Якорь

      Паша устал. Откровенно говоря, устал просто невыносимо. И теперь у него, конечно, была просто уйма времени на физический отдых, но вот морально не отпускало.       Прошёл уже почти месяц, как он с друзьями и Костенко вернулся из Припяти. Юноша был измучен предшествующим долгим путешествием, внутренней борьбой с частичкой Зоны, взаимодействием с Киняевым, и это ещё не принимая в расчёт всё то, что творилось у него в голове и на душе. Поэтому мысли путались, мешались, гудели, и в этой кутерьме Вершинину казалось, что он едва ли помнит то, что происходило в самой Припяти. Помнит вновь увиденный злосчастный бассейн, помнит, как Киняев, будто борясь с чем-то невидимым, но невероятно сильным, поднёс к своей голове пистолет и выстрелил. А дальше какое-то бессилие, будто бы Паша все ресурсы на что-то потратил. Свалился, его тут же стали поднимать руки друзей, подоспел и Костенко. Обратно в Москву добрались так же относительно быстро, как и в противоположном направлении. Ребята делились друг с другом впечатлениями обо всём том пугающем и мистическом, что они застали в Припяти. Паша невесело усмехался: ну да, эти-то друзья никогда в Припяти не были. Всё ярче Вершинин ощущал, что они не совсем те друзья, к которым он привык. В первое время, в реальности СССР, в Америке Паша старательно пытался себя убедить в том, что это абсолютно такие же люди, силился задвинуть все ощущения неправильности их образов куда-нибудь вглубь сознания. А теперь понял, что потерпел поражение, и впустил обратно в сознание всю волну противоречий, которая за время сдерживания превратилась в многометровое цунами. Смирился, а больше, в общем-то, ничего сделать и нельзя было. На душе щемила тоска и скреблось отчаяние: прибора больше нет, домой никак не вернуться. Можно было бы, конечно, попробовать найти в этом мире местных учёных, они ведь наверняка здесь тоже должны были пытаться создать прибор. Но Паша не мог даже думать об этом — он просто смертельно устал от всего, и у него не было никаких сил на поиск чего-либо или кого-либо. Вершинин просто хотел покоя.       А в тот момент на него обрушилось ещё одно страшное, леденящее душу осознание: это только пока что ребята не так сильно парятся и ужасаются, сейчас они заняты переполняющими их эмоциями, впечатлениями, познанием вещей, которые прежде даже вообразить не могли, бушующим в крови адреналином. Но, когда они переварят всё произошедшее, когда всё поймут, они осознают, что Паша почти силой вытащил их в чужой мир насовсем, и что они никогда не вернутся домой, навсегда останутся скитальцами без приюта. И вот тогда-то они, пожалуй, его, Пашу, возненавидят всем сердцем. Юноша и сам уже себя за это ненавидел, жутко раскаивался в своём эгоизме и необдуманности, но помочь уже никому ничем не мог. Ему хотелось провалиться сквозь землю.       Тогда, в вертолёте, чтобы хоть как-то избежать этих мыслей, Паша сидел в стороне от ребят, рядом с Костенко. Он, конечно, тоже был другим, но таким нравился юноше явно больше, чем его мстительно-маниакальная версия.       — Иронично, что ты меня и в этом мире хотел убить тут, в бассейне, — с грустной усмешкой заявил Паша.       — В этом мире? — не понял Сергей.       — Долгая история. Всё равно не поверишь, — вздохнул юноша.       — Потом расскажешь, — отчего-то серьёзно хмыкнул мужчина. А затем нахмурился: — Почему это я тебя хотел убить?       — Ты же кричал Гоше: «Стреляй», — отозвался Вершинин таким тоном, будто сказанное было самой очевидной вещью на свете, с которой притом он сам, если уж не был согласен, то, как минимум, смирился.       — Я думал, тебя это напугает, активирует внутренние ресурсы, и ты в себя придёшь, — спокойно ответил Сергей без раздумий. — А всерьёз я тебя убивать, конечно же, не хотел.       Паша задумчиво на него поглядел и, если бы были силы на удивление, удивился бы. И всё-таки Вершинин верил Сергею. Понял уже, что этот Костенко ему не солжёт.       — Что с нами теперь будет? — спросил юноша. Он не знал, почему произнёс этот вопрос вслух, это было будто бы направлено куда-то в пространство, а не конкретному адресату.       — Это не мне решать, — отозвался Сергей.       Сперва Паша подумал, Костенко имеет в виду, что Вершинин и остальные ребята сами вольны теперь решать, что делать со своей жизнью. Но потом понял, что это не так.       