Как на войне

      Утро следующего дня как-то не задалось с того самого момента, как Иоганн поднялся со своей кровати в «Царе Соломоне»: наступил босыми ногами на пол, а в деревянном настиле оказалась заноза, налил воды, чтобы умыться, и все расплескал по всей ночной сорочке, пошел завтракать, а оказалось, что сегодня шабат — кухня не работала. Ко всему прочему, именно сегодня должны были вернуться его шпионы из Грунты и доложить обстановку на серебряных рудниках. Только после их доклада, каким бы он ни был, можно будет смело заняться полноценной работой: начинать подбираться к Эрхарту.       Все жители квартала уже ушли в синагогу, а потому в корчме Иоганн остался совершенно один, окруженный только лишь огарками свечей с пятницы и приготовленным заранее хлебом, накрытым синей салфеткой. Зайдя на пустующую кухню с расставленной сырой едой, он некоторое время подумал о небольшом завтраке, а потом решил не разводить огонь и начинать готовить: не хотелось нарушать чужие традиции даже когда никто не смотрел.       Его шпионы, Мачей и Зденек, должны были прибыть около полудня, может чуть раньше, а потому у Иоганна оставалось время для приготовления: стоило бы переодеться, собраться с мыслями и еще раз изучить все доступные карты. К тому же, скоро из синагоги должен был вернуться Сэмюель, и день Иоганна мог стать значительно лучше. Поэтому пока что он бездельничал снаружи у входа в таверну, слушая тихое кудахтанье куриц и далекий гул горожан вне стен Еврейского квартала. Здесь жизнь словно замерла, а там даже и не думала останавливаться.       Продлилось затишье недолго: как только утренняя молитва закончилась, весь народ хлынул на улицу, смеясь и шумя так, будто сейчас была не рядовая суббота, а самый большой праздник в их жизнях. Так происходило каждый выходной раньше, так их каждый выходной будет происходить и дальше, что бы ни произошло. Сэмюель впервые за долгое время улыбался, идя рядом с Раввином, и такое зрелище заставило сердце Иоганна застучать быстрее. Какая разница, как день начался, ведь самое главное — как именно он закончится.       Многие жители пошли сразу в свои дома, и лишь немногие, у кого не было собственных семей, чтобы отпраздновать, направились вместе с Сэмюелем в таверну. Иоганн же решил не присоединяться, только заглянул в глаза Сэмюелю, который тут же отвел взгляд и немного погрустнел. Иоганн, конечно же, сохранил невозмутимое выражение лица, пусть и такая реакция довольно сильно его задела. Он ожидал чего угодно, но не грусти!       — Заходите, сир Лихтенштейн, — пригласил его Раввин, пропуская перед собой в корчму, — Я слышал вы хотели узнать о нас больше? — продолжил он, как только все посетители вошли внутрь.       — Мы изгои. Это все, что ему нужно знать, — грубо ответил Сэмюель, рассаживая гостей за столы и беря в руки корзинку с хлебом — двумя большими халами, которых хватило бы на всех.       — Не груби в праздник, — строго указал Раввин и сел за стол, призывая Иоганна сделать то же самое; Сэмюель поджал губы и стыдливо опустил голову, — Заходите сегодня вечером в синагогу. Посмотрите, как происходит наше богослужение. Вам, я уверен, должно понравиться. А сейчас вы можете посидеть с нами или пойти немного отдохнуть в комнате, пока мы не закончим с трапезой.       Присаживаться рядом Иоганн все-таки не решился, а потому перешел в другой, более маленький зал корчмы. До того, как полностью скрыться в дверях, он все-таки почувствовал чужой протяжный взгляд. Конечно, он знал, чем именно заслужил такое недоверие Сэмюеля — все же именно Иоганн мог навлечь проблем на весь квартал своими действиями, и его в этом страхе можно было понять. Когда Раввин согласился приютить Иоганна, впервые прибывшего в Куттенберг, Сэмюель сам вызвался предоставить тому ночлег, но не из доброты душевной, а чтобы лучше за ним приглядывать. Иоганн знал это, но от места не отказался, потому что видел в Сэмюеле того, чего не видел Раввин: желания защищать, несмотря ни на что.       