Связанные судьбы

      Коридор опустел: последние школьники вскинули рюкзаки на плечи и разбрелись по домам. На лестничном пролёте у крыльца Картман растянулся на нижней ступеньке, переваривая то, что только что сказал Кенни. МакКормик топтался рядом, оглядываясь так, будто ждал, что из-за угла выпрыгнет ещё какая-нибудь дичь.       — Чувак… — после добрых пяти минут тишины выдавил Эрик. — Нет, серьёзно… Похоже, я сдох во сне.       Кеннет подошёл ближе. Никого не удивишь тем, что он сам регулярно умирает и воскресает, но когда такое заявляет кто-то ещё, мозг ловит «синий экран».       — С чего ты это взял? — хрипло спросил он.       — Просто знаю. Часа четыре назад, ещё до того как очнулся, я брёл домой с кладбища, где был похоронен Кайл. А теперь — бац! — Кайл живой…       Картман осёкся, будто сам не поверил сказанному.       — Кайл… жив, — повторил он и, заметив, как глаза предательски заблестели, шмыгнул носом и быстро стёр слёзы рукавом.       — Погоди, — нахмурился Маккормик. — Кайл был мёртв? Может, тебе привиделось? Типа видение?       — Ты же сам сказал, что от меня несёт смертью. Почему не веришь?       — Потому что смерть обычно липнет ко мне, жиробас, — пожал плечами Кенни. — А то, что я чувствую сейчас, говорит: передо мной вообще другой Эрик Картман.       Маккормик шумно выдохнул, помолчал, потом поднялся на ноги и кивнул Картману:       — Пошли. По дороге всё расскажешь.       Эрик послушно поднялся, и они, волоча ноги, поплелись в сторону города, словно два багнутых NPC, которым выдали слишком тяжёлый квест.       Город будто вернули к заводским настройкам: улицы ровные и чистые, но почти безлюдные, словно кто-то нажал «паузу» и забыл включить людей. На главной авеню витрины всё ещё заклеены коричневой крафт-бумагой, а таблички SOON / СКОРО болтаются на дверях, позвякивая цепочками при каждом порыве ветра.       Тротуары сохранили старые трещины. Изредка проезжает велосипедист — одинокий, как NPC без скрипта, — и эхо его звонка долго катится вдоль пустых фасадов.       За перекрёстком парк выглядит так, словно его переключили в HD-режим: трава густая, ядовито-зелёная, аллеи обсажены свежей сиренью, скамейки начищены до блеска. Листва шуршит отчётливее, будто кто-то убавил общий шум города и выкрутил ползунок «природа» на максимум.       Воздух пахнет мокрой землёй и чем-то мятным; при каждом вдохе кажется, что лёгкие наконец получают честный кислород, а не очередную порцию выхлопа. Вместо привычных дальнобойных матюков и сирен скорой слышно лишь щёлканье воробьёв да далёкое бормотание фонтана, снова включённого после долгой спячки.       — Я помню, как стоял у могилы Кайла, — хрипло начал Эрик. — Ты и Стэн пришли навестить друга, которого уже нет, а я… просто молчал, пустой до костей. Потом вернулся домой, а дальше — белый шум.       Повисло глухое молчание; жиртресту казалось, что его жизнь превратилась в кривое отражение сна, где прошлое и настоящее сплетены, как провода в плохом удлинителе.       — Слушай, Картман, мне кажется, всё это не случайно, — выдавил Кенни.       Эрик удивлённо поднял бровь. Маккормик уставился в землю, вспоминая свои бесконечные «похождения» за гранью:       — Поверь, я знаю, о чём говорю. Я дохну регулярно, а вы, засранцы, даже не помните! Смерть для меня — как кнопка «перезагрузить»: после каждого респавна что-то внутри меняется.       Картман нахмурился, голос натянулся, будто леска:       — Серьёзно? Ты думаешь, всё это — не тупая случайность? Что ты не подыгрываешь мне сейчас?       Кеннет поднял глаза и ухмыльнулся:       — Глянь на себя, чувак. Тот жирный, дерзкий Картман, которым ты был пару часов назад, куда-то делся. Сейчас ты больше похож на депрессивного взрослого, а не на привычного мелкого тролля. Это совсем не твоё амплуа.       