По прилёте в Москву всех долгое время держали в управлении ФСБ. Перед этим, конечно, провели не очень-то быструю процедуру дезактивации: Костенко и ребята прошли через бесконечное множество каких-то очистных процессов, одежду и основную часть вещей пришлось утилизировать, самих их долго обрабатывали, судя по всему, всякими химикатами, облучали какими-то волнами. Паша, к своему удивлению, обнаружил, что стал чувствовать себя хуже. Ещё в Припяти и сразу после неё он, хоть и был утомлён, всё же ощущал некий подъём, а теперь совсем обессилел. Юноша решил, что дело лишь в успокоившемся организме, уровень адреналина наконец упал, можно было выдохнуть и расслабиться — больше не приходилось никуда бежать, ни от кого спасаться, не приходилось выживать.       После дезактивации провели беглый медицинский осмотр, и, пусть даже он был достаточно поверхностный, ребята врачам всё равно не особо-то понравились. Особенно Вершинин.       Через пару дней молодёжь расселили в какие-то квартиры, Паша не особо много про это знал, его почему-то держали отдельно от всех. Юноше выделили отдельный кабинет, оборудованный для проживания: с диваном для сна, столом, даже санузлом, а ещё натащили книжек, видимо, чтоб скучно не было, но Паша едва ли к ним притрагивался. Кабинет запирался и, судя по всему, охранялся снаружи. Юноше приносили еду не меньше трёх раз в день, иногда даже учитывали его пожелания, если таковые были. Но на вопросы о том, когда его выпустят, никто не отвечал. Паша не понимал, что происходит, и не знал, кому можно было бы задать вопросы. Вершинин осознавал, что во всей этой организации, во всём этом здании есть только один человек, к которому он может обратиться, а потому через какое-то время начал просить, иногда даже требовать позвать к нему Сергея. На эти просьбы ему тоже ничего не отвечали. Паша злился и думал даже устроить голодовку, чтобы хоть так заставить выполнить это требование, но, во-первых, никак не мог отказаться от еды — слишком уж был измотан и истощён мучительным путешествием, а, во-вторых, Костенко вскоре действительно пришёл.       — Почему меня не выпускают? — сходу спросил у него Паша.       — Ты побудешь здесь, пока по поводу тебя не примут решение, — суховато ответил Сергей. Он тоже отчего-то был очень измождён и, очевидно, из-за этого — раздражён.       — Какое решение? — нахмурился Вершинин, не унимаясь.       — Когда примут, тогда и узнаешь. Прояви терпение.       Паша открыл было рот, вновь намереваясь ворчать и качать права, но поглядел на Сергея и не стал ничего говорить. Во-первых, понял, что это бесполезно — Костенко всё равно останется непреклонным, а от этих напираний с расспросами только раздразится ещё больше. Портить отношения с, как минимум, рукой, которая тебя кормит, не очень-то хотелось. Во-вторых, если уж ответ сейчас всё равно дать не могут, то нет никакого смысла тратить свои силы на скандал.       Сергей выждал несколько секунд на случай, если Паша захочет сказать что-то ещё, а затем отвернулся к двери и проговорил: — Сейчас просто отдохни и расслабься. Не надо себя третировать зазря. А сделать так, чтобы принятое решение было максимально благоприятным для тебя — уже моя забота.       Он уже взялся за ручку двери, но вдруг оглянулся на юношу: — Если у тебя есть какие-нибудь пожелания по поводу обустройства твоей жизни здесь, — Сергей окинул взглядом кабинет, — можешь высказывать. В этом плане тебе, может, и не всё, но что-то да предоставят.       Первое время Паше в его «заточении» было просто тоскливо и, очевидно, несколько одиноко. Но постепенно, по мере того, как юноша восстанавливал силы, его разум креп, а вместе с тем креп его ужас, вызванный тем, что вспоминал Вершинин. Далеко не сразу к нему вернулись воспоминания о том, как именно он противостоял Киняеву, создавал фантомов, мысленно общался с Аней, и что показал, рассказал ему Дмитрий. Прояснились и уже несколько выветрившиеся из головы на фоне более недавних происшествий прочие мелочи: разобранный пистолет, левитирующие столовые приборы. Паше было жутко от себя самого, от того, что в нём жило что-то ещё, нечто чужеродное и притом могущественное. И Вершинин совершенно не знал, что с этим делать.       