Даже из другой комнаты Иоганн мог слышать молитву, разносившуюся по пустой корчме глухим эхом. Он не понимал ни слова, но нечто в груди откликалось на нее, учитывая даже то, что особо религиозным человеком он себя не считал. Чарующий, почти певучий голос Раввина, негромкие голоса горожан и сухой, но в то же время уверенный голос Сэмюеля создавали ощущение не столько обычного праздника, сколько самого настоящего чуда. И подумать только — это происходило у них каждую субботу!       По прошествии получаса завтрака звук разговоров из соседней комнаты окончательно стих, несколько человек вышло на улицу, но Сэмюель как хозяин корчмы остался, не собирая тарелки из-под хлеба, а просто оставляя их на столе. Через некоторое время он нехотя подошел к Иоганну, хоть под этой маской отстраненности явно скрывалась совсем другая эмоция, и протянул ему оставшийся кусочек халы, при этом стараясь избегать взгляда.       — Ну уже, бери, — Сэмюель практически насильно всучил Иоганну еду, присаживаясь с ним рядом на лавочку, — Мы сегодня все равно не будем открываться, поэтому на большой ужин даже не надейся. А еще я хотел сказать, что… Зря я на тебя сорвался сегодня. И вчера. И позавчера… Я понимаю, что ты поступаешь правильно, пытаясь разрушить планы Сигизмунда исподтишка. Я просто волнуюсь за своих людей. И, ну, за тебя тоже, в каком-то смысле, — на секунду Иоганну показалось, что Сэмюель покраснел.       Хлеб оказался вкусный: сладкий, мягкий и все еще теплый, несмотря на то, что испечь его могли только вчера вечером. Несмотря на небольшое количество, съел его Иоганн с большим удовольствием.       — Не беспокойся. Я буду делать все, что в моих силах, чтобы не подставить ни тебя, ни Раввина, ни кого бы то ни было еще под удар. Я стараюсь использовать людей вне квартала, — Иоганн накрыл лежащую на столе ладонь Сэмюеля своей, пристально наблюдая за чужой реакцией; Сэмюель резко убрал руку и сжал ее в кулак, прижимая к колену, а на его лице отразилось непонимание — все-таки Иоганн прогадал.       Как только он попытался сказать еще хоть что-то, чтобы развеять возникшее между ними напряжение, дверь в корчму с грохотом распахнулась, и внутрь вошел крупный мужчина. Он тяжело дышал и слегка подрагивал, будто бы чего-то боялся, но при этом не двигался, только искал кого-то глазами. У вошедшего были светлые волосы, темные глаза и бледная кожа, и Иоганн не мог отделаться от мерзкого чувства, что он кого-то ему смутно напоминал.

***

      Эрик немного потерялся.       Когда он пришел к броннику, чтобы купить вместо своей белой кирасы новый не менее белый стеганый гамбезон, все вроде прошло неплохо. Иштван, возможно, договорился бы и о более низкой цене, но Эрик самостоятельно пытаться сторговаться все же не решился. Проблемы начались после, когда он вышел на улицу и оказался дезориентирован толпой: за время пребывания у бронника людей на улице прибавилось, и теперь он не мог понять, куда ему следовало идти, чтобы вернуться в корчму.       С ним часто так происходило в больших городах, когда Иштвана не было рядом: он просто не мог совладать с внутренним компасом, в голову постоянно лезли мешающие сосредоточиться мысли. Ему начинало казаться, что проходящие мимо люди смотрели на него, поворачивая головы, стражники окликали и хватали за руки, женщины при его приближении пугались, а мужчины злились, и все они крутились вокруг него, вили свою паутину из шепота. За Иштваном следовать было гораздо легче, ведь он мог его вывести из этого ужасающего хоровода, мог отделить нужное от бесполезного.       Не стоило в банях на Иштвана злиться, не стоило! Он же ведь все для Эрика делал, всегда ему помогал, а он взамен только злился непонять на что, еще и истерику сегодня устроил. И теперь он остался в городе совсем один, без своего любимого лорда, без защиты, в окружении следящих, шуршащих, бегущих, хватающих людей. Синие глаза, карие, зеленые, серые — всякие, смотрели только на него. Неожиданно всего Эрика с ног до головы покрыл ужасающий страх: руки свело легкой судорогой, голова загудела, а ноги стали ватными.       