une odeur enivrante.

Стены Царскосельского лицея давили на голову, воздух казался густым, вязким и совсем не хотел заполнять собою лёгкие. Руки предательски отказывались держать перо ровно, настенные часы назойливо трещали, а от движения маятника рябило в глазах. Сухие пальцы касаются уставших от дневной суеты глаз, растирая их докрасна. Лицеисты смиренно записывают всё, что говорит учитель, а для Вани меж тем все слова сливаются в неразборчивую какофонию, выливаясь в белый фоновый шум. Он готов взмолиться, встать на колени, зарыдать и удариться челом об пол, лишь бы услышать заветный звон колокола. Услышать, спрятаться от гнетущего монотонного говора, трех десятков лиц вокруг и остаться наконец одному. Если это, конечно, помогло бы ему.  Тишина разразилась грохотом: вот она, свобода. В унисон схлопнулись тетради, задребезжали чернильницы, придвинулись стулья к партам. Наспех толпа помчалась к выходу, только ткань сюртучков успевала мелькнуть в дверном проёме. Куда спешили – одному Богу известно. У всех дела, все важности полны до краёв, а вот он всё сидит на месте, грустными глазками хлопает, встревоженно ищет в толпе свое спасение. Ищет, ищет, ищет и наконец находит. С места вскакивает, рысью парты огибает, в синюю ткань рукава пальцами, как когтями, впивается, тащит на себя. Внизу живота что-то скручивается в тягучий узел, на глазах от такого даже выступают слёзы. Пущину кажется, что выглядит он до ужаса жалко. И жалко не так, как обычно жалеют маленьких детей с разбитыми коленками, не как котят, выброшенных на улицу и даже не как раненного дуэлянта. Не подобает таким образом выглядеть гордому лицеисту, но бороться с собой он не может. Ваня чувствует на себе косые взгляды одноклассников, пытается учуять, чем они наполнены – сочувствием или презрением. Оборачивается так, словно за ним по пятам следует сама смерть. Не может он – дылда, ростом выше даже некоторых преподавателей, пугливо озираться и сутулить плечи. Совсем невмоготу становится, когда взгляд встречается с Корфом, вместе с его противной нахальной улыбочкой и голодным блеском в глазах. На этот раз за сюртук он тянет сильнее, да так, что ткань едва ли не трещит по швам. – Кость, – жеманно пытается подобрать слова, отводит взгляд и поджимает губы, – мне дурно... совсем дурно! Пойдём... пойдём со мной к Пилецкому? Данзас хмурится недоуменно и бегает взглядом от вцепившихся в ткань сюртука пальцев до бледного лица Вани. Просьба и общий вид Пущина настораживают, но Костя лишь кивает. Данзас приобнимает товарища за напряженные плечи и открывает рот, чтобы подбодрить, но так ничего и не произносит. В нос ударяет ярко выраженный фруктово-цветочный аромат, исходящий от Пущина. Данзас на секунду теряется, принюхиваясь сильнее, и издает удивлённое "о". Обаятельные рецепторы окутывает приятный запах персика и дыни. Косте думается, что именно так и пахнет лето. Позади них раздается смешок, и Данзас резво оборачивается, упираясь взглядом в сально ухмыляющегося Корфа. Вся сказка, надуманная Костей, вокруг них моментально рассеивается. Данзас обводит взглядом класс и осознает, что множество пар глаз пристально наблюдают за едва не дрожащим Пущиным. Костя также с изумлением понимает, что все они ограничиваются грязными взглядами лишь из-за уважения к Ваньке в прошлом, а не потому что это неправильно. Он неосознанно прижимает Пущина к себе ближе и широким шагом удаляется из класса, спеша к Пилецкому.  – Сейчас-сейчас, тут рукой подать, Jeanno, – торопливо произносит Костя, сам не зная, для того чтобы успокоить Ваню или себя. Ваня дрожит, вторит себе под нос что-то успокаивающее, что в детстве шептала мама, когда он волновался. Он уже не маленький, да и мамы рядом нет, но слова, наполненные детской искренностью и невинностью, всё так же помогают ему. Теперь маяком в этом всепоглощающем мраке был Костя. Родной, горячо любимый, теплый и ведущий его прямо сейчас к Мартыну Степановичу, чтобы отпроситься с занятий по состоянию здоровья. Рядом с другом спокойнее, дышится легче, тревога отходит на задний план, кажется, теперь есть они, бегущие по коридорам лицея, и что-то, уже не такое пугающее и волнующее, внизу живота, что скорее всего и было катализатором всего сиюминутного сумбура. Ванечка весь красный, запыхавшийся, вздрагивающий от прикосновений, стоит перед дверью, ведущей в кабинет надзирателя, словно нашкодивший щенок. Рука тянется к лакированному дереву, замахивается над ним, но не успевает и дрогнуть, как в лицо ударяет свет из кабинета, и над двумя мальчишками устрашающе возвышается мужчина в очках. Теперь то точно следует зачитать Отче Наш, иначе спастись не выйдет.  – Monsieur, J'ai un problème, – неуверенно начинает мальчишка, запуская одну руку в копну медных волос. Слова в горле предательски встают, не может он сказать, что с ним, не может! Не понимает, не знает, словами выразить тем более не получается. Пилецкий щурит глаза и обводит взглядом лицеистов. Он пару секунд молчит, а после его лицо разъясняется. Мартын Степанович поправляет пальцем очки и пристально смотрит на Данзаса, а потом на его руку, перекинутую через плечо Вани. – Да, я вижу, votre problème vous colle de trop près, ne trouvez-vous pas? С каждым словом учителя Костя конфузится все сильнее и уже не так уверенно придерживает Ваню. Тем не менее Данзас, не пряча взгляда, произносит:  – Monsieur, ему нездоровится. С вашего позволения, я мог бы отвести Ивана в его комнату. Костя пару секунд выдерживает взгляд Пилецкого и все же тупит его, получив в ответ молчание. Данзас уже представил, как захлопывает дверь перед носом Мартына Степановича и, подхватив Пущина на руки, гордо уходит. Но Пилецкий подаёт голос и выглядит намного снисходительнее, чем до слов Кости. – Ah bon. Константин, тогда я возлагаю на Вас ответственность проследить за состоянием Ивана, – он слегка склоняет голову и продолжает уже менее дружелюбным тоном, – Но если с ним что-то случится, спрос будет с тебя.  