грех на кончике языка.

Итаква не впервой находился здесь. Иконы смотрели на него с осуждением, будто испепеляя за само его существование. Он хорошо знал это место, как и главного обитателя, своего личного Бога, перед которым он мог молиться ночами, не ожидая ответ на свои жалкие мольбы. Его личный Бог, Дьявол и Искуситель - Натаниэль стоял перед ним, прожигая взглядом. Проповедник никогда не менялся: всегда был осуждающий взгляд, который делал с Итаквой самые греховные вещи, черная риза и крест на груди. Всегда идеален. Вот он Бог. Который не был милосерден к нему, который наказывал его проступки, направлял в искуплении и был нежен в редкие моменты, когда Итаква того заслуживал долгими молитвами пред алтарем божьим. - Сначала я свяжу тебя, хорошо? - Натаниэль больше утверждал, чем спрашивал и поэтому смысла противиться не было. Итаква знал на что блондин был способен в случае непослушания и лишний раз проверять грань терпения не хотелось. Особенно, когда спина прижата к холодному алтарю, над которым висят всевозможные иконы, прожигающие душу и добавляя холодных мурашек по спине. Господь бы не одобрил ни единого действия, которое происходило в Его обители на данный момент: ни руки Натаниэля, медленно проходящиеся под одеждой Итаквы, ни томные вздохи с дрожанием и уж точно Он бы не одобрил потрепанную временем веревку в руках проповедника. Тонкая рубаха на теле Итаквы сползла с помощью ловких движений и вот он лежал абсолютно нагой перед ним. Нет, не перед Господом Богом, а перед своим личным Богом, который горящими глазами пересчитывал каждую родинку, каждое ребро и каждый случайный шрам на теле парня. Натаниэль бросил веревку рядом с ним и, опустив свою голову перед телом, холодными и шершавыми губами медленно вел дорожку поцелуев от самого пупка до вены на шее, которая пульсировала все активнее с каждым движением блондина. Итаква лишь смиренно лежал, закусывая губу, ожидал, когда проповедник вдоволь наиграется с ним. Он не сопротивлялся, нет, он хотел поддаться этому, он хотел подчиняться Натаниэлю, он хотел чувствовать себя в его власти, пусть и садистской. Крест на груди Натаниэля качался и касался холодным металлом груди Итаквы, царапая и обжигая контрастом температур. Будто этот крестик был раскаленным мечом, который рассекал его грудную клетку наказанием как символ покаяния перед Христом. Итаква потянулся правой рукой к нему. Держать в руке крест казалось чем-то отвратительным, грязным, будто он не должен был делать этого, будто это он пачкает святой металл и сам Иисус смотрит на него пресекая любую грешную мысль в голове. Натаниэль остановился и заинтересованно посмотрел на то, что делает парень под ним, не в силах мыслить здраво и предсказать что будет делать Итаква дальше. Золото коснулось греховных губ. Итаква со всей нежностью и преданностью прижал крест Натаниэля к своим губам, имитируя поцелуй с ним, а затем он поднял взгляд на проповедника в попытке прочитать реакцию и понять, будет ли Натаниэль пресекать его действия. Но Натаниэль не делал ничего, он молча наблюдал, прищурив глаза в любопытстве. Кончик языка Итаквы прошелся по краешку верхушки креста, слишком медленно по мнению Натаниэля, обходя каждый кованый узорчик и спускаясь к середине святого изделия. Такое зрелище было недопустимым, запрещенным и непростительным. От этого Натаниэль почувствовал укол возбуждения, желая отмыться и отмыть Итакву от этого. Крест был выдернут из рук пепельноволосого с ярым желанием и Натаниэль поднялся, слез с парня, вставая напротив него. Он прожигал Итакву взглядом омерзения и презрения за столь откровенные действия в стенах святого места, где жил сам Бог. - Сейчас ты должен встать на колени. Прямо перед этим алтарем,- Натаниэль не был Богом. Он искушал и делал это так умело, что Итаква никогда не сопротивлялся. Натаниэль прошептал это, но из-за эхо ощущалось это так будто Итакву окружил проповедник. Будто он повсюду, его голос, прикосновения и ощущения последствий исповедания грехов на коже. Не подчиняться означало отказаться от Бога, остаться грязным, остаться лишь пылью под алтарем, за которым каждый день Натаниэль читает проповеди. И вот колени Итаквы встречают холодный каменный пол церкви. Жжение на коже от трения об пол не ощущалось так сильно, как возбуждение от вида того, как веревка снова возвращается в руки проповедника. Натаниэль обходит его, бросая «Ты мой послушный мальчик», из-за чего в пустом зале церкви прошлось эхо, отдаваясь мурашками по лопаткам Итаквы. Он