Сумев взять себя хоть чуть-чуть в руки, Эрик понял, что ему нужно было срочно выбираться из толпы и приводить себя в чувство. Не хватало еще потерять посреди города от всех окружавших людей голову — тогда его уж точно схватят стражники и запрут куда подальше. При этом, вопреки страху, от этой толпы не хотелось бежать или спрятаться, но хотелось кусать, терзать, бить каждого из них. Хотелось разогнать их всех огнем и мечом.       Эрик начал двигаться только тогда, когда его окликнули со спины. Не став вслушиваться, что именно от него хотели, он тут же сорвался с места и уверенно пошагал в сторону, подальше ото всех. Он не особо понимал, куда именно он продвигался, по каким улицам шел и в какие районы попадал, в голове Эрика возникала только одна картина: он маленький, словно муравей, бежал по огромному Куттенбергу, а за ним наблюдал сам Бог, великий и могучий, распространивший себя по всему небосводу, заглядывал через прорехи в облаках словно через щелочку в двери. Иштван всегда в таких случаях говорил, что Эрик просто выдумал, чтобы получить побольше внимания.       «Глупости, мальчик. Бог нас всех оставил. Поэтому мы и молимся, чтобы его привлечь обратно. Он не следит, ведь ему все равно. А еще, ты лучше бы делом занялся, чем Бога лишний раз всуе упоминал».       Иногда Эрика такое успокаивало, но не сейчас. Сейчас ему хотелось рвать на части каждого, кто шел ему навстречу, чувствовать на своих руках горячую живую кровь, а в зубах ошметки мяса. Хоть бы Иштван был прямо сейчас здесь!       «Ну хватит, Эрик. Не могу смотреть на тебя, когда ты в таком состоянии. Подойди. Дай мне тебя успокоить».       Ну наконец-то! Эрик заметил, что одна из улиц пустовала: по ней не проходило ни одного человека, даже животные, и те мирно стояли в своих загонах и стойлах. Наконец он мог вдохнуть полной грудью, остановившись посреди незнакомого ему квартала. Где же он оказался после всех его скитаний, на севере, юге, или может у западной стены? Стыдно было признаваться, но он понятия не имел, слишком уж много делал резких поворотов раньше.       В полном одиночестве Эрик смог сориентироваться гораздо лучше, заметив чуть поодаль вывеску таверны. Понадеявшись, что в ней скопилось не слишком много людей, он уже гораздо более уверенно направился внутрь, в надежде узнать точное направление к «Императору Карлу». На его большое счастье, внутри оказалось абсолютно пусто, за исключением двоих мужчин, сидевших рядом на одной скамье. Один из них, в еще более смешном чем у Иштвана шапероне, невозмутимо посмотрел на Эрика, при этом сразу же отсаживаясь от своего товарища подальше. Второй, с короткой стрижкой и в нелепом двухцветном зеленом гамбезоне, резко встал с места и обратился напрямую к нему:       — Вам что-то здесь надо? Мы закрыты, — мужчина говорил со странным акцентом, чем-то похожим на немецкий, но более глухим и грубым.       — Как отсюда попасть в центральный квартал? — также несдержанно спросил Эрик, переводя свой взгляд на мужчину в шапероне и встречаясь с его холодными беспристрастными глазами.       — Не местный? Вам надо было повернуть налево, когда вы сюда заходили. Идите налево, а потом прямо до тех пор, пока не увидите торговые ряды с овощами. Вот это будет центральный квартал. Мы — северный.       Эрик слушал немца, но все его внимание сосредоточилось на мужчине в шапероне. Чем дольше он на него смотрел, тем отчетливее вспоминал, что уже когда-то его видел. Но где — в дороге, при дворе, в качестве союзника или врага? Ну не мог же это быть именно тот, за кем они с Иштваном здесь и охотились? Нет, такая изворотливая крыса как Иоганн Лихтенштейн не стала бы столь открыто сидеть в абсолютно пустой таверне, даже не пытаясь скрыться. Может, Эрику просто показалось? Ему в последнее время много чего казалось.       — Вам нужно что-то еще? — нетерпеливый немец пытался как можно скорее выпроводить Эрика.       — Нет, хм. Нет… — Эрик хотел продолжить, но мужчина в шапероне его резко прервал, вставая между ним и немцем.       — Ну чего ты так, Эмиль. Не будем же мы в такой день выгонять гостя, м? — мужчина в шапероне сладко улыбнулся, и немец вдруг отступил назад, тяжело выдыхая, — Присаживайтесь. Могу предложить вина. Своего личного, конечно, корчма закрыта. Но оно не менее вкусное, вот узнаете. Ну уже, чего стоите?       Та неожиданная учтивость, с которой мужчина в шапероне обхаживал Эрика, льстила. С ним так хорошо обращался, наверное, только Иштван, да и то исключительно когда тот был в хорошем расположении духа. Мужчина налил ему вина, хорошего, красного, и сел напротив, продолжая слегка улыбаться. Он смотрел так, как иногда смотрел на него Иштван: с точно такой же игривой искрой. А может быть, Эрику снова показалось. Мужчина в шапероне представился Йоханом, но в это почему-то не верилось: слишком он выглядел благородно для человека с таким именем.       — Впервые в Куттенберге? Вижу, что впервые. Большие города и впрямь могут сбивать с толку, — Эрик только лишь краем глаза заметил, что когда Йохан начал диалог, Эмиль незаметно улизнул на кухню, — Вы приехали один? В одиночку гораздо сложнее, чем группой.       — Нет, я приехал со своим… Другом, — слово «друг» прозвучало странно, неестественно, даже хуже, чем когда Эрик называл Иштвана отцом; от волнения он сделал слишком большой глоток из бокала.       — А чего же вы не с ним? — Йохан наклонился чуть вперед и долил вина; алая жидкость и изящные руки, которые ее наливали, заворожили Эрика, не позволили отвернуться.       — Я на него обиделся, — немного стыдливо признался Эрик, сделав еще один не меньший глоток, — И решил пойти сам. Это была не самая удачная идея. Он лучше ориентируется в городах. Он, вообще, во всем лучше меня.       — Неужели прямо во всем? — так удивился, будто бы и впрямь не мог поверить в то, что Эрик не был ни на что способен, — Мне кажется, вы утрируете. Каждый человек хоть что-то да умеет.       — А вот вы много умеете? — парировал Эрик, по какой-то причине почувствовав себя ущемленным; Йохан обладал удивительным природным магнетизмом — с ним хотелось разговаривать и спорить, но никогда не кричать.       — Ну конечно умею. Я неплохой торговец, — он с ухмылкой оглядел таверну и поднес свой бокал к губам, — Я хорошо знаю жизнь дворян, их повадки и нужды. Но я ужасно обращаюсь с оружием. Меня пытались учить, но безуспешно. Никогда не мог удержать длинный меч навесу дольше пяти минут, — Йохан махнул рукой и скривился, явно вспоминая про свои провальные уроки фехтования.       — Я неплохо воюю, — Эрик в очередной раз отпил вина, — Люблю накал битвы. В нем ты забываешь обо всем, остаешься только ты и твой противник. И выбор у тебя только один: убей или убьют тебя. Больше ни о чем думать не надо. Ты на поле боя теряешься, растворяешься. Как тогда, в деревне. Я не думал о них, я делал. Да, я бросил своих родителей умирать. Но они этого заслужили! — похоже, алкоголь слишком сильно ударил в голову; о настолько сокровенном Эрик раньше не мог признаться даже Иштвану.       Йохан неожиданно встрепенулся и посмотрел на него с такой непонятной эмоцией, которую у Иштвана Эрик никогда не видел. Этот взгляд ощущался одновременно напуганным и грустным, почти плаксивым, и Эрику он не понравился. А потом он понял: этот взгляд был жалостливым. Невообразимо! Как он посмел жалеть Эрика, да еще и за такое прекрасное проявление его лучших качеств: стойкости и жесткости? Иштван всегда говорил, что именно в этом его сила, в напоре и бесстрашии перед ликом смерти, в намерении идти до конца, чего бы это ни стоило. И какой-то случайный Йохан посмел его жалеть?!       — Какой ужас. Маленький напуганный мальчик, который вырос в не менее напуганного мужчину.       Это стало последней каплей. Резко встав из-за стола так, что его бокал с вином покачнулся и упал, разлив содержимое по поверхности, Эрик захотел схватить Йохана за грудки, поднять его и потрясти, заставив жалость смениться на страх. Пусть он вообще перестанет на него смотреть! Как святой с иконы, этой грязной иконы, коричневой, потрескавшейся, как десять святых с иконостаса, как сам грозный Бог.       — Хватит на меня пялиться! — все, что смог выкрикнуть Эрик в лицо Йохану, перед тем как уйти из корчмы, чувствуя бурление крови; он не мог себе позволить необдуманные решения, и он не мог себе позволить драки или убийства.       Этот разговор хотелось поскорее забыть, и он уж точно не станет рассказывать о нем Иштвану — не хватало еще и его разозлить под конец дня. Нужно было поскорее вернуться в его объятья, крепкие, жаркие, и самое главное не жалеющие. Жалеть Эрика не надо, ни за что. Сколько гадких и мерзких вещей он сделал и еще сделает, не сосчитать, а потому жалость в его сторону вещь излишняя, ненужная, аморальная. Как же хотелось вместо всего этого заглянуть в глаза Иштвану, и увидеть в них превосходство.

***

      Иштван ждал Эрика в комнате в «Императоре Карле» уже несколько часов. Неужели его мальчик потерялся в большом и грозном городе? Это вполне могло с ним произойти: то, как хорошо Эрик ориентировался в дикой природе не шло ни в какое сравнение с его проблемами в городах, и откуда это у него появилось Иштван мог только гадать. Обо всех этих странностях его мальчика не хотелось думать, тем более плюсы в нем гораздо сильнее перевешивали минусы, поэтому о таких мелочах Иштван обычно и вовсе забывал.       Отсутствие Эрика омрачалось еще и тем фактом, что от Маркварта пришло письмо, в котором говорилось о срочном возвращении в Троски в связи с увеличившейся активностью Жижки. Он еще упоминал кое-что про новый план, но в подробностях, естественно, ничего не описывал. Эрик был прав с самого начала: более бессмысленной поездки в Куттенберг было сложно придумать. Иштвану даже не дали времени хоть что-то сделать, не то что начать масштабное расследование! Только город успел посмотреть, да и то без Эрика. А его хотелось сводить не только в бани и показать не только голых девок. Хорошо, что у них осталось еще хотя бы несколько часов до сна.       Когда Эрик наконец-то пришел, Иштван стоял на коленях у окна и молился. Он старался повторять этот ритуал каждый вечер, любил это делать при свете луны, иногда во время захода солнца. Ему нравилось смотреть на красивое небо, на остатки солнечного света, покидавших землю, и ему казалось, что Богу это тоже нравилось, раз он сделал именно это время настолько магическим.       — Segíts, hogy felemeljem a kardomat, és ellenségeim szívébe vessem.       Эрик никогда его не прерывал, пусть и смотрел как на врага, на предателя. Его странные отношения с Богом иногда даже забавляли Иштвана, хоть обычно он и пытался их «помирить»: приучить Эрика молиться вместе с ним. Но он всегда отказывался, и Иштван не настаивал. Не сделал Эрик этого и сейчас, когда тихо открыл дверь и прошел к кровати, ложась на нее прямо в обуви и гамбезоне. Только закончив с молитвой, Иштван обратил на это внимание и, цокнув языком, скинул его ноги с покрывала.       — Никакого благородства в тебе, kedvesem. Где ты весь день был? — немного с укором спросил Иштван, все же ложась рядом и одной рукой обнимая Эрика за плечи.       — Гулял, — сухо, даже больше, чем обычно, ответил он и отвернулся, поджимая губы.       Неожиданно холодная реакция расстроила Иштвана. Конечно, они ругались и раньше, и даже сильнее, но сейчас он среагировал совсем по-другому. Похоже, за время их разлуки произошло нечто особенное, а может быть Эрик в этот раз слишком сильно погрузился в собственные мысли и придумал лишнего. Несмотря на все проблемы, Иштвану не хотелось видеть своего мальчика грустным или обиженным, все-таки хорошее настроение залог продуктивной работы, а в таком состоянии они едва ли что-то смогут сделать вместе.       — Может быть, ты хочешь еще чуть-чуть прогуляться? Я нашел чудесное живописное место в нижнем квартале, тебе должно понравится, — усмехнувшись, Иштван коротко поцеловал Эрика в щеку и потянул того за собой, поднимаясь с кровати.       — Хочу, — скорее заученно, нежели искренне, ответил Эрик и позволил потащить себя в сторону двери, но Иштвана и такая реакция вполне устроила.       