Данзас быстро - быстро кивает и благодарит Пилецкого, чувствуя, как фруктовый запах усиливается и проникает в самое его нутро. Костя уже готов уходить, но Мартын Степанович велит им подождать и скрывается за дверью на полминуты. По прошествии этого времени он снова появляется перед юношами и даёт Данзасу в руки бумажный свёрточек с чем-то. – Это подавляющие травы, через два часа проконтролируй, чтобы Иван их съел. Теперь идите, – пояснил Пилецкий на повисший немой вопрос.  Пущину стало совсем худо. На слова педагога он непонимающе округлил глаза, метаясь от лица Кости к лицу Мартына Степановича. Ни одно, ни другое, не могло дать ему чёткого ответа на вопрос "Что здесь, bon sang, происходит?". Внимательно, насколько это было возможно в его положении, разумеется, Иван проследил за перемещением сомнительного свертка из одних рук в другие, пропустил мимо ушей последнюю реплику мужчины и запомнил только что-то про травы и два часа. Пальцы сильнее сжали ткань на чужой спине, сминая выглаженный сюртучок, подгоняя тем самым Костю побыстрее закончить с этим набожным стариком и уйти, пока они не получили кадилом по лицу. Когда дверь перед ними закрылась, с плеч Пущина словно спала тяжесть. В присутствии учителя он чувствовал себя так, словно пришёл на добровольное линчевание. Взгляд чужой казался по обыкновению высокомерным и надменным, но мальчишку не покидало ощущение, что надзиратель знает гораздо больше, чем он сам. Наедине с Костей было проще, спокойнее. Облегченно выдохнув, Ваня уткнулся куда-то в чужой ворот, водя носом из стороны в сторону. Весьма успокаивающе.  Как только они отошли от кабинета, Пущин обмяк, расслабился. Всё-таки хорошо на него влияла компания Данзаса, определённо хорошо. Гораздо лучше, чем других лицеистов, которые по какой-то неведомой причине пытались водить с ним дружбу. Цеплялись всё время, как репейник к волосам, подлизывались, докучали. Нет, разумеется, были у него другие хорошие друзья тут! Вот, например: Тося, Кюхля, да как же, Сашка! Без Сашки вообще никуда. Да и к тому же, ни с кем он не ругался никогда, не ссорился, быть может, в силу своего характера люди к нему тянулись, но иногда это становилось даже в тягость. Теперь он понимал, что стать тогда секундантом Модеста было ошибкой. Глупой и детской, о которой он теперь жутко жалел. Надеялся вечерами, что тот забудет о нём и перестанет свои глупые взгляды в сторону Пущина бросать, но Корф настойчиво мозолил глаза, постоянно крутясь где-то рядом. С каждым шагом Костя чувствовал, как Пущину становится всё хуже. Ваня совсем расклеился и еле переставлял ноги. Данзас пожевал губу и подумал о том, что так они будут идти весь день. Костя притормозил и засунул свёрточек, заботливо отданный учителем, в карман брюк. Решение проблемы долго не заставило себя ждать – он остановился и одним движением подхватил Пущина под ноги и спину. В ответ на что Ваня фыркнул, забрыкался и первые пару секунд настойчиво пытался выбраться, но, осознав плачевность своего состояния, сдался и с концами обмяк в чужих руках. Сам он действительно не дойдёт. –Так быстрее будет... Tue-moi plus tard, Carotte, – от чего-то смутившись, начал оправдываться Данзас. В таком положении теперь они были намного ближе, чужое тепло чувствовалось слишком ярко, и от этого становилось невыносимо. Зрачки голубых глаз Кости расширились до предела и больше напоминали бездну. Феромоны не могли не действовать на Данзаса. Как-никак, он был здоровым юношей-альфой в расцвете сил. Запах фруктов и цветов становился все гуще, дурманя голову Кости, который не до конца осознавал, что на него состояние Ваньки влияет также сильно. Данзас старался дышать через раз и шагать быстрее, молясь всем богам, чтобы никого не встретить на пути. Конечно же, все боги именно в такой момент решили сыграть злую шутку. Иначе как объяснить невесть откуда взявшегося Корфа, который шагал к ним навстречу. Костя прижал к себе свою драгоценную ношу, сверля Модеста тяжёлым взглядом.  Ваня прищурился и обвил руками чужую шею, как слепой котёнок носом тыча куда-то в складки одежды. Снова назойливое ощущение чужого взгляда на себе. Невыносимо, совершенно невыносимо. Неужели он в самом деле решил побегать за ними? Почему? С какой целью? Короткие ногти неосознанно оставили на внутренней стороне ладони белые полумесяцы, показывавшие молчаливое напряжение, которое повисло между всеми троими. Светлые волосы Корфа теперь казались ослепительно-мерзкими, то-то и смотреть на него не хотелось. Напыщенный, как петух, слишком много чести для такого, как он. Пущин закусил губу, пробегаясь оценивающим взглядом по мальчику перед ними. Вот что он сейчас точно и ясно понимал – это то, что с Костей они находятся в очень компроментирующем положении, и Модест был явно последним человеком, которому следовало видеть их такими. Нет, то есть, разумеется, они просто друзья! Товарищи, один из которых помогает другому. А вообще, Ванька же не девчонка, чтобы его на руках таскать, верно? Конечно верно! Пущин ёрзает и дрыгает ногами, вынуждая Данзаса его отпустить. Негоже им вот так по лицею шастать. Но не успевает мальчик сделать и двух шагов мимо Корфа, с гордо при этом поднятой головой, как живот снова начинает