ощущает как проповедник опускается на колени сзади него и слышит легкое шуршание веревки. Итаква уже привык к связанным рукам за спиной, но сейчас это ощущалось по-новому, ведь чтобы отсосать блондину он никогда не был связан. От этого ощущения неожиданного и неизведанного било по вискам, разгоняло кровь, не давая Итакве замерзнуть в холодном помещении. Обвяз начался с предплечий, Натаниэль туго связывал руки между собой, орудуя веревкой ловко и опытно. Не в первый раз ведь. И вот он остановился на запястьях, чтобы сделать завершающий простой кноп. Натаниэль оставил поцелуй на лопатке, затем на плече и за ухом. - Ты сегодня отлично держишься. Осознаешь за что получаешь наказание? - Да, Святой Отец. Я понял, что воровать плохо. - Верно. Сейчас ты будешь отмывать свой проступок. И ты будешь делать это тщательно и из искреннего желания, верно? - Натаниэль отошел от него, пройдя по залу за рядом стоящим церковным канделябром, на котором еще догорали свечи после вечерней службы. - Да, Святой Отец,- Итаква отслеживал каждый шаг проповедника, не сводя глаза с канделябра. Огонек свечей колыхался будто чувствовал панику пепельноволосого. Натаниэль навис над ним грозной тенью и, не говоря ни единого слова, опустил канделябр так, что воск со свечей тонкой струей полился на плечи парня на полу. Итаква открыл рот в немом стоне, тело дернулось от неожиданного контраста температуры. Горячий воск продолжал капать, помечая парня, говоря: «Ты был грешен и только огонь сожжет все тобою содеянное», Натаниэль не думал останавливаться, даже услышав первый скулеж с губ грешника. Плечи неимоверно жгло, хотелось закрыть их руками, спрятать нежную кожу, которая плавилась под церковным воском. Проповедник никогда не наказывал его с таким садизмом, делая из Итакву скулящую собаку, молящую о пощаде и о прощении. «Я больше так не— я…ах не буду…» не могло прекратиться срываться с губ парня. - Ты должен молиться тщательнее, не забывай, что твое прощение в моих руках. С этими словами Натаниэль еще упорнее и активнее капал воск на уже красную кожу парня, явно целясь оставить такие следы, которые не сойдут ближайшую неделю. Итаква скорчился, наклоняясь к полу, в попытках избежать пытки проповедника, слезы предательски скопились в уголках глаз и сдавшись он начал шептать: - Господи Боже мой, Ты знаешь, что для меня спасительно, помоги мне… и не попусти мне грешить пред Тобою и погибнуть во грехах моих, ибо я грешен и немощен… Отчаянная молитва Итаквы повеселила Натаниэля и с усмешкой он потянул его рукой за волосы, заставляя подняться телом с пола. Шепот обжег ухо пепельвонолосого, будто он и правда услышал ответ Бога на свою молитву в момент слабости. - Ты должен осознать грехи свои, возненавидеть их, ты должен умолять Бога чтобы он укрепил решимость твою не повторять своих грехов… Вдоволь наигравшись со свечой и бросив голову Итаквы на пол, проповедник таким же медленным шагом, который отдавался эхом и пульсацией в ушах, поставил свечу на место. - Ты так слаб… Я только начал воспитательную работу, а ты уже валяешься… Господь видит твою слабость, Итаква. Он не простит ее. С этими словами Натаниэль уселся на алтарь туда, где ранее лежал Итаква перед самим Богом и небесами. Носок его туфли приподнял подбородок парня, заставляя смотреть прямо в глаза проповеднику. Взгляд Итаквы был уставшим, заплаканным, капилляры в глазах полопались от давления. - Я смогу вылечить твою греховную душу, мальчик мой… И Итаква верил этим словам, этим потрескавшимся губам, которые оставляли болючие поцелуи на ключицах, верил этому глубокому голосу, который направлял его, подсказывал как нужно. Верил в Натаниэля как в последнее спасение, как в чудо Господа, которое исправит все неровности его грязной души. Нога проповедника медленно спускалась на грудь и давила на соски, теребя нежную кожу грязной и изношенной подошвой туфлей. Натаниэль давил на солнечное сплетение, заставляя Итакву выгнуться и сидеть смирно, ожидая каждого следующего шага в их своеобразном искуплении греха нижнего. - Ты ведь примешь все, что я тебе дам сегодня? Ты сможешь справиться с гневом Бога и принять его кару через меня? Натаниэль снова надавил и физически, и морально на все точки Итаквы, заставляя его подчиняться, плавиться как пластилин от каждого слога. Парень кивал, голова не слушалась и от того его кивания выглядели еще более жалко, чем обычно. Слова застряли в горле, он не мог ни звука издать перед Натаниэлем, особенно когда он стоял на коленях, исполняя