Вечером людей на улицах Куттенберга осталось совсем немного, а те, что все еще бродили по кварталам, уже порядком опьянели и не обращали внимания на двух мужчин, спокойно прогуливавшихся до внешней оборонительной стены. Будучи еще днем в нижнем городе, районе, который облюбовали не только банщицы и конюхи, но и разного рода воры и шахтеры, Иштван заметил прекрасный вид, открывавшийся прямо со стены на глубокий ров, усаженный ярко-зелеными кустами с короткой травой вокруг, окруженный невысокими песчаными печами, выплавляющими серебро, и цветными фахверковыми домами. Он просто не мог не поделиться им с Эриком.       — Закрой глаза, — шепнул Иштван Эрику на ухо, как только они подошли на достаточное для сюрприза расстояние; Эрик приятно покраснел и уже гораздо более осознанно исполнил приказ.       Как только Иштван подвел его почти что к краю стены и разрешил их вновь открывать, лицо Эрика озарило удивление, смешанное с легкой возбужденностью: он смотрел на вьющиеся вдалеке клубы дыма, на маленьких людей, на низенькие домики, равнины и большой собор почти у самого горизонта. В этот самый момент Эрик больше не выглядел уставшим, злым или напуганным, он вновь оказался впечатлительным юношей в поисках малейших радостей. Оглядевшись вокруг и убедившись, что они остались одни, Иштван обнял Эрика за талию и прижал к себе, становясь лицом к лицу.       — Пишта! — занервничал он, — А если нас увидят? — сразу не сообразив куда деть свои руки, он накрыл ими чужие плечи, то ли в попытке высвободиться, то ли прижать сильнее.       — Ну и пусть! Мы все равно завтра уезжаем обратно к Маркварту в лагерь. От него пришло письмо, — Иштван улыбнулся и качнул бедрами вперед, ногами чувствуя нарастающее напряжение Эрика, — Нам нужно было весь этот день провести вместе, а мы так по-глупому поссорились, — виновато взглянув на своего мальчика снизу-вверх, он положил голову на его плечо и переместил руки с талии выше, на спину, — Я хочу исправить свою ошибку. Ты мне разрешишь?       — Здесь? — теперь настала его очередь оглядываться, на что Иштван сделал шаг назад; руки Эрика все еще остались держать чужие плечи.       — Конечно нет. Я устал заниматься этим на улице. Сегодня хочу в тепле и уюте. Дотерпишь до нашей комнаты? — он отвернулся от Эрика и вновь взглянул на прекрасный вид, — Но перед этим я хочу узнать. Что с тобой случилось? Ты как будто сам не свой. А я не люблю, когда ты такой.       Эрик крайне редко что-то от него скрывал, но именно это и чувствовал Иштван, когда смотрел в его темные глаза, видел скованную позу и плотно сжатые губы. Что же такого произошло с ним сегодня, что еще вчерашняя открытость превратилась в каменную стену, из-за которой едва проглядывалась душа его мальчика?       — Прости, я просто… Накричал на кое-кого сегодня, и все. Но до драки не дошло, правда! Он меня, наверное, даже и не запомнил, — несмотря на признание, спокойствия это не добавило, и он все также скованно стоял чуть поодаль от Иштвана, уже и позабыв о красивом пейзаже.       — Ну, не волнуйся по этому поводу, — Иштван облокотился спиной о мерлон, вновь разворачиваясь всем телом к Эрику, — Я знаю, как тебе бывает тяжело сдерживать гнев. Но ты ведь знаешь, что это твоя особенность? В этом твоя сила. Ты можешь воевать как никто другой, ты можешь защищать, как никто другой. К тому же, ты сказал, что никто не пострадал. Еще лучше! Это значит, что скоро все забудется. Я на твоем месте уже бы оставил это в прошлом.       — Ты прав, — наконец выдохнул Эрик и подошел ближе, становясь рядом и касаясь плечом плеча, — Он наговорил каких-то глупостей, а я лишний раз вспылил. Ты как всегда прав…       В этот раз Эрик даже не оглядывался, он просто развернул удивленно вздохнувшего Иштвана к себе и соединился с ним в быстром отчаянном поцелуе. Сколь бы долго Иштван не путешествовал вместе с ним, он все никак не мог понять, что же такого творилось в голове его мальчика. Однако непонимание ситуации не помешало ему ответить на поцелуй с не меньшей страстью и желанием, взять щеки Эрика в свои руки и наклонить голову так, чтобы было удобнее проталкивать язык глубже в рот.