тянуть, перед глазами расползается белая пелена, а последнее, что Ванька успевает сказать – это короткое "Кость…", после которого он опять впивается в предплечье друга. Модест наблюдает за этой картиной с обыкновенно-призрительной физиономией. Он проходит мимо, скалясь, словно шакал, и высокомерно цокая. Данзас с ненавистью провожает взглядом этого напыщенного белобрысого индюка и, словно по щелчку, переключает свое внимание на Ваню. Вот и надо было ему противиться и слезать с рук? И ради кого? Корфа?! Да чтоб его черт побрал! Костя сжимает челюсти, да так, что у него проступают на скулах жевалки, и на этот раз безапелляционно подхватывает Ваню на руки. В этот раз Данзас не обращает внимание ни на слабые возмущения, ни на дурацкого Модеста, с его такими же дурацкими ухмылками. Единственную слабость, которую Костя себе позволяет это невесомо провести носом по огненным кудрям Пущина, заполняя лёгкие фруктовым запахом. Данзас старается не думать о том, как близко к нему прижимается Ваня, и ни в коем случае не задумываться о своей реакции на это. Костя быстрыми шагами наконец доходит до злополучной комнаты Ваньки и только тогда аккуратно отпускает его на пол. Чуть погодя, Данзас отпирает деревянную дверь и пропускает вперёд Пущина, подталкивая его ладонью по спине. Костя заходит вслед за Ваней и захлопывает дверку, упираясь в неё спиной и скрещивая руки на груди. – Чертова Белоснежка, – бурчит под нос Данзас, чувствуя, как в нем бурлит злость. Иван мнется на месте секунд тридцать. Внутри него разгорается пожар, что-то совершенно страшное, неправильное, что не должно зарождаться ни сейчас, ни потом, ни когда-либо ещё. Его тянет. Его страшно тянет к Косте. Тянет и тяготит одновременно. Нельзя, неправильно, так не делается. Но когда чужое лицо напрягается от злости, когда Пущин вспоминает, какого было ощущать на себе прикосновения чужих рук и прижиматься ближе к груди друга – крышу, кажется, сносит совершенно и бесповоротно. Он уже не думает о своей репутации. Не думает о том, что в келье дверь стеклянная, и если их застукают, то голова с плеч полетит у обоих. Не думает о Пилецком, который с вероятностью сто процентов будет караулить где-то неподалёку. Он сокращает расстояние между ними за шаг, касаясь руками блестящих пуговиц на сюртуке. Ваня сжимает ткань, подбирает слова, думает. – Mon ami, je... – почти хнычет рыжий, он не понимает, что с ним происходит, не понимает, почему он сейчас липнет к Косте. Неужто горячка взяла? Костя опешил, с удивлением наблюдая за Ваней. Он скосил взгляд на пуговицы своего сюртука, за которые цеплялся Пущин, и почувствовал, как туго скрутилась пружина тепла внизу живота. Слова Ваньки, больше похожие на мольбу, пробудили в Косте странную жажду, которую ранее он никогда не испытывал. Фруктовый запах становился все сильнее и сводил с ума. Данзас накрыл руки Пущина и заглянул ему в глаза, стараясь игнорировать жар, разлившийся по всему телу. Костя примерно понимал, что происходит с товарищем, но до конца уверен не был. – Вань, ты... у тебя было такое раньше? – издалека начал Данзас, вжимаясь спиной в дверь. Ваня отрицательно помотал головой. Он вообще не понимал, что Костя подразумевал под "таким", но чтобы оно не значило, "такого" ему испытывать ещё не доводилось. На мальчика он смотрит ошарашенно-взволнованным взглядом, пытается понять, как друг оценивает все происходящее. Черт дернул сократить расстояние ещё на дюйм. Он всем своим естеством ощущал чужое тепло, мурашки, дрожь в теле. Ладони скользят выше, разглаживая ткань, зарываясь пальцами в жёсткие темные волосы. Ванечка ластится ближе, колени сводит вместе, трясётся весь.  – Никогда, Кость, никогда, – упирается лбом в чужую грудь, дышит тяжело-тяжело. Данзас гулко глотает, не зная, куда деть свои руки. Спустя мгновение Костя все же робко кладет их на талию Вани, в любой момент готовясь убрать ладони. Он начинает поглаживать большими пальцами дрожащие бока Пущина, силясь успокоить. Костя смотрел на макушку Вани как зачарованный. Хотелось запустить пальцы в копну рыжих кудрей и уткнуться носом, вдыхая такой желанный цветущий запах. С каждым подобным желанием Данзас чувствовал, как его самообладание трескается. Он поскорее отводит взгляд от Пущина, смотря куда-то в стену.  –D'accord, d'accord... Твои сестры не рассказывали тебе об особенностях…об особенностях твоего вторичного пола? – багровея ушами тихо пролепетал Данзас. Пущин сконфуженно помотал головой. Конечно, он знал, что… всякое бывает с людьми. Но в подробности не вдавался. Сёстры, став старше, хоть и продолжали любить Ваню той нежной сестринской любовь, задачу узнать чуть больше и о своем собственном теле, и о физиологии других людей, оставили на него самого. Ну, а матери с отцом было не до этого, как считал лицеист. Сейчас парень вовсе не мог проанализировать всё то, что когда-либо говорил ему кто-то из родных. Ему хотелось просто касаться тела напротив: укусить, облизнуть, поцеловать. Зарыться в чужие объятия, перейти ту грань, которая разделила бы их жизни, несомненно сплетенные крепкими узами дружбы, на "до" и "после".  – Кость, пожалуйста, можно я... – Пущин мельком высовывает язык, облизывает губы. Такой невинный мимолетный жест. Данзас проследил мутным взглядом за движением языка Вани и закусил свою губу, зажмурившись, в уме считая до десяти, как его учил отец для поддержания дисциплины. Косте ужасно хотелось крикнуть "Да! Можно все, что нельзя, и даже больше!". На деле же, Данзас понимал, что Ваня жмется к нему ближе и умоляюще просит не от большой любви, а из-за своего временного недуга. Это состояние называется вроде бы… течка? Костя не был силен в физиологии омег, но все факторы на лицо. Данзас досчитал до третьего десятка и открыл глаза, возвращая взгляд на Пущина. –Вань, давай ты приляжешь и попробуешь уснуть, м? Со временем должно быть полегче, понимаешь это все из-за того что ты… ну, ты… это потому что ты – омега, и это состояние, вроде как, нормальное для вас, – с сомнением произнес он, от нервов сжимая ткань сюртука на боках Пущина. – Прошу тебя, Костя… Костенька, – теперь он не просто неразборчиво бормотал что-то себе под нос, он в самом деле скулил, словно пёс. Скулил требовательно, нуждаясь даже в малейшем контакте, чувствуя эту резкую потребность в большем. Большем, чем он мог позволить сам себе. Большем, чем мог ему позволить Данзас. Взгляд беспорядочно метался от глаз к губам мальчишки. Пущин был готов вывернуться наизнанку, лишь бы получить то заветное удовлетворение, то запретное удовольствие. О каком сне может говорить Костя, когда он же сам и стоит перед ним весь растрепанный, красный, горячий? Теперь он не думает ни о чём, что было до, что будет дальше. В моменте обкусанные губы Вани накрывают рот Данзаса. Совершенно бесцеремонно, уже не спрашивая разрешения и не прося, а настаивая, беря всё в свои руки. Костя на мгновение замирает весь, чувствуя, как сердце готово пробить ребра и вырваться на свободу. Весь мир вдруг становится таким незначительным. Есть только их губы, которые сошлись, как идеальный пазл.  Ванька кусается, как щенок, неловко ударяется собственными зубами о чужие, но не отстраняется, наоборот, заходит дальше. И весь мир в этот момент останавливается. Он слышит их тяжёлое дыхание, сливающееся в одно целое. Данзас обхватывает руками щеки Пущина и подаётся вперёд, целуя напористее. Желание и жар в груди становится нестерпимыми. Хочется сминать мягкие губы Ваньки, целоваться до потери пульса, до тех пор, пока каждое случайно прикосновение не будет бить током и заставлять выгибаться. Хочется расстегнуть верхние пуговицы сюртука с рубахой и впиться в бледную веснушчатую шею зубами, чтобы на ней проступили яркие отметины, которые все будут видеть. До дрожи в коленях хочется заломить руки Пущина и прижать к постели. Чтобы не смог и двинуться под Костей. Желания, такие запретные и глубоко сидящие внутри Данзаса, одновременно пугали и манили его. Голова стала совсем ватной. Костя резко отстранился, загнанно дыша, вес свёрточка в его кармане заставлял вспоминать о том, что это все неправильно.  – Nous devons nous arrêter, Jeanno, tu n'es pas dans ton état normal – сбивчиво прошептал Костя, проводя пальцем по щеке Пущина. – Peut-être que je ne suis pas moi-même, – по-французски мурлычет Ваня в поцелуй, – mais pardonne-moi, cher ami, je ne peux pas m'arrêter. Удивительно, с какой точностью он сейчас говорил на иностранном языке, ведь тут-то пару слов на родном связать удаётся с трудом, не говоря уже о других. Костя весь на взводе, Пущин чувствует, ощущает это каждой своей клеточкой, каждым нервным окончанием. И никогда в жизни он не поверит, что Данзас не пожалеет, если остановится. Он же хочет, точно хочет! Ванечка фантазирует, как под чужие прикосновения подстраивается, сам ласково покрывает чужое тело, лицо, а главное губы, самыми нежными поцелуями, какими только может; фантазирует, как чужая крепкая рука вжимает его в шершавую ткань матраца, как пальцы блуждают в рыжей непослушной шевелюре, как его придерживают за бёдра, оставляя на них красные следы. И каждая фантазия сопровождается волнительной истомой, мыслями о том, что за стенкой может оказаться кто угодно, начиная Сашкой в соседей комнате, заканчивая Галичем, прогуливающимся по коридорам лицея. Он не может отпустит Костю. Не может, не хочет, не имеет права. Пущин тянет друга на себя, на ходу расстегивая пуговицы чужой формы. Ваня упирается в кровать, с глухим хлопком падая на неё, не отпуская при этом руки Данзаса. Смотрит теперь снизу вверх, словно давая шанс отступить, заведомо зная, что уйти просто не позволит. Костя тянется за Пущиным, словно привороженный, млея от такого Вани. Данзас сглатывает ком в горле, смотря сверху вниз на рыжего искусителя. Других слов для описания Пущина Костя не находит. Данзас отводит взгляд от голубых глаз с пляшущими чертями и возводит очи к потолку. Нельзя-неправильно-неприлично-нечестно по отношению к Ване. Эти мысли проносятся в его голове как мантра, призывающая найти хоть кроху былого самообладания.  – Вань, завтра ты об этом пожалеешь и не захочешь меня видеть, нам нужно прекратить, – отчаянно роняет Костя, пытаясь вразумить не столько Ваню, сколько себя. Пущин уже, кажется, вошел во вкус. На смену неловкости, невинности и подкошенным ногам пришла наглая улыбка, страсть, текущая по венам, безжалостное влечение. Он, наверное, и вправду пожалеет об этом, но точно не сейчас, когда они так близки к тому, чтобы получить разрядку. Ваня думал именно так, хотя на самом деле пожар только разгорался, а он определённо точно собирался подлить туда масла. Помогая себе ножками, мальчишка стащил с худеньких ног ботфорты, оставляя их одинокими на полу. – Костя, ну же, – канючит лицеист, протягивая руки к собственным одеждам, торопливо избавляясь от них и совсем по-кошачьи улыбаясь. Данзас думает, что на месте погибнет от остановки сердца. Такая нелепая смерть, не та, о которой он мечтал. Не самоотверженная погибель, достойная честного офицера, а пугающая своей глупостью смерть в ногах Вани. Костя не может не смотреть на Пущина, не может не пройтись ласкающим взглядом по краснючему лицу рыжего мальчишки. Не может не почувствовать непреодолимое влечение к нему. В этот момент Данзас осознает, что это все. Последняя капля. Больше никакой самовыдержки. Даже если Ваня его прогонит, Костя будет сидеть под дверью и скулить как щенок, выпрашивая ласки. Данзас плюет на все, слыша как последний голосок разума становится всё тише и тише. На замену ему приходят грязные мысли с желанием утолить голод. Странно, ведь Костя не хочет есть.  – Цветик, оттолкни меня, – шепчет Данзас, стягивая с себя расстегнутый сюртук и бросая его на пол, как совсем ненужную вещь.  Костя упирается в матрац коленом между ног Пущина и зарывается рукой в рыжую копну волос, притягивая для поцелуя. Волосы мягкие, шелковистые и Данзас не может натрогаться их. Все мнет, перебирает в грубой ладони и едва не стонет от ощущений. Костя оттягивает нижнюю губу Вани и тут же кусает ее, впиваясь очередным поцелуем. Без отчёта себе в действиях, Костя наклоняется все ниже и ниже, пока не уложит Пущина на постель. Он упирается второй рукой в матрац, напирая пуще прежнего. Ваня забывает о всех нормах приличия, когда на ходу стягивает с себя белоснежную рубаху, открывая чужому взору молочную кожу, усыпанную сотней веснушек. Худые плечи вздрагивают, ощущая контраст собственного тепла с холодным комнатным воздухом, коснувшимся его, с прохладными свежими простынями. В ответ на костино "Оттолкни меня" он отрицательно и протяжно мычит, явно не намереваясь исполнить чужую просьбу. Мальчишечья ладонь в собственных волосах заставляет пробежать по позвоночнику волну экстаза, так сейчас хорошо, так правильно она ощущалась. Он знал, что ему должно быть стыдно, что он обнажен перед другом, товарищем, а не перед кокетливой дамой, но все, на чем он мог сосредоточиться - это тяжесть тела Кости, прижимающего его к себе, тепло его дыхания на шее. Его тело было как провод под напряжением, каждое нервное окончание трепетало от ощущений, жаждая прикосновений Данзаса, который так основательно захватил его сердце и разум.  Прохладный воздух комнаты в миг стал далеким воспоминанием, его затмило обжигающее тепло, исходящее от лицеиста над Пущиным. – Пожалуйста, Кость, — задыхался Ваня, уже не понимая, о чем он умоляет. Он знал только, что ему нужно больше: больше этих ощущений, больше Кости, больше всего. Он терялся в страсти, тонул в ощущениях и не хотел, чтобы его нашли. С тихим хныканьем Иван выгнул спину, сильнее прижимаясь бедрами к Данзасу. –Сейчас - сейчас, – шептал в ответ лицеист сиплым голосом. Данзас дрожащими, как в припадке, руками вытянул белоснежную рубаху с брюк Вани и запустил под нее руку. Он не смел отводить взгляда от плавящегося Пущина под его касаниями, проходясь по горячей коже поясницы и притягивая вплотную. Костя, ничего не соображая, на пробу двинул бедрами и согнулся пополам от пробившего как фейерверк удовольствия. Из его рта вырвался гортанный стон, ударившись об стены кельи и вернувшись ему в уши. Костя уткнулся носом в шею Вани, влажно целуя ее и сходя с ума от густого запаха феромонов. Ощущение были, будто Данзас переживает лихорадку.  – Вань, Ванечка, ты так пахнешь…, –чередуя слова и поцелуи бормотал Костя. Ваня вздохнул, почувствовав, как мозолистая рука Кости скользнула под мятую рубашку, и шершавая кожа восхитительно заскрежетала по его разгоряченной спине. По телу пробежала дрожь, когда сильные пальцы прошлись по его пояснице, притягивая их бедра друг к другу. Ванечка весь нежный, невинный, никем не тронутый. Но желание гораздо сильнее страха, с каждой секундой оно становится всё сильнее, мощнее, ярче. Перед лицом всё плывет, навязчивая теснота в брюках заставляет болезненно взвизгнуть, потянуться вниз. Дрожащие пальцы возятся с застежкой, отчаянно пытаясь освободить ноющую плоть. Ваня понимал, что находится на грани, но ему нужно было больше - ему нужен был Костя, нужно было стать единым целым с ним самым интимным образом. Только тогда он сможет найти утешение, которого жаждал, завершение, которое успокоит жгучую боль внутри него. Пущин никогда в жизни не хотел ничего больше, никогда не нуждался ни в ком так отчаянно, как в Данзасе в этот момент. – Костя, — задыхался Ваня в поцелуе, его легкие жаждали воздуха, но он не желал расставаться с пьянящим вкусом любимых губ ни на секунду, – Я люблю тебя... Je t'aime tellement que ça fait mal.  – Je ressens la même chose, tu es mon âme, – целуя куда-то в бровь, произнес Данзас, чувствуя, как они уязвимы и открыты друг перед другом. Костя на пару мгновений отстранился от Вани, помогая ему стянуть с себя брюки. Он мягко отвёл руки Пущина от застёжки и самостоятельно расстегнул, а после и стянул с него штаны вместе с исподним. Данзас, багровея скулами, посмотрел на возбуждённый орган Вани и почувствовал желание прикоснуться, смешанное с неловкостью от незнания, как будет приятнее. Никогда раньше Костя не касался таким образом другого человека. Данзас даже с представительницами прекрасного пола дальше невинных чмоков не заходил, а с парнем и того подавно. Видел обнаженных парней он только когда они однажды с Сашкой и парой ребят, сбежав с уроков, пошли плавать в речке. Да и тогда Данзасу было гораздо интереснее нырять на перегонки с Пушкиным, чем разглядывать его тело. А с Ваней… с Ваней все по-другому. Пущина хотелось разглядывать, будто он самая диковинная вещь во всем мире.  – Ты не... Можно я?… – пролепетал Данзас, сжимая в кулаках простынь и понурив взгляд.  