Чтобы развлечь себя в своём одиночестве и проверить достоверность воспоминаний, Паша пытался сделать что-нибудь этакое. Несколько дней он сидел за столом, пытаясь взглядом передвинуть лежащую перед ним шариковую ручку. Сперва выходило из рук вон плохо, но, когда Паша уже, видимо, достаточно восстановил свои физические силы, ручка действительно стала поддаваться его манипуляциям. Вскоре она уже свободно парила, переворачивалась, перемещалась так, как того хотел юноша. Правда, даже на это у него ушло несколько дней. После этого он пробовал перейти на предметы побольше, но с ними справиться пока не удавалось — появлялась слабость, начинала идти кровь носом. Один раз Вершинин даже ненадолго потерял сознание, шлёпнувшись на пол и набив здоровенный синяк на боку. Паше было несколько обидно, что в Припяти он столько всего мог, а сейчас толком ничего не выходило. Но юноша, в итоге, нашёл объяснение в том, что, во-первых, возможно, в Припяти его подпитывала Зона, а во-вторых, там, в стрессовой ситуации, организм, видимо, задействовал все ресурсы.       Вершинин сперва подумал, что, будь он посильнее в плане своих способностей, то, быть может, сумел бы сбежать отсюда. Конечно, он мог бы отпереть дверь, но справиться с охранником за ней было уже сложнее. А если учесть, что Паша находился в здании грёбаной ФСБ, где была куча подготовленных, натренированных бойцов, то задача представлялась почти невыполнимой. Впрочем, Вершинин и так довольно скоро отказался от идеи побега. Ему вовсе не хотелось ни с кем тут бороться, да, к тому же, Паша плохо представлял, что будет делать, когда выберется отсюда. Там, за этими стенами, его ждала суровая жизнь, а у юноши не было ни места жительства, ни документов, чтобы банально устроиться на работу и прокормить себя. А здесь хотя бы есть, где спать, и кормят хорошо. Пусть уж остаётся всё, как есть.       И вот, когда прошёл уже почти месяц с момента возвращения из Припяти, к Паше снова явился Костенко. Он выглядел ещё более утомлённым, чем в прошлый раз, под его глазами залегли тени, но, в целом, мужчина был явно спокойнее, чем прежде.       Когда он вошёл, Вершинин даже не потрудился сесть на диване — только повернулся на другой бок, чтобы быть лицом к комнате, и внимательно, хоть и без особого интереса, наблюдал за Сергеем. Тот взял стул, приставил его ближе к дивану и сел напротив Паши.       — Ну, как ты тут? — дежурно спросил он.       — Цвету и пахну, радуюсь жизни, разве не видно? — язвительно буркнул Вершинин.       Костенко сухо усмехнулся и невольно кивнул головой.       — Понятно. Значит, смотри, расклад такой. Руководство предлагает тебе работать на нас.       Паша скептически усмехнулся, лениво приподнялся и всё же сел, привалившись к спинке дивана и скрестив руки на груди.       — Что значит? — спросил он.       — Твои способности могут быть полезны.       — Ты им рассказал? — вскинул бровь Вершинин будто бы с недовольством.       Сергей нахмурился: — А как иначе? Такие вещи — подотчётное дело. Что мне надо было? Смолчать? Это было бы моей ответственностью, ведь твои способности, — тут он запнулся, пытаясь подобрать подходящее слово, — скажем так, могут быть небезопасны. Работа у меня такая, Паш, людей охранять. И я о подобном молчать не могу.       Вершинин понимающе кивнул с язвительной усмешкой. Ну, конечно, не может. Лишь немного погодя Паша стёр ухмылку с лица — он всё ещё не всегда воспринимал местного Сергея как другого, иногда он мерил его по тому Костенко, который был в Пашином мире. И юноша сейчас подумал, что этот, здешний Сергей явно ведь очень предан своему делу, верно служит, так что он, скорее всего, действительно не мог по-другому. Лишь потом, гораздо позже Вершинин подумал о том, что тот, первый Костенко, которого только мельком знал юноша, пожалуй, тоже был своему делу предан, вот только жизнь распорядилась иначе.       — Ну, допустим. И что я должен делать?       — Начнём с того, что ты умеешь, будем развивать твои способности. Исходя из того, как ты освоишься, будем искать им применение. Ты можешь быть полезен при осуществлении некоторых операций. Тем более что у тебя и личностные качества тоже не хромают — ты, как я уже понял, парень решительный, целеустремлённый, выносливый.       — А если я откажусь?       Сергей вздохнул: — Дело, конечно, твоё, но имей в виду, что, поскольку о твоих способностях уже знают «наверху», простая, бытовая жизнь теперь вряд ли тебе светит. Пойми правильно, даже если тебя отпустят в мир, за тобой, как минимум, будут следить. Но, скорее всего, даже отпускать не станут.       Паша невольно перевёл руки из крестообразной сцепки в нервное объятие себя. Ему стало не по себе.       — Но, если ты согласишься с нами работать, у тебя и условия будут получше, и, если хорошо себя зарекомендуешь, потом, вполне вероятно, многие ограничения с тебя будут сняты.       — М, — