биология отвращения

Он сидел в своей комнате, этом святилище вырожденного подсознания, где стены, казалось, дышали спорами чужой ненависти. Восемнадцать лет — возраст, когда плоть становится предателем, а ум — тюремщиком. Его желания извивались, как паразиты в стеклянной банке, полупрозрачные, мерзкие на ощупь, но от этого ещё более манящие.   Он ненавидел их. Ненавидел так, будто они были липкими отпечатками на мозговом веществе, оставленными кем-то другим — не им. Не этим я, которое он так тщательно выстраивал из обломков нормальности. Но чем сильнее он давил, тем громче шептали «оно»— голосом, похожим на скрип ржавых качелей.   *«Ты хочешь. Ты всегда хотел. Ты лжешь.»*   Он сжимал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы стыда. Может, если вонзить их глубже, можно выскрести эту гниль изнутри?  Но плоть — предатель. Она помнит. Она шепчет в венах, смеётся в пульсациях, напоминает: «Ты уже представлял. Ты уже мечтал. Ты уже...» Дейв устал. он не мог. Он не имел права. Это было неправильно, грязно, как если бы мёртвое прикоснулось к живому. Он бил себя по лицу, кусал губы до крови, но «оно» не уходило.  И он ненавидел. Ненавидел так сильно, что это почти походило на любовь. ——— Дейв вздохнул. Из за дня в день чувство тревоги и блядского, настолько как тебе казалось мерзкого, недостойного, как будто бы плесень, или свалка гнилых отходов что только ты мог придумать, что то, перерастающее из одного краткого «а что если» в реальное казалось бы желание, все больше поглощало собой самую обычную бытовую жизнь. Теперь даже смотреть на того, кто сам того не понимая заставляет тебя все чаще думать о чем то настолько странном и навязанном, ощущалось как скрежет по внутренней стенке твоего мозга. Как какая то мерзкая, извивающаяся в твоем позвоночнике структура, словно током проходящая через все твое тело.  На деле же в такие моменты ты просто молчал, не подавал не единого признака о том что что-то не так. Твое лицо сохранялось таким же холодным, как и тон, видимо совсем не подавленный тобой, размеренный и спокойный. Может быть это все на самом деле нормально. Все ведь храниться исключительно в твоем кажется уже полностью разъебанном тобой же мозгу. Ведь в реальности ты даже намеки на это не продаешь? Никто и не догадывается. Вроде как.  Ты сидел с казалось бы невозмутимым лицом у себя за столом. Оно было как обычно холодным, леденящим собственную кровь. Похожее на то, что ты недавно видел в очередном низкосортном триллере на 46 минуте фильма. Ты снова задумался, откинувшись на спинку кресла.  дейв, сбавь градус.   Реально, остынь. Выражение лица дейва наконец все же шелохнулось. Наверное, скорее даже подернулось. Он медленно приложил тыльную сторону своей ладони к своему лбу, чувствуя наверное не правильную теплоту, идущую с тонкой кожи.  «блять» Веки страйдера медленно опустились на пару секунд, пока жар по всему его телу ощущался все виднее. Ого, у тебя кажется температура. Неловко то как. Дейв встал со стула, в такой казалось бы меланхоличной манере, что это выглядело так, будто того только что разбудили как маленького, сонного и невинного котенка. Дейв плюхнулся на кровать, окончательно закрыв глаза, отстраняясь мысленно от ранних своих призрений. Головная боль страйдера уже начинала доставлять реальное физическое неудобство. На мгновение он почувствовал пустоту, близкую к так желанному им покою. Казалось бы, можно было уже выдохнуть. Возможно, всё это было эфемерным бредом воспалённых синапсов— эти странные, липкие мысли, что извивались в сознании, как черви в разлагающемся плоде. Может, это просто температурный бред, случайный сбой в биологическом механизме, и ничего более.   А что, если это и правда было лихорадочным наваждением? Что, если все эти мутные томления, все эти неловкие фантазии, дрожащие на грани осознания, были лишь побочным эффектом какого-то физиологического сбоя. Может, это просто тело болело, а мозг, в панике, плел галлюцинаторные сети, чтобы хоть как-то объяснить себе собственную хрупкость?   «может, я просто снова заболеваю.»