Слова повисли между ними тяжёлой паузой. В глазах Эрика мелькнули сомнение и боль, переплетённые с недоверием; он чувствовал, как внутри что-то перестраивается.       — Чёрт, я вообще выбит из колеи, — выдохнул Картман, будто ловя хоть один знакомый звук в этой странной реальности.       «С чего начать?» — мелькнуло в голове; кулаки сжались так, что дрожь прошла по пальцам.       Наконец Эрик повернулся к однокласснику и выпалил то, что жгло изнутри:       — Кенни, надо понять: какими были мои отношения с Кайлом до «пробуждения»? Что теперь поменялось?       Маккормик кивнул, глянул на свои потрёпанные джинсы и криво ухмыльнулся:       — Старый ты доставал Кайла 24/7. Подначивал, травил за религию, цеплялся к каждой мелочи. Настоящий засранец.       Он сделал паузу, подбирая слова:       — Кайл… терпел. Игнорил твой бред, пока ты не сорвался и не швырнул в него камень. Тогда он взорвался, вывалил на тебя всё, чтоб ты прочувствовал собственную мерзость. Итог? Ты разревелся как девчонка.       Картман опустил глаза; в зрачках смешались боль и непонимание.       — Значит, я реально его гнобил… — прошептал он. — А вдруг это параллельная вселенная?       Кеннет шагнул ближе, положил руку ему на плечо и тяжело вздохнул:       — Может быть, чувак. Всё возможно.       — Слушай, — снова обратился Эрик, — я ломаю голову, как вернуть всё на круги своя. Наверное, надо перестать быть мудаком к Кайлу. Но как, если прежний я теперь кажется утопией?       Кенни склонил голову, будто привык к таким откровениям:       — Разгребать придётся много. Кайлу сейчас не до нас. Он тихий с детсада. Мы со Стэном носились, а он держался в стороне.       Картман нахмурился:       — Серьёзно? Думал, Кайл всегда был душой тусовки.       — Неа, — фыркнул Кенни. — Нынешний Кайл почти всё время тусит соло. Спорт мимо: врачи сказали, сердце слабое, плюс проблемы с суставами. Эмоций — ноль. Забавно, половина девчонок пялится на него, а ему до них дела нет.       Эрик остановился, пытаясь состыковать прошлое с тем, что слышит:       — Странно… В «другой» жизни Кайл фанател от баскета, хоть и подстраивался под шаббат. Мы все четверо дружили с детсада. Девчонки сходили с ума, но отношения у него вечно летели к чёрту…       Кенни пожал плечами:       — Похоже, у нас реально другой таймлайн, бро. Так что знакомься с Кайлом заново.       Кратман тихо выдохнул:       — Ладно. Значит, начнём с чистого листа.       Мимо дома Брофловски они шли — и вдруг застопорились, словно в цементе увязли. У Эрика внутри будто сердце дернулось и зависло на полудо́хе. Этот скромный дом, с облупившейся зелёной краской на дверях и криво привинчённым номером «1002», стал для Картмана живым чек-поинтом всех его косяков.       — Ну всё, я слинял, — кивнул Кенни. — Дальше сам, жиртрест.       Он свистнул, сунул руки в карманы и пошёл дальше.       Картман остался на тротуаре.       «Извиняться перед Кайлом? Докатился…» — мозг пищит, как старый модем на 56k. Сверху накрывает другая мысль: «Сам довёл его! Хоть в этой жизни не будь козлом».       Эрик поднялся на крыльцо, будто на эшафот. Пальцы дрожат, тянутся к ржавому звонку. Первый раз — струсил. Второй — тоже. На третий — дзынь.       Тишина вязкая, как сопли в январе. Картман пинает воздух и жмёт ещё раз. Дзынь-дзынь. Эхо шарится по пустому двору.       Сердце трепещет, будто в грудь запустили бешеного хомяка; футболка липнет к спине — и это не август, а чистый адреналин. Палец касается облупленной кнопки — и внутри срывает стоп-кран: вспышка памяти бьёт так резко, что перед глазами плывут чёрные точки.