свою собственную молитву. Все тело напряглось, концентрируясь на движениях ноги проповедника, которая медленно добралась до внутренней стороны бедра, надавливая, заставляя пискнуть. - Когда тебя спрашивают нужно отвечать, мальчик мой. Нога надавила сильнее, пуская отголоски легкой боли по коже. Итаква опустил голову к колену Натаниэля, пачкая церковную ризу слюнями и слезами. Он поднял взгляд своих стеклянных глаз, смотря собачьей верностью на проповедника. - Да, Святой Отец. Я смогу… Губы Натаниэля искривились в ухмыленном оскале, почти зверином, будто он готов был разорвать Итакву прямо сейчас, поглотить его полностью, вкусив его плоть и пробуя грех на вкус. Бледная рука опустилась в перепутанные сухие волосы, небрежно поглаживая в похвале. Этот жест заставил Итакву тянуться к руке, ластясь, прося больше, будто все поглаживание было тем самым проклятым яблоком, на которое он несомненно бы поддался без лишних уговоров. От Натаниэля он принял бы все. Нога опасно сдвинулась в сторону паха Итаквы, носком туфли делая легкие поглаживающие движения вверх-вниз не давая полноценное удовлетворение. Скулеж Итаквы отражался от святых стен обители Его Бога, он пытался прижаться членом к подошве туфли, но на каждую попытку он получал пощечину от Натаниэля, который пресекал любую попытку получить греховное удовольствие. Натаниэль дразнил чувствительную головку, которая сочилась смазкой, пачкая натертую черную кожу обуви. - Слизывай. Розовый язык Итаквы показался из его рта, чтобы выполнить приказ проповедника, проходясь медленно по поверхности дорогих туфель, он активно слизывал весь беспорядок, который он устроил, он слизывал перед ним свою вину, смотря в глаза делая напряжение еще больше. Натаниэль пнул его подбородок, а затем вернул свою ногу на член Итаквы, но давя с еще большей силой, пытаясь буквально раздавить пульсирующий орган. Он вырисовывал круги своими движениями, давя на головку, заставляя Итакву течь еще больше, плавиться под его движениями и смиренно просить только глазами о том как же ему нужно больше. - Пожалуйста… Прошу, я обещаю я больше так не буду! Умоляю, Святой Отец.. Итаква натурально хныкал и унижался. Пепельноволосый понял свою ошибку, свой проступок и сейчас он был готов на что угодно только бы ему отпустили его грех, заменяя другим. Итаква понимал всю свою порочность и он показывал ее, оголяя всю свою душу перед Натаниэлем, только чтобы проповедник снова простил ему его ошибки перед Господом, ведь только он мог понять Итакву, только он мог простить его, затащив в омут другого греха. Этот порочный круг не мог прерваться. Натаниэль ускорил свои движения ногой, оказывая все больше и больше внимания изнывающей головке члена, которая покраснела и набухла от готовности излиться на обувь проповедника. Натаниэль выдохнул и улыбнулся с нежностью смотря в глаза Итакве. Его бедный и несчастный мальчик так страдал…И никогда его не разочаровывал. Его рука приблизилась к щеке Итаквы, а затем Натаниэль мягко его погладил, снова заставляя посмотреть на себя. - Ты уверен, мой мальчик, что Господь простил тебя? - Да, Святой Отец… Умоляю... Хрустальные слезы лились по бледным щекам, касаясь пальцев Натаниэля. То были слезы раскаяния и отчаяния, искренности и давления и Натаниэль понял это. - Я прощаю тебя и отпускаю твой грех, мальчик мой… Господь любит всех своих детей. Даже грешников. Итаква улыбнулся, но улыбка смотрелась несуразно на фоне заплаканных слез и красной от побоев щеки. Губа треснула от улыбки и небольшая капли крови собралась на сухой коже. Натаниэль провел большим пальцем по красной жидкости, и поднося к своему рту, слизал с закрытыми глазами, вкушая грех на кончике языка. - Ты можешь кончить, Итаква. Кончик туфли делал последние активные движения на головке члена Итаквы и он с громким стоном кончил, запачкав белесой жидкостью обувь Натаниэля. На что тот недовольно цокнул и поднес туфлю ко рту Итаквы. Без лишних слов и намеков, парень дочиста слизал все, поддерживая зрительный контакт. Натаниэль откинул голову назад, не выдерживая, а затем спрыгнул с алтаря. Веревка покинула руки также быстро как и появилась. Конечности вновь чувствовали поступающую кровь по венам и от этого ощущения сносило крышу еще больше. Очистился ли Итаква от своих грехов? Натаниэль подобрал где-то валяющуюся рубаху Итаквы и со всей нежностью накинул ему на плечи, целуя затылок. Итаква дрожал не то от холода, не то от осознания всего содеянного, за что ему все равно придется гореть в аду.