Вопреки всей похабности ситуации, Пущин оставался неумелым лицеистом, для которого близкая связь вообще хоть с кем-то, а тем более с человеком своего пола, была совершенно в новинку. Но взгляд Данзаса его не пугал, наоборот, даже успокаивал. Не было гнетущего желания спрятаться, закрыться от чужих любопытных глаз. От Кости он чувствовал не только всепоглощающий жар, но и тепло. То самое тепло, наполненное искренностью и нежность. Он чувствовал, что его лелеют, что им дорожат, словно хрупким артефактом, с которым Костя намерен обращаться очень бережно. С ним обращались осторожно, как с новой фарфоровой куколкой, словно от одного неловкого движения он упадёт на пол и разобьётся вдребезги. Ваня предоставлял всего себя на блюдечке с голубой каёмочкой, не тая абсолютно ничего, открываясь полностью. Пущин почувствовал глубокое доверие, осознание того, что он может полностью обнажиться перед этим человеком, не боясь осуждения. Он был книгой, которую ждут, чтобы ее прочитали, сокровищем, которое ждут, чтобы открыть, и он жаждал раскрыть перед Костей каждую страницу, каждую грань себя. Ванечка украдкой посмотрел на Данзаса, улыбаясь совершенно невинно. Его ладошки аккуратно легли на щеки мальчика, вычерчивая на них круги большими пальцами. Иван тихо угукнул, давая своё разрешение на любые действия.  – Je te fais confiance.  Данзас потерся щекой об ладонь Пущина, словно щенок, и почувствовал как в груди защемило от нежности. Даже если завтра Ваня станет его ненавидеть, даже если их дружбе конец и окажется, что никаких "их" и нет… То Костя готов к такому исходу. Если это будет означать, что Ваня продолжит не отрывать от него такого взгляда, то он готов.  Костя чмокнул Пущина в середину ладони, а после и в запястье. Этот жест всегда казался интимным для Данзаса, но почему-то сейчас жутко захотелось так сделать. Костя переместил ладони Пущина себе за шею, призывая обхватить, и снова оглядел его, наполовину обнаженного, голодным взглядом. На смену нежности пришла уже знакомая страсть. Данзас на секунду завис, обдумывая, чем смочить руку, и, ничего лучше не придумав, сплюнул на нее. Костя робко накрыл ладонью изнывающий член Вани, на пробу двигая несколько раз кулаком, вспоминая, как больше всего нравилось ему самому, и повторяя так же. Костя накрыл красные цукатные губы Пущина, вовлекая в очередной поцелуй.  – Я не знаю, как тебе нравится, montre-moi. Ваня вскрикнул от неожиданности, впиваясь короткими ноготочками в загривок друга. Мальчик вздрогнул, когда теплая рука Кости обхватила его пульсирующую эрекцию - грубая кожа приятно терзала чувствительную плоть. Задушенный стон вырвался из губ, когда Данзас начал гладить его в нежном осторожном ритме. Это всё казалось безумием, самым чистым и настоящим безумием, которое, наверное, стоило бы сиюминутно остановить, но что-то внутри, гораздо более весомое и влиятельное, заставляло Пущина толкаться навстречу ласкам, принимать их так, как следовало, наслаждаться каждым касанием. – Я не знаю, я правда не... - задыхаясь, проговорил Ваня, покачивая бедрами в такт прикосновениям, стремясь получить ещё больше ощущений, – Но, пожалуйста, не останавливайся, Богом тебя молю. В голове бушевала буря, велась война, где одна часть его разума доказывала, что он правда не в себе, что они не должны этого делать, а другая понимала, что это ложь. Они должны были. Они должны быть вместе вот так, к черту последствия. Голод, грызущий его, был слишком велик, слишком всепоглощающ, чтобы сдаться после всего, что произошло с ними сегодня. Иван знал, что даст своему другу все, что тот попросит в этот момент. Все, что угодно. А он обязательно ответит тем же. Это безумное удовольствие казалось слишком сильным для Пущина, и он откинулся на матрац, оставляя на чужой шее белые полосы от собственных ногтей. Он пытается прикрыть рот, тычет носом в подушку, но из его горла вырывается приглушенный крик. Зрелище было поистине захватывающим: реакция Вани на чужие прикосновения была такой же крышесносной, как и он сам. Невыносимо было наблюдать, как краснеет его кожа и сбивается дыхание, словно он - струнный инструмент, а Костя - музыкант, создающий симфонию ощущений. – Plus, Костя, j'en ai besoin de plus... S'il te plaît...  Данзас крадет с губ Вани шепот со своим именем и ускоряет движения руки, теряя разум от вседозволенности. Собственное возбуждение настолько сильно, что граничит с болью, неудобно упираясь в ткань штанов и оставляя влажные пятна на белье. Костя смотрит-смотрит-смотрит в глаза Вани, чувствуя исступление. Не может налюбоваться надломом бровей, пылающими скулами, едва отличающимися цветом от разметавшихся по простыни огненных локонов, особо пристально глядит на опухшие от поцелуев-укусов губы, которые наверняка горят. Данзас сжимает себя через ткань брюк и стонет отчаянно. Он снова впивается поцелуями в худую шею и спускается ниже, осыпая жалящими укусами ключицы. Движения руки на члене Вани замедляются и Костя на пробу проводит подушечкой большого пальца по истекающей смазкой уретре. – Костя!, – Ваня задыхается, впиваясь пальцами в смятые простыни, – Не дразни... пожалуйста, не дразни... Он никогда от этого не отмоется, даже если очень сильно захочет. А он не захочет. Наоборот, каждое действие должно отпечататься в памяти настолько ярко, настолько четко, чтобы он не смог забыть его уже никогда в своей жизни. Они ходят по самой грани, Пущин уверен, ещё несколько движений и перед глазами звёзды взорвутся окончательно. Да что уж, он сам, наверное, не переживет этого всего. Не переживёт этого дикого переизбытка чувств, унесёт их с собой в могилу.  – Ты ведь изде…, – договорить не успевает, тело пробирает такая безумная дрожь, что колени поневоле сводятся вместе, а по спине бегут тысячи, нет, миллионы мурашек, – ... ваешься... Ванечка шипит, готовый в любую секунду совершенно бесцеремонно кончить прямо в чужую ладонь, не переживая о том, что запачкает и одежду, и постельное бельё.  – Ванечка… Такой красивый весь, – Данзас целует сведённые коленки и, не удержавшись, впивается в одну зубами, тут же зализывая – Je deviens fou à cause de toi. У Кости пульсирует и поджимается низ живота от возбуждения, намекая о скорой разрядке. В комнате становится нестерпимо душно и жарко, хочется стянуть с себя всю одежду и открыть окно, но это все отходит на задний план, уступая изнывающему Пущину. Данзас медленно разводит колени в стороны и трётся щекой о внутреннюю сторону бедер, переставая дразниться и наращивая темп рукой. Костя проводит носом по коже и усыпает метками худые дрожащие бедра. С каждой краснеющей меткой Данзас чувствует как в нем поднимается волна ранее неизведанного собственничества. Каждая отметина становится сильнее предыдущей. Костя смотрит жадно исподлобья, впитывая реакцию Вани и горя желанием довести его до пика удовольствия. Такого, какого он никогда не испытает ещё. Ни с кем, кроме Кости. Только с Данзасом. Пущин мечется, хватает ртом воздух и, находясь на грани беспамятства, хнычет. Он знает, что его не хватит надолго, знает, что близок к концу, как никогда. Никакое рукоблудие и никакой онанизм теперь не смогут заменить ему тяжесть костиных рук и мягкость его губ. Ваня был совершенно открытым, совершенно уязвимым. Ещё пару уверенных движений, и он точно перейдёт ту грань, которая разделяла реальность и что-то извне. На бедрах багровеют красные отметины – неопровержимое доказательство их близости. И от их вида хочется взвыть, потому что выглядят они до чёртиков хорошо. И Костя между его ног выглядит тоже до чёртиков хорошо. Всё это вкупе так ужасно давит на невинную мальчишескую душу, что сил держаться попросту не остаётся. Да и не надо оно, наверное.  – Костя, я не могу, я больше не могу... – Ваня ломается, дрожит, притягивает Данзаса к себе и затягивает в поцелуй, наполненный всеми самыми искренними эмоциями, которые он только мог испытывать. Чужое имя срывается криком и глушится губами напротив. Похоть берет свое, с глухим стоном Ванечка изливается в чужую руку, хрипит и падает на подушку, разбрасывая по ней огненные кудри. В этот момент Пущин ощутил покой и полноту, которых никогда не знал прежде – чувство абсолютной правильности всего произошедшего, засевшее глубоко в его костях. Ничто, ничто не могло сравниться с этой изысканной пыткой. Он лежит, совершенно обмякший и ватный, имея возможность лишь тяжело дышать, пытаясь вновь собрать себя обратно. – Кость... – М? Как ты себя чувствуешь? Костя чмокает размякшего Ваню в щеку и, перед тем как вытереть ладонь с семенем, с любопытством подносит ее к лицу и слизывает. На вкус горчит и отдает запахом Пущина. Данзасу нравится. Он бесстыдно тянет лыбу и вытирает остатки об простынь. Сейчас, весь расслабленный, Ванечка выглядит бесподобно, конечно, это не сравнится с Ванечкой в разгар страсти, но тем не менее. Пущина, ломающего от удовольствия, Костя запомнит навсегда, высечет на обратной стороне век этот образ, тихонько воспроизводя его в минуты одиночества. Данзас аккуратно убирает спавшие локоны волос с лица Вани, заправляя за ухо, и проводит тыльной стороной ладони по скуле. Иван шумно дышит, в очередной раз закусывает губу до крови, а глазками смотрит такими невинными, будто не он пару мгновений назад изгибался навстречу ласкам, а кто-то совершенно другой, не имеющий к нему никакого отношения. Но они определённо точно не закончили. В голове теперь крутились шестерёнки, выстраивая цепочку последующих действий. Ему стоило быть сосредоточенным хотя-бы в меру своих сил. Пущин хитрый. Хитрый, как лисица. Увертливый, как лисица. Поэтому увернуться от очередного поцелуя и подмять под себя Костю, мышечная масса которого, кстати, в несколько раз превышала его собственную, почти не составляет труда. Они поменялись местами. Новая позиция разожгла в нём такой же новый огонь, он был абсолютно готов ко второму раунду. Костя выглядел совсем растерянным, это забавляло, на лице невольно рисовалась глупая улыбка. Ваня не собирался останавливаться на достигнутом, ведь не только ему должен был достаться лакомый кусочек их удовольствия.  Тоненькие пальчики цепляются за застёжку на чужих брюках, рывком стаскивая их до колен и пристраиваясь меж костиных ног. Пущин прекрасно знает, видит и чувствует, как Данзас нуждается в разрядке. Веснушчатый нос трётся о чужое возбуждение, вдыхая его мускусный запах. Больше самого Кости ему нравилось только его изводить. Тереться, ёрзать, дразнить. Белье соскальзывает прямиком к штанам, Ванечка берёт в ладонь чужой орган, сперва осторожно скользя по нему рукою, а затем проводя язычком снизу вверх, всматриваясь в чужие глаза и ожидая реакции.  – Вань?! Постой, что ты… – договорить Костя не успевает, его рвет на части от удовольствия и единственное, на что он становится способен – это кусать кулак, подавляя громкие стоны – Je t’en prie, encore… s’il te plaît… Данзас сжимает простынь до скрипа и побелевших пальцев и все вздрагивает беспорядочно, теряясь в неизведанных ощущениях. Он плавится от всего, но не может не выказать беспокойства.  – Если не хочешь, не заставляй себя, – выпаливает на одном дыхании Костя, и думает, вразрез со словами, о том, что умрет, если Пущин остановится.  