Молчи

Если бы меня спросили, почему я выбрала направление психологии, я бы, наверное, растерялась и не потому, что ответа нет — скорее, потому что он не один. Может, хотела быть полезной, помогать людям разбираться в себе, переживать травмы, становится на ноги и выбирать нужный путь. Может, потому что эта тематика близка с медициной, и мне было бы проще продолжать обучение после перевода. Но скорее всего я хотела помочь самой себе. Эгоистично? Да. Тяжело выдыхаю и склоняюсь над тетрадью с конспектами по педагогике. Ужасно и бессмысленно — всё вперемешку, единственное, что хоть как-то радует, — я никогда не стану преподавателем. Никогда. Это не моё, совсем, и я искренне не понимаю, как мама выдерживает свою работу в школе, её хватает на десятки детей каждый день, на их слёзы, капризы, крики, усталых родителей и отчётность. Это или безусловная любовь, или стальные нервы, или и то, и другое, в равных долях. Я бы с ума сошла на первой неделе. Если бы ситуация сложилась иначе — пошла по стопам отца и стала врачом, может, даже дантистом, как он сам. Ну или хотя бы терапевтом. Многое казалось тогда возможным, в том «до». Но жизнь не справедливая штука, она не интересуется твоими мечтами, просто подсовывает тебе кота в мешке, и смотрит, как ты выкручиваешься. Я же не справилась, не выкрутилась, не смогла противостоять этим взглядам, этому осуждению, словам "шлюха" за спиной. Не смогла убедить себя, что всё это можно пережить, что это пройдёт, все забудут. Не смогла отмыться от вины, которой на самом деле не было. И сделала то, что тогда казалось единственным выходом — собрала вещи, перевелась в другой университет и уехала в Лондон, покинув родной Бирмингем, выслушивая от родителей всё — разочарование, недовольство, гневное «мы не узнаём тебя». События трёхлетней давности… они иногда всплывают перед глазами так отчётливо, как будто происходят снова. Сколько бы я ни боролась не помогает, ни бесконечные попытки отпустить, ни работа над собой, память упряма, а страх — ещё упрямее. Он может затаиться на недели, даже месяцы, дать иллюзию спокойствия, почувствовать себя нормальной, а потом — вспыхнуть, буквально из ниоткуда: от запаха, мужского голоса, случайного прикосновения. Страх мужчин. Того, что они могут сделать, если захотят. Иногда мне кажется, что я испачкана, снаружи и внутри, что это что-то липкое въелось в меня, буквально в кожу, и его уже не отмыть, ни мылом, ни слезами, ни бесконечными попытками сказать себе, что это не моя вина. Прядь длинных тёмных волос падает на лицо и я раздражённо откидываю её в сторону, в который раз пытаясь сосредоточиться на конспекте, но бесполезно. Педагогика — один из самых душных предметов в программе, теория, классификации, понятия, которых я не понимаю, и чем дольше сижу над этим, тем сильнее чувствую, что разум где-то далеко. «Эффективность процесса зависит от того, насколько целесообразно эти элементы связаны между собой, не противоречит ли их направленность и практическая реализация общей цели и друг другу. Так, например, в ходе педагогического процесса осуществляется оперативный педагогический контроль, призванный выполнять стимулирующую роль...» Бла бла бла. И чем дальше вчитываюсь, чем дольше заставляю себя перечитывать строчку за строчкой, тем отчётливее чувствую — я не здесь, не в этой комнате вообще. Мысли снова возвращаются туда, где всё пошло под откос, в ту ночь, которую я тысячу раз прокручивала в голове. Иногда в деталях, раздумывая что бы могла сделать и почему не сделала, а иногда будто в тумане — мерзкими отрывками, ощущениями и резким желанием принять душ. Откидываюсь на спинку стула, позволяя себе, в который раз, пережить этот опыт. Опыт, который не просто сломал мою мечту о медицине, он вырвал её с корнем, опыт который связал крепкую ассоциацию. Опыт, который забрал у меня ощущение безопасности рядом с мужчинами. Томас Митчелл. Выпускник, красавчик, сама обаятельность. Имя, которое до сих пор вызывает тошноту, улыбка, которую я когда-то принимала за искреннюю, взгляд, в котором не замечала похоти. Поганый ублюдок. Ублюдок, который так и не был наказан, которому поверили бы больше, чем мне, расскажи я кому-то. А он рассказал, вывернул всё так, как ему было удобно, выставил меня доступной, грязной. Шлюхой. Уничтожил репутацию. Помню эти слова и сжимаю кулаки впиваясь ногтями в ладони до боли: "Она такое вытворяла... горловой не вопрос. На член просилась аж скулила..." И ему поверили, потому что у него популярность, деньги, влияние, а у меня страх, неуверенность и стыд. В тот вечер он казался милым, гораздо более обходительным, чем обычно и я тогда решила — может, я зря держалась на расстоянии, может, всё не так уж и плохо. И воспоминания накрывают как лавина, невозможно дышать, невозможно вырваться. — Бэль, ты очень красивая… — его голос был низким, мягким, почти бархатным. Я помню, как он наклонился ближе, помню его тяжёлое дыхание. Помню, как будто это было секунду назад, у меня уже тогда по спине побежали мурашки, и сейчас, сидя одна в комнате, ощущаю всё это снова, в руках слабость, а в горле горький ком. Тогда я просто смотрела на него не зная как реагировать, надеялась, что показалось, что он просто выпил, что он не хотел…

***

Выпитый алкоголь на студенческой вечеринке настойчиво бил в голову, заставляя терять критичность мышления и точность движений. Всё казалось правильным и естественным, именно так, как и должно быть. Громкая музыка, вспышки света, хохот, пьяные студенты, обнявшиеся пары, запах алкоголя, парфюма и хлорированной воды. Май выдался на редкость жарким — тёплый воздух с привкусом лета, ещё не начавшегося, но уже витавшего в воздухе. Арендованный дом за городом с большим садом и бассейном казался отличным решением. Когда к нам присоединились ребята со старших курсов — выпускники, никто даже не подумал возражать. Это казалось нормальным. Обмен опытом, дурацкие байки про преподавателей, дежурные шутки про сессии, кто-то уже знал друг друга, кто-то виделся впервые — всё это слилось в общий вечер без лишних вопросов. Томаса я знала, не близко, но знала давно, он сразу обратил на меня внимание — с того самого момента, как я впервые появилась в корпусе. Высокий, спортивный, с темными волосами и фирменной полуулыбкой, которую он, казалось, никогда не снимал. Тогда я восприняла его интерес как нечто случайное и мимолётное, если бы не бешеный ритм учёбы, я, возможно, и позволила бы себе влюбиться. Но образование всегда стояло выше, пришла не за романтикой, и слухи, что Томас — бабник, дошли до меня слишком поздно, когда интерес уже угас сам по себе. Поэтому разбитого сердца не было, только лёгкий, почти ностальгический привкус того, как приятно может быть просто смотреть на кого-то красивого и знать, что ты свободна. Университет Бирмингема был одним из сильнейших в стране, первый в Великобритании, где открылся факультет медицины. Для меня не просто выбор, это была цель. Возвращение к истокам и к корням — сама из Бирмингема, странно было бы искать что-то где-то ещё, если всё нужное здесь, в родном городе. Сложная подготовка, бессонные ночи, экзамены, собеседования… и вот, первый курс уже подходил к концу. Эта вечеринка была как глоток воздуха после глубины, возможность, наконец, вынырнуть, позволить себе не думать, не анализировать, не бороться. Пропустить её? Даже мысли такой не было, мы заслужили этот вечер. Все мы. И я действительно хотела просто отдохнуть. — Том… — руки уперлись в его твёрдую, горячую грудь. Он был слишком близко. — Давай… спустимся к остальным… вечеринка же в самом разгаре… Язык заплетался, слова выходили смазанными, но я всё же пыталась улыбнуться, сохранить лёгкость, будто это обычная просьба. Будто всё нормально. Но его руки не отпускали, наоборот — прижимали меня к стене, а влажные губы жадно жгли кожу на шее. Опасности я тогда не чувствовала, её просто не было, вернее не в том виде, в каком мы привыкли её узнавать. Я не кричала, не вырывалась, пошла за ним сама — когда он предложил выйти и пообщаться. Была уверена, что мы просто поговорим. Что может быть опасного в парне, с которым ты много раз виделась на кафедре, который шутил, помогал с литературой, интересовался твоими успехами? Глупая. Пьяная. Наивная. Я не