_________________

      …Кайл сидит в инвалидной коляске. Лицо мертвенно-бледное, глаза запухли от бессонницы, взгляд стеклянный. На коленях — тёплый плед, прикрывающий неподвижные ноги. Эрик — тот, «прошлый» — превратился в сиделку: одевал, купал, кормил, даже воду приносил по ночам, когда оставался у Брофловски.       — Спасибо… — прошептал еврей, но в изумрудных глазах сквозят отвращение и страх, хотя именно он подарил жиртресту второй шанс.       «Какого чёрта ты вернулся?» — читается в этом взгляде.       Картмана пронзает холод: «Это я — причина его кошмара».       Можно ли было спасти Кайла? Или он изначально понимал, к чему всё идёт?

_________________

      Палец снова вжимается в кнопку. Дзынь. Внутри — ни звука. Ещё раз — дзынь-дзынь. Вязкая тишина липнет к ушам, как холодный сироп.       Скрип замка — дверь приоткрывается. На пороге Кайл, живой и стоящий на собственных ногах. Лоб сморщен, взгляд острее бритвы.       — Чего тебе? — колюче прошипел он.       У Эрика пересыхает во рту; слова сбиваются комом в горле.       — Кайл, я… пришёл извиниться. За камень, что кинул сегодня. И… за всё остальное дерьмо. Половина — на том придурке, которым я был до «перезагрузки»… длинная история, — голос дрожит, язык заплетается.       — Что? — Кайл прищуривается, будто проверяет, не пьян ли гость.       Как молния вспыхнула мысль у Картмана в голове:               «Про таймлайны — дверь захлопнется. Про коляску — утонем в драме. Лучше скажи честно, без фантастики».       — Я не хотел бросать камень. И вообще… не имел права превращать твою жизнь в ад. Прости.       Тишина. В груди метроном бьёт бешеный ритм: тинь-тинь-тинь.       — Иди в задницу, — сухо отрезает Брофловски и потягивает дверь к себе.       Эрик судорожно цепляется за ручку:       — Подожди! Веришь — не веришь, я должен это сказать! Я был мудаком! Ты не заслужил ни одного моего слова...       Кайл смотрит на побелевшие пальцы, затем поднимает глаза:       — Отпусти дверь, кретин.       — Отпущу, если выслушаешь.       — Две минуты. Без цирка. Потом вылетаешь, как пробка. Ясно?       Картман кивает так резко, что в шее хрустит, и убирает руку. Брофловски тяжело вздыхает, отступает в сторону:       — Вываливай, мистер «я-в-этот-раз-не-мудак». Часики тикают.       Эрик переступает порог — в нос бьёт запах сладкой корицы, смешанной с книжной пылью. На полке фотография: Кайл и Айк смеются. В следующую секунду накрывает другая картинка из головы — пустые рамки, инвалидная коляска, слёзы.       Колени подламываются, но он силой выпрямляется: «Две минуты. Успей».       — Таймер пошёл, — еврей скрещивает руки. — Говори.       — Ладно… Я зашёл слишком далеко. Я… сожалею.       — Сожалеешь? С каких это пор? Ты дёргал меня с первой нашей встречи. Да, мы были ещё детсадовцами, но я не хотел с тобой связываться, а ты всё равно лез, блин.       Картман лихорадочно роется в памяти — пусто. В его версии воспоминаний такого дерьма нет.       Кайл продолжает сыпать обвинениями, будто копил их все девять лет. Странно: почему терпел? Мог бы и втащить…       — …И всё это — ради чего? — горько усмехается Брофловски.       Жиртрест втягивает голову в плечи, поднимает бровь:       — Да я… э-э… хочу исправить…       Кайл повышает тон:       — Ха! Да ты каждый год обещаешь «исправить», а потом снова вылетаешь с антисемитскими шуточками! Ради чего ты вообще лезешь?       Эрик едва раскрывает рот, как внутри вспыхивает первобытное: будто девятилетний Картман — шумный и несдержанный — начинает колотить изнутри. В ушах гудит, кровь в висках закипает; кроссовки скрипят о линолеум.       «Он опять делает вид, что меня нет. Снова игнорирует, будто я пустое место!»       Губы выстреливают без фильтра, без тормозов:       — ПОТОМУ ЧТО МНЕ, БЛЯДЬ, ОДИНОКО, когда ты делаешь вид, что я воздух! Всё время ходишь со своим праведным еврейским видом и строишь из себя святого!       Слова срываются — и тут же эхом бьют по стенам гостиной. Взгляд Кайла мгновенно стекленеет; в нём боль вперемешку с яростью. Картман тут же осознаёт, что только что ляпнул.       Он вжимается в себя, ладонь летит ко рту, голос рвётся хрипом:       — Ч-чёрт… Кайл, прости! Я не… это вырвалось, клянусь!       Глаза предательски наливаются влагой — щёки жжёт. Тело судорожно держит и слёзы, и язык.       Брофловски шагает вперёд, кулаки дрожат:       — Вот он, настоящий Эрик Картман. Сколько прошло? Минута? И уже «праведный еврейский вид»!       — Я знаю! — жиртрест почти визжит, перекрывая собственную ненависть к себе. — Знаю, что был мудаком! Эти слова… как кнопка: не успел подумать, а рот уже сказал. Я ненавижу это. Пожалуйста, дай мне—       — Пошёл вон, — рычит Кайл, расплющивая Эрика о дверь.       — Я исправлюсь, докажу делом! — жиртрест оступается, цепляясь за косяк. — Сделаю что угодно! Просто, чёрт побери, поверь, что я пытаюсь!..       — За дверь, Картман. Сейчас же.       Брофловски буквально выпихивает его на крыльцо. У Эрика дрожат губы, грудь дёргается:       — Прости… — почти шёпот, сорвавшийся всхлипом. — Я… я правда сожалею.       Дверь захлопывается, а изнутри хлопают замки.       Картман остаётся один на ступеньках и стискивает ремни рюкзака так, что костяшки белеют. Внутри ещё бурлит гнев, но поверх него — липкий ком стыда. Он спускается на тротуар, рукавом смахивает мокрые глаза и, тяжело выдохнув, шепчет в ночи:       — Ладно, Эрик. Ни одной обидки. Ни-о-дной. Докажи делом… или заткнись навсегда.