Ванечка хмурится, хотя внутри ликуют маленькие чёртики. О, если бы Костя только знал, как ему этого хотелось, он бы сошёл с ума. Рот наполняется слюной, чужая реакция более, чем удовлетворила его. Теперь настала очень Данзаса смущаться, краснеть, как девчонка, и получать удовольствие. Ваня, очевидно, не блистал профессионализмом в таком замысловатом деле, но он готов был выложиться на максимум, ради того, чтобы лицеист подле него ощутил весь возможный спектр эмоций. Движения Пущина становятся чуть более уверенными, он снова проводит языком по всей длине, оставляя за собой влажный след. Свободная рука блуждает по чужим бедрам, легонько царапает, оставляя едва заметные следы. Ваня набирает в легкие побольше воздуха, пробуя не просто облизнуть, а взять член, истекающий предэякулятом, глубже, дальше. Он накрывает плоть своим влажным ртом, а Костя, кажется, начинает мелко дрожать. Пущин дышит через нос, волнуется, шумит. Когда орган достаёт до корня языка, парень тихо кашляет, тут же пытаясь выровнять дыхание. Рвотный рефлекс даёт о себе знать, но и он не из робкого десятка. Слюна струйкой спускается по подбородку, капая на постель и ноги. Он неумело начинает двигать ртом, стараясь не задевать кожу зубами. Во вкус получается войти достаточно быстро, Ваня старается изо всех сил, чтобы Костя смог почувствовать то же, что и он. Костя думает, что он сейчас лишится рассудка. Влажный теплый рот Вани на его члене чувствуется так хорошо и правильно, что сил сдерживать себя нет. Все его попытки держать себя в руках с треском проваливаются, а контроль над собой и вовсе становится лишь чем-то отдаленно знакомым. Пальцы на ногах поднимаются от удовольствия, Данзас выгибается дугой на каждое движение головой Пущина и пытается заглушить стоны в кулаке. Ещё немного и ему станет плевать, что их услышат. Плевать на Пилецкого, на других лицеистов, на всю неправильность происходящего. На все. Есть только Ванечка, который так старается сделать ему хорошо. Вот дурачок, если бы он знал, как рвет крышу у Кости только от взгляда вниз и осознания, что это именно Пущин все делает. Никогда раньше Данзас не чувствовал подобного, и этого всего так много, что Костя дрожит как осиновый лист на ветру и дышит быстро-быстро.  –Вань! Это так странно... Ты мне нравишься, так нравишься, знаешь, я сейчас умру, кажется, – в бреду хрипит Данзас первое, что придет в голову. Удивительно, насколько он, обычно закрытый, сейчас откровенен перед Пущиным. Костя отрывает руку от простыни и запускает в непокорные локоны Вани. Он облизывает пересохшие губы, бросив взгляд вниз на Пущина. Увидев лицо Вани, заглатывающего его член, Костя бьётся затылком об матрас, обратно падая. Это слишком хорошо, слишком ярко, слишком... слишком. Данзас зажмуривается, хныча как ребенок, и снова бормочет всякую чепуху, сжав рыжие волосы в руке. Ванечка чувствует, как крепчает хватка на его собственных волосах. Чувствует, как хорошо Костику. От этого хочется работать ещё старательнее, брать глубже и быть послушнее. Он сам внутри закипает, смотреть на такого Данзаса из такого положения было сродни сладкой пытке. Комната наполняется звуками тяжелого дыхания и приглушенными стонами, все отходит куда-то на задний план, когда они находятся вместе, рядом.  Ваня чувствует, как член друга пульсирует у него во рту, становясь тверже и сочась предэякулятом. Этого прекрасно хватает, чтобы понять, насколько они близки к концу, к долгожданной разрядке. Пущин, не отрываясь от дела, поднимает глаза, разглядывает взволнованное тело перед ним. Кажется, что сейчас они станут единым целым и никогда больше не смогут друг от друга отстать. Сейчас и навсегда. – Кончишь для меня? – шепчет Ванечка, отрываясь на секунду от члена и покрывая поцелуями всю длину, оставляя на головке самый влажный, похабный и громкий, – Пожалуйста, Кость. С этими словами, он опять погружает член Костика в рот и начинает двигаться быстрее, желая доставить ему максимальное удовольствие. Он хочет, чтобы этот момент стал незабываемым для них обоих. Иван хочет, чтобы Данзас запомнил этот момент на всю жизнь, и чтобы он захотел повторить это снова и снова.  – Что ты такое говоришь?... Вань! – Данзас срывается на стон и зажмуривается. Костя хрипит и двигает бедрами навстречу, утопая в похоти и теряя рассудок. Данзас делает ещё пару рваных движений и замирает, беззвучно открыв рот. В голове будто взрываются тысячи фейерверков, оргазм настолько сильный, что Костя теряет связь с реальностью. Уши застилает вата, и все звуки доносятся до него не сразу. Он загнанно дышит, будто пробежал марафон и выглядит, впрочем, так же. Растрёпанные волосы, красные щеки и стекающий пот с лица. Каждая клеточка в теле Кости получила неземное удовольствие, он был в этом уверен.  Данзас понятия не имеет сколько времени он приходит в себя, но когда он всё-таки приходит в себя, то первым делом открывает глаза и упирается локтями об матрас, лениво приподнимаясь. Приятная нега обвила все тело Кости, и ему было влом даже пальцем пошевелить. Он поплывшим взглядом смотрит на Ваньку и облизывает пересохшие и искусанные губы. Пущин исподлобья смотрит на Костика, аккуратно вынимая обмякший член изо рта. Пару секунд он глупо пялится, а затем сглатывает всё до последней капли и довольно облизывает губы. Уставшее тело падает куда-то на данзасовскую грудь, слушая шустрое биение чужого сердца. Их пыл поугас, в комнате стало тихо, слышно было только сбитое мальчишеское дыхание. – Спасибо, – он тянется выше, смазано целуя Данзаса куда-то в висок. Костя улыбается, как дурак, и сжимает в объятиях Ваньку. Он целует его в щеку и там же проводит носом. – Ты владыка моего сердца, Jeanno, –шепчет ласково Данзас, утыкаясь носом в рыжую макушку и вдыхая полной грудью.