный взгляд, в котором не пряталось ни обиды, ни воспоминания о ссоре. Лишь чистая искренность, полное непонимание причины извинений, будто те слова, что она считала жестокими и резкими, не оставили в его памяти ни следа.       — Я и не обижался, — сказал он с простотой, не понимая, как сильно размывает границы между ними. Затем, с прежним интересом, вернулся к поеданию лакомства, прикусывая край пончика, увлеченно, с рвением человека, сосредоточенного на единственном источнике удовольствия в текущем моменте.       — Мм, это мои любимые! Я бы смог отличить их от любой другой еды даже с закрытыми глазами.       Эта фраза, брошенная почти мимоходом, не имела никакого подтекста, никакой цели, кроме того, чтобы поделиться с миром еще одним фактом о себе. Но в ней прозвучало нечто странное, не дающее покоя.       Киса не ответила. На ее лице вновь проступила мягкая, немного печальная улыбка. В эту секунду он выглядел таким хрупким в своей детской наивности, в своей непосредственной открытости, не знающей границы. И это ощущение стерло все — злость, досаду, речь, которую она готовила заранее, тонкие обвинения, растворенные в невысказанном.       Последние же его слова осели в ее сознании тяжелым, странным откликом. Пончик... отличить его вкус от любого другого. Конечно бы он смог, он ведь не гуль. Такая способность не была чем-то удивительным для обычного человека, но Киса чувствовала, как внутри, почти на уровне инстинкта, зародилась тревожная догадка. Глупость, беспочвенная и дикая, и все же от нее не удалось отделаться. Мысль, возникшая внезапно, болезненно, без возможности вытеснить ее из сознания.       Она отвела взгляд, позволив себе задержаться в этом внутреннем беспокойстве, прежде чем вернуться обратно, к реальности, к комнате, где до сих пор витал аромат клубники и молока.       — Я рада, что тебе понравилось, — сказала она наконец, сдержанно, без надрыва. Она чувствовала — большего пока и не нужно. Этот шаг, скромный и нерешительный, был лишь началом. А путь к нему был долог и труден, и никто не гарантировал, что он вообще приведет к чему-то светлому. — Я тогда пойду. Приятного аппетита.       Она повернулась к двери, готовясь уйти, оставив все как есть.       — Киса-чан, — вдруг окликнул Сузуя девушку.       Она обернулась, не скрывая удивления, не ожидая услышать свое имя из его уст снова, так скоро.       — В следующий раз возьми две порции.       На его лице по-прежнему сияла беззаботная радость. Он вновь откусил пончик с видимым удовольствием, впитывая вкус каждой клеткой, совершенно не заботясь о чьих-либо реакциях.       Киса невольно усмехнулась. Легкий, теплый смех без напряжения, без обиды, просто отпустив все, что так долго носила в себе.       — Как скажешь, — бросила Киса, не оборачиваясь вновь.       Она вышла, оставив его одного, окруженного тишиной, пропитанной ароматом сладкого теста и растворенного счастья.       Джузо, ни на мгновение не отвлекаясь от еды, проговорил сам себе, едва слышно, явно не нуждаясь в свидетелях:       — Все-таки они вкуснее, чем я помнил.       И в этих словах не было ни тени притворства, только чистая, детская искренность человека, для которого пончики — маленькая радость, которая значила больше, чем любые слова.

***

      Вечером Киса пригласила Канеки к себе домой. Он уже бывал здесь не раз и постепенно утратил прежнюю неловкость, научился ориентироваться в ее пространстве, в ритме ее дома, в привычках хозяйки. Киса звала его к себе часто — то из-за завалов по работе, где он мог предложить свою помощь, то по причине мелких дел, в которых его присутствие было полезным и уместным.       Сегодняшний повод был куда проще, но для нее он имел особое значение. Киса сообщила, что собирается приготовить пирог к завтрашнему дню, и, если он согласится помочь, то ей будет проще и веселее. Канеки, едва услышав приглашение, дал утвердительный ответ — отказ для него был невозможен, да и сам он радовался любому времени, проведенному с ней. Робость, которая когда-то сковывала его движения и речь в ее присутствии, исчезла, уступив место тихой, привычной теплоте.       Но сейчас он пришел не только ради пирога. Внутри него жило еще одно намерение, куда более тяжелое, чем кухня и запах теста.       Он хотел поговорить с ней о важном... о том, что носил в себе слишком долго.       — Можешь просеять муку? — попросила Киса, когда он, закатав рукава, повязал фартук. В их общении уже не было неловких пауз и осторожных взглядов, она легко могла просить его о любых мелочах, а он, не чувствуя себя гостем, выполнял все без промедления.       — Конечно, — ответил парень с доброй улыбкой, взяв сито в руки, в то время как Киса занималась начинкой. — Охота же тебе готовить.       Киса улыбнулась, но в ее взгляде промелькнула сосредоточенность.       — Это для Джузо, — сказала она, — он сладкоежка. Угощу его завтра. Может, нам наконец удастся наладить общение.       Канеки давно знал почти всех, о ком Киса рассказывала. В ее рассказах, подробных и живых, следователи CCG обретали для него почти осязаемую форму. Джузо она описывала как беспокойного и непредсказуемого, и он понимал, что ее желание найти с ним общий язык было не из легких.       — Ему точно понравится, — заметил он, продолжая свое занятие.       — Ты ведь никогда не пробуешь то, что я готовлю, — вдруг бросила Киса, наблюдая за его движениями. Ее тон оставался мягким, но между словами мелькнул вопрос, и Канеки на миг замер. Он не мог коснуться ее кулинарных творений по причине, о которой она не догадывалась, и не мог — не смел — сказать об этом. — Брезгуешь меня?       — Совсем нет, — он отвел взгляд, его пальцы невольно усилили хватку на сито. Внутри него поднялась усталость от этого неизбежного разговора, от неизменного запаха свежей еды, пробуждающего то, что он всегда пытался скрыть. Он заставил себя ответить ровно:       — Просто хочу, чтобы тебе досталось больше.       Киса никак не отреагировала, продолжая резать яблоки. Канеки закончил с мукой, отряхнул сито и отправился к раковине. Вода стекала с его пальцев, и он, вытирая руки полотенцем, решился начать — по крайней мере, попытаться:       — Киса-чан, я...       — Пробовал когда-нибудь шарлотку? — вежливый вопрос перекрыл его голос, и она даже не подняла взгляд. На лице играла шутливая, непринужденная улыбка. — Домашнюю.       Канеки замолчал, стараясь вытянуть из памяти хоть одно воспоминание об этом десерте.       — Нет, — честно отвечал он глухо, и в его словах проскользнула горечь, — никто не готовил ее для меня.       — Значит, попробуешь сегодня, — произнесла она, позволив улыбке задержаться чуть дольше.       Он вновь попытался продолжить начатое, но Киса так же легко, без видимого усилия, обрывала каждую его фразу, лишая возможности коснуться той темы, к которой он так медленно подбирался. Она словно не желала слышать, или просто не готова была вникать, а он не решался надавить.       В итоге Канеки остался молчаливым исполнителем ее просьб, перемещаясь по кухне, выполняя мелкие задания, пряча в глубине себя слова, которые уже не имели выхода. И все происходило так, будто этих слов и не существовало вовсе.       Но Канеки все яснее осознавал, что с каждым шагом, ведущим его вперед, дорога становилась более мрачной, густо заросшей тенями, в которых таилась опасность, и что рано или поздно придется столкнуться с тем, от чего он так упорно отворачивался. Киса же все чаще ловила себя на том, что прячет взгляд от того, что давно следовало рассмотреть, пропускает мимо сознания мелкие, но тревожные детали, в упор не желает складывать их в единую картину, потому что эта картина окажется слишком страшной для того, чтобы ее принять.       Оба знали — конец неумолимо приближался, и не существовало пути, ведущего в сторону от этой линии, которую они однажды переступят.       Канеки, вытерев руки о кухонное полотенце, закончил складывать кожуру в миску и украдкой бросил взгляд на Кису.       Она уже ловко нарезала яблоки на тонкие аккуратные дольки. Лезвие ножа сверкало в ее руках, и всякое движение было выверенным — она делала это сотни раз.       — Готово, — тихо сказал он, пододвигая к ней миску с очищенными фруктами.       