знала тогда, что такие, как он, не нуждаются в согласии, им достаточно — удобного момента. Когда он завёл меня в одну из спален второго этажа и закрыл за собой дверь, я всё ещё не поняла, что происходит, может, не захотела понимать. Не сразу начала сопротивляться, движения были вялыми — не из желания, а из оцепенения, как будто тело не слушалось, как будто сигнал опасность не доходил до мышц. — Томас… — я снова попробовала, но на этот раз он даже не ответил. Он действовал будто я не человек, а просто тело. Ладони соскользнули с его груди, я попыталась отстраниться, но он только прижал сильнее, и чем ближе его рот, руки, его тело — тем яснее становилось что это не игра. Разум кричал, бил тревогу, а из горла не вышло и звука. Не вышло ни слова, ни крика, ни даже нормального нет. Он воспринял это как молчаливое согласие, и, как оказалось позже, ему другого и не нужно было. Слабое сопротивление для него значило только одно — согласна, просто хочу поломаться. А если нет — это неважно. — Том, прекрати, я не хоч… — Но договорить никто не дал. — Ты пришла сюда со мной сама. Тебя никто не тащил силой, — его голос мягко шептал у самого уха. Пальцы неторопливо расстёгивали блузку, а мои дрожащие руки судорожно пытались оттолкнуть его. — Давай без этих тупых игр в недоступность, — продолжал он. — Не ломайся, сама же хочешь. Нет, но он будто не слышал. Или просто не хотел слышать. — Не хочу! Он отстранился на секунду и я увидела его лицо, ту самую скользкую и липкая усмешку. Зелёные глаза, в которых не было ничего человеческого — только похоть и животное желание. Оглушительная пощечина обожгла щеку, заставив слёзы выступить на глазах. — Будь хорошей девочкой, — тон, что не терпит возражения. — Не заставляй делать тебе больно.

***

Сглатываю боль и утыкаюсь взглядом в конспект, надеюсь, что текст вытеснит воспоминания, заставит забыться хотя бы на время. Я повторяла себе бесчисленное количество раз: ничего не исправить, я не виновата в том, что случилось. Я не хотела, это было изнасилование. Но от этих слов легче не становится. Просто теперь сложно. Сложно доверять, сложно говорить, сложно просто жить. Сложно осознавать, что я тогда не рассказала никому правду, испугавшись, что меня сделают виноватой, особенно тогда, когда почти каждый студент слышал историю про Изабеллу Лонг, что делает минет как опытная проститутка. Я боялась, что семья Митчеллов, у которой и деньги, и связи, всё задавит — вывернет так, что я в глазах всех окажусь не жертвой, а лгуньей. Девушкой, которая переспала с парнем по доброй воле, а потом попыталась на этом заработать, обвинив его в изнасиловании. Томас сделал всё правильно. Он не тащил меня за руку, не говорил ни одного грубого слова — просто предложил отойти, и я, ничего не подозревая, пошла за ним, не знала, что он заведёт меня в спальню, что всё это закончится не «пообщаться», а грубым изнасилованием. Я была глупа, пьяна и чертовски наивна. Никогда прежде не сталкивалась с настоящей мужской жестокостью, с похотью, за которой стоит насилие. Не знала, как это — когда ты говоришь «нет», но твоё «нет» никто не слушает. Уже на первом курсе медицинского факультета я столкнулась с хищником в человеческом обличии, с тем, кто привык получать желаемое — неважно, добровольно или силой. И в ту ночь он получил, чего хотел, а я — осталась разбитой внутри. Приняла свою роль — слабой, сломанной, не способной ничего доказать. Промолчала. Проглотила. Уехала, скрывшись от позора и унижения. Поговорила с родителями — если это вообще можно назвать разговором, скорее выслушала поток разочарования и упрёков в тот момент, когда мне нужна была не оценка, а поддержка. Но как они могли понять, если я ничего не сказала? Никто не узнает, что у тебя внутри, если ты не откроешь рот, а я не открыла. Ни тогда, ни позже. Стала разочарованием. Они не заметили, как я каждую ночь рыдала в подушку, не слышали, как я затихала, боясь выдать хоть один звук, не увидели изменений. Не заметили, как смех сменился на апатию, а яркие наряды исчезли из гардероба, уступив место закрытой одежде. Просто не заметили. И после долгих споров, после отказа финансировать переезд, отказа оплачивать обучение, требований восстановить документы, которые я забрала буквально через пару дней после той ночи — после всей этой лавины негатива, отрицания и борьбы с самыми близкими, мне всё же удалось отстоять право на второй шанс. Скрепя зубами отец согласился и этого было более чем достаточно. Собрала вещи и уехала в Лондон — Роял Холлоуэй оказался отличным вариантом — не просто красивый кампус и доброжелательная атмосфера, но и солидная академическая база. Благодаря медицинской подготовке, у меня была возможность сразу перевестись на второй курс, не теряя времени. Новое направление, новая программа и приоритеты. Психологический факультет. Смена курса не была спонтанной, это не было решением в панике — скорее, попыткой помочь самой себе. Туда, где в будущем мой опыт, каким бы горьким он ни был, поможет другим. Текст в конспекте идёт плавно, логично, но мне всё равно тяжело сосредоточиться, понимаю, что придётся перечитать это ещё не раз: мысли цепляются за каждое предложение, но суть ускользает. Стараюсь не отвлекаться, но мысли всё ещё жалят. Читаю, делаю пометки цветными маркерами — зелёным для определений, розовым для ключевых идей, синим для теорий. В каком-то смысле это помогает, придаёт структуру, создаёт ощущение структуры, даже если в голове всё ещё бардак. Честно говоря, уже на третьем курсе я перестала видеть себя практикующим психологом: теория перестала вдохновлять, разговоры о когнитивных и поведенческих моделях — утомлять. Но в дипломе я всё ещё видела опору, ступень, с которой можно шагнуть дальше. Выбор направления определился именно тогда — органы опеки и попечительства, мне никогда не было всё равно, дети — самый незащищённый слой общества, те, кто не может за себя постоять, кто зависим от воли взрослых, и если именно взрослые становятся источником боли, если они предают кто-то должен встать между. Дети — это будущее, и они не должны бояться дома, не должны вздрагивать от шагов за дверью, бояться темноты, избегать прикосновений. Если самые близкие не могут дать им тепло, любовь и безопасность — тогда должна быть система, которая сможет. Служба по делам детей не идеал, но начало и я хочу быть частью этого. И если я не могу быть врачом в том смысле, о котором когда-то мечтала, то всё равно могу помогать — там, где по-настоящему нужна. Тем, кто без защиты. Тем, кто не умеет или не может попросить о помощи. Мысли медленно перетекают в завтрашний день, лекции, а потом — практика в школе, где я прохожу практику в качестве штатного психолога. Если честно, это не та работа, о которой мечтают, она и близко не престижная, не высокооплачиваемая, а в глазах многих и вовсе бессмысленная. Работа в кабинетах не с идеальными детьми, не с красивыми картинками «успешного успеха». Здесь нужно уметь замечать скрытое, читать поведение, ловить нюансы, помогать не только с тем, что видно с первого взгляда, но и с тем, что таится глубоко — за грубостью, равнодушием и агрессией. Девиантное поведение лишь оболочка, под ней почти всегда дом. Родители. Разводы. Игнор. Насилие. Тестирования, анкетирование, профотбор — это только инструменты, они помогают направить, показать, где ребёнок силён, к чему лежит, где его точка опоры, а иногда — хотя бы намекнуть, что он может сделать выбор. Правда, чаще всего всё сводится к одному и тому же сценарию, очередной проблемный подросток, очередной последний шанс. Подозреваю, мне снова подсунут кого-нибудь из выпускного класса, местного хулигана с вечно презрительным выражением лица. Он сядет напротив, упрётся в спинку стула, скрестит руки и будет молчать. Или, если повезёт, выкинет пару язвительных замечаний, чтобы показать, как сильно ему всё безразлично. Такие диалоги как натянутый канат. Вздыхаю, возвращаясь к настоящему, и откидываю все мысли в сторону. Откладываю страхи, усталость, сомнения, просто снова начинаю читать с самого начала, конспект идёт медленно, но теперь я анализирую, вновь пытаюсь вникаю и впитываю информацию. Всё остальное будет завтра, а сегодня подготовка, последний курс, два месяца до экзаменов.