***

      Иоганн решил присутствовать на вечерней молитве в синагоге. Раввин ему разрешил, Сэмюель молчаливо согласился, а местные жители в кои то веки оказались не против. Именно поэтому он прямо сейчас сидел на низкой скамеечке, ближайшей к выходу, и осматривал внутреннее убранство, запоминая каждую малейшую деталь: у самих дверей стояла позолоченная чаша с водой, у восточной стены расположились полки, заполненные книгами на непонятном языке, а почти в самом центре у каменного алтаря читал молитву раввин, склоняясь над раскрытой книгой. Раввин был облачен в длинное светлое одеяние с накинутым на плечи талитом, и выглядел он словно мудрейший старец в окружении древних символов и манускриптов.       В отличии от Иоганна, Сэмюель сидел в первом ряду и точно также, как раввин, наклонил голову, слегка шевеля губами в темп молитвы. «Наверное, их бог более честен, чем католический, — подумал Иоганн, — От него хотя бы нельзя просто взять и откупиться». Помещение хорошо освещалось семирожковым подсвечником, стоявшим прямо на алтаре, и большими свечами вокруг, так что Иоганн мог хорошо разглядеть каждую прекрасную черту лица Сэмюеля, его мягкую фигуру и каждое движение губ, которые хотелось смять продолжительным вязким поцелуем. Мог ли Иоганн себе позволить думать о таком в храме, ко всему прочему еще и в чужом? Нет, конечно же нет, но мысли свои он остановить был просто не в силах.       Когда служба закончилась и все начали расходиться по домам, ни Сэмюель, ни Раввин уходить не спешили, они о чем-то бурно общались на своем языке. Иоганн не понимал ни слова, но все равно слушал, улавливал некоторые видоизмененные немецкие слова и пытался их перевести — у него это так и не получилось. Сэмюель время от времени бросал короткие взгляды в сторону Иоганна, сжимая руки в кулаки, и при этом продолжая взволнованный разговор с Раввином. Только через минут пять Раввин откланялся и ушел в свою комнату за алтарем, оставляя их двоих наедине.       — Ну что, узнал что-то новое? — даже с самой дальней от алтаря скамьи Иоганн прекрасно услышал немного нервный голос Сэмюеля.       — Конечно, — улыбнулся Иоганн и встал с места, все же решив подойти ближе, — Ваши храмы гораздо более скромные, чем костелы, — он остановился в метре от Сэмюеля, хоть ему и хотелось подойти ближе; ему стало неожиданно интересно, как их бог относился к мужеложцам, — А еще ваши молитвы мелодичнее. Ничего подобного я раньше не слышал. Каждый раз, когда их слышу, мне начинает казаться, что приоткрывается моя душа. Странно звучит, я знаю, но лучше описать не могу.       — Хочешь посещать наши мессы и дальше? — с небольшой издевкой спросил Сэмюель, и Иоганн в ответ только усмехнулся, становясь вровень с ним.       — Может быть. Если мне разрешат.       Сэмюель, похоже, и сам не заметил, как сократил расстояние между ними еще сильнее, потому что Иоганн вдруг почувствовал на себе тепло, исходившее от чужого тела. Неужели их бог и впрямь был не против? Или Сэмюель просто забылся, расслабленный уютной обстановкой, мягкой полутьмой и запахом благовоний? Иоганн вдруг вспомнил, как подобная ситуация уже приходила ему в голову — жаль только, что они сейчас находились не в кровати, а у алтаря. Сэмюель все в такой же полудреме коснулся кончиками пальцев ладони Иоганна, однако тут же мотнул головой и резко разорвал контакт, стыдливо отворачиваясь и прижимая руку к груди.       — Я хотел тебе кое-что сказать, — тот тон, который Сэмюель выбрал, очень сильно не понравился Иоганну, — Ты… Я совру, если скажу, что ты не вызываешь во мне чувств. Сильных. На которые ты мне, похоже, отвечаешь. Почем зря, — он так неожиданно высказался, что Иоганн на секунду потерял самообладание, — И я признался в этом Раввину. Вот только что. И он мне напомнил, что такие, как ты. Я имею ввиду, goy. Совсем не для меня. Не только потому, что ты мужчина. Раввин бы может и смирился, если бы ты был еврей. Но ты немец.       — И зачем ты мне это говоришь?       Иоганн обиделся. Еще бы, он не обиделся. Они еще даже ничего не сделали, а Сэмюель вел себя так, будто бы они расставались после двух лет жаркого романа, о котором узнал весь город. К тому же, делал он это не особенно филигранно: говорил грубо, будто бы отчитывал. Еще и место выбрал непонятное — синагогу!       — Я просто не хочу, чтобы ты или я… Поддались этому, вот и все. И для того, чтобы ты знал, — на последней фразе Сэмюель покраснел, опуская взгляд в пол; неужели он хотел, чтобы Иоганн знал, что его чувства взаимные? — Я не могу предать волю Раввина.       — И что, будь я евреем, ты бы со мной переспал? — несмотря на всю сложившуюся ситуацию, Иоганну вдруг стало так весело, что он просто не сдержался от откровенного вопроса.       — Может и да, — Сэмюель явно попытался скрыть смущение рукой, приложив ее к лицу, однако это у него совсем не получилось — Иоганн заметил, как покраснели даже кончики его ушей.       — Давай поступим так. Я тебя поцелую. Да, прямо тут. И если нам сверху придет хоть один, даже самый маленький, знак, то мы больше никогда такого делать не будем. Более того, вообще перестанем общаться, — Иоганн с улыбкой наблюдал, как Сэмюель удивленно вскинул брови и бросил на него заинтересованный взгляд.       — Ладно, — как-то слишком легко сорвалось с его уст, он либо оказался слишком впечатлен предложением, либо только его и ждал.       Аккуратно проведя рукой по гамбезону Сэмюеля, Иоганн коснулся его шеи, а потом скулы и щетинистой щеки, и только лишь после этого сократил между ними расстояние, мягко касаясь чужих губ своими. Иоганн ничего не делал, равно как и Сэмюель: они просто обнимали друг друга, соприкасаясь губами, не углубляя и не разрывая поцелуй, оба ждали. В эти мгновения Иоганн впервые призадумался: «А может бог и впрямь существует? И прямо сейчас сбросит с неба валун? Или подожжет здесь все? Это было бы в его духе», но ничего не произошло. Они стояли, чувствуя друг друга настолько интимно, насколько невозможно было почувствовать даже во время секса, и ничего не происходило: ни грома, ни молний, ни урагана — только шумные вздохи и шорохи ткани. Сэмюель прикусил чужую губу первым.

***

      Индржих ехал на лошади чуть позади Яна, который грелся в лучах теплого солнца Тросок и время от времени разминал затекшие от долгой езды руки. Их задание в этой части Богемии было крайне простым: доставить письмо Отто фон Бергову и вернуться к Лорду Ганушу с ответом. Но Индржих все равно чувствовал — в ближайшее время что-то обязательно должно было пойти не так.