Киса кивнула и, не теряя ритма, взяла стеклянную емкость. Влила туда золотистый яблочный сок, и в кухне тут же потянуло свежестью сада. Затем достала маленький пузырек с темной жидкостью, открутила крышку и капнула внутрь всего пару капель ванильного экстракта. Воздух сразу наполнился теплым, сладким ароматом.       Канеки молча наблюдал, как дольки яблок мягко опускаются в эту янтарную смесь. Пузырьки сока ласково обнимали фрукты, и он уловил, как тишина между ними начинает тянуться.       — А что ты делаешь? — наконец спросил он, чуть откашлявшись.       Киса подняла взгляд, ее губы тронула легкая улыбка.       — Нужно оставить их здесь минут на десять. Так яблоки впитают аромат, станут сочнее и не превратятся в кашу.       Канеки кивнул, внимательно вслушиваясь в каждое слово. Она же, чуть прищурившись, добавила, едва заметно усмехнувшись:       — Это авторский прием. Я как-то вычитала в какой-то книге рецептов. С тех пор всегда так делаю.       Канеки почему-то это запомнил. Яблоки в смеси яблочного сока и пары капель ванильного экстракта. Кто бы мог подумать?       Когда все было сделано, пирог отправлен в духовку, а чистая посуда мерцала холодным блеском на сушилке, наступила тишина, свободная от всякой необходимости чем-то заниматься, и в этой тишине Киса, глубоко выдохнув, почувствовала тяжесть на сердце: собственные мысли давили на нее изнутри, требуя признать очевидное.       Однако всякий раз, встречаясь с этим мягким, пронизывающим до глубины души взглядом, в котором серебристые оттенки переливались в неясном свете, она теряла уверенность, испытывала странную слабость в коленях, а разум, еще недавно собранный и холодный, распадался на хаотичные обрывки, в которых не оставалось места подозрениям. В такие моменты ей казалось невозможным связывать его с чем-то мрачным или жестоким — перед ней стоял тот, кто не причинил бы вреда и самому малому живому существу. Добро во плоти. Он попросту не способен причинять боль.       Но отступать было нельзя.       — Я тут вспомнила одну глупую игру, в которую мы играли с Джузо, — произнесла она с беззастенчивой легкостью, позволяя губам расправиться в теплой, почти детской улыбке, за которой таилось тщательно спрятанное напряжение. — Хочешь сыграть?       Он моргнул, и в этом движении было что-то растерянное.       — Игру?       — Очень веселую, — с трудом сдерживая нетерпение, поспешила добавить Киса, и, прежде чем он успел задать хоть один вопрос, шагнула ближе и мягко опустила ладонь на его глаза, прижимая пальцы так плотно, что не оставалось ни малейшего просвета для света.       — Приоткрой рот, — произнесла она шутливо, однако в ее голосе затаилась тонкая дрожь, заметная лишь тому, кто вслушивался очень внимательно. — Нужно просто угадать, что это. Никто, кроме Джузо, не сумел.       Киса наплела ему совершенную ложь.       Канеки застыл, и в этом застывании было не безразличие, а осознание того, что шаг вперед может привести к непоправимому. Волнение заполнило его до краев, и все вокруг отступило в туман: близость ее лица, тепло ее ладони, сладостный аромат, который в последнее время особенно разыгрывал его неумолимый аппетит — все это оказалось отодвинуто на задний план, уступив место одной-единственной мысли: что ему делать?       — Киса-чан... — начал он тихо, но ее движения опередили слова, и к его губам приблизилось нечто мягкое, теплое, требующее послушания.       Он подчинился. Осторожно сомкнув зубы, почувствовал, как внутрь проникает вкус, от которого внутри поднимается холодная волна отвращения, вкус, в котором не было ничего освежающего, только странная жгучесть, искаженная до мерзкой горечи, тяжелый резкий запах, ударяющий прямо в память. Он попытался удержать ровный тон, сосредоточился на ощущении текстуры — мягкой, с обманчивыми нотами сладости.       — Это... мармелад?       Пальцы девушки скользнули с его лица, и он увидел раскрытую ладонь, в которой лежала...       ...тонкая долька лимона.       Она смотрела на него долго и неподвижно, и в ее взгляде отражалось что-то тяжелое, усталое, лишенное иллюзий. Улыбка, что медленно тронула ее губы, не принесла света — в ней чувствовалась терпкая горечь, сродни той, что только что коснулась его рта.       — Это был лимон, — сказала она так тихо, что слова прозвучали почти шепотом, и в каждом звуке сквозила горечь, в которой не оставалось ни капли игры. Он не мог не узнать вкус лимона, и она знала это так же точно, как он сам.       Тишина опустилась между ними. Канеки не стал говорить ни слова — оправдания здесь были бы не только бесполезны, но и жалки, ведь оба понимали: человек не перепутает лимон ни с чем другим.       Киса все еще держала в пальцах тонкую дольку лимона, и ее кожа ощущала прохладу, впитавшуюся в сочную мякоть, а в груди медленно расползалось напряжение, густое и вязкое, не позволяющее ни вдохнуть глубже, ни стряхнуть с мыслей тяжелый осадок. Ее взгляд, потемневший и прищуренный, цепко вонзался в черты лица Канеки, словно пытаясь вырвать из них ответ, спрятанный под привычной мягкостью его улыбки. С каждым мгновением в ней все сильнее пробуждалась неудержимая раздраженная решимость, рожденная из переплетения старых сомнений и свежего подозрения.       Она всегда действовала порывами, доверяя первым импульсам, не просчитывая последствия — отвратительная ее черта, которая насолит не раз — и сейчас эта черта овладела ею целиком, вытеснив осторожность.       На место растерянности и тихой горечи уже приходила горящая, неуемная злость — на него, на его ложь, на то, что все эти месяцы он удерживал ее в тени, позволял чувствовать себя обманутой, дурой и несведущей, а также на себя саму за то, что так долго терпела, позволяла близость с тем, кто с самого начала был не другом, а подозреваемым. Он был ее заданием, ее объектом наблюдения, и вдруг превратился в того, к кому рука уже не поднималась, пока что-то внутри не сорвалось с цепи.       — Что у тебя под повязкой? — выдавила она негромко, не заботясь о том, какие слова вырвались, позволив им родиться без всякого плана.       Он едва заметно вздрогнул, и в этом коротком движении было слишком много тревоги. В груди его расползлось холодное ощущение угрозы, разум спешно искал оправдания, но не находил ни одного, которое могло бы скрыть правду от нее. Перед ним все еще стояла та же Киса, с которой он провел долгие месяцы, но внутри поднимался страх, тянувший за собой цепочку мрачных предчувствий.       — Травма глаза, — тихо сказал он, намеренно уходя в расплывчатость. — Выглядит неприятно... я не хотел бы...       Киса медленно шагнула вперед, в ней не осталось ни тени колебания.       — Покажи.       — Не стоит. Это... неприятное зрелище, — он сглотнул, отступая, надеясь удержать пространство между ними.       — Канеки, — ее голос стал ровным, твердым, полностью лишенным прежней мягкости, — я хочу посмотреть.       Они начали двигаться по узкому кругу кухни — она неуклонно вперед, он осторожно назад, удерживая дистанцию, и воздух между ними натянулся, готовый разорваться от напряжения.       — Киса-чан, прекрати... — он протянул руку, чтобы остановить ее, прикрывая при этом левую сторону лица.       Киса замерла на миг, но этот миг не охладил ее решимости. Ей не нужно было видеть, чтобы знать. Под белой тканью не скрывалась пустота или старый шрам. Там находилось нечто, что невозможно было бы приписать человеческому облику, и мысль об этом уже жгла ее сознание. Она ощущала, что обязана увидеть, не могла остановиться, переполненная сложным сплетением злости, обиды и жажды истины.       Тишина становилась густой и колючей, грани болезненно резали слух.       — Ты боишься, что я испугаюсь? — резко спросила она.       Он молчал. Его пальцы сжимали повязку так сильно, будто от этого зависело удержание чего-то важного, готового вырваться наружу.       — Нет, я... просто не хочу, чтобы ты видела...       Но Киса не отводила взгляда, ее глаза были прикованы к повязке.       — Хватит уворачиваться, Канеки.       Он продолжал пятиться, пока не ощутил за спиной стену.       — Я же попросил... не надо...       Она шагнула, и в этот миг он рванул в сторону, зацепившись носком за ножку стула, потерял равновесие и упал на спину, ударившись о пол.       «Впрочем, как и всегда», — подумал он.       Киса не дала ему времени подняться — в одно мгновение оказалась сверху, коленями прижимая его бока, и ее ладонь вновь потянулась к повязке. В ней горела не только настойчивость, но и сила, рожденная из накопленной ярости.       — Дай посмотреть.       — Нет! — он перехватил ее запястье, но она наклонилась ниже, пытаясь сорвать ткань.       И в этот момент тишину разорвал резкий щелчок дверной ручки.       Дверь кухни распахнулась, и на пороге появился высокий мужчина с чашкой в руке. Его взгляд задержался на странной сцене — дочь, сидящая на молодом человеке, который лежал на полу, и их весьма вызывающие позы, в которых не было ни грамма беззаботности.       Киса ощутила, как лицо обдало жаром, и мгновенно отстранилась, сжав губы.       Канеки же ощутил облегчение, густое и теплое, такое оглушающее, благодарность за то, что судьба вмешалась, подарив ему еще один шанс сохранить свою тайну. Он поднялся, все еще удерживая повязку на месте.       — Простите, т-то есть добрый вечер... я лучше пойду.       Он чувствовал, как сердце бьется с болезненной, неимоверной силой, как дыхание не успевает за ритмом страха, и все мысли были заняты только одним — как далеко уйти, прежде чем она вновь приблизится.       Киса проводила его взглядом, не двигаясь с места, пока отец, все так же стоящий в дверях, бросил на нее укоризненный, изучающий взгляд. Канеки ушел, растворившись за порогом, а она, выдохнув, приготовилась выслушивать нудную, тягучую речь отца, не имея ни малейшего желания спорить.       Но сейчас ей было все равно на ругань вечно недовольного отца. Перед глазами снова и снова всплывала эта странная, неестественная реакция Канеки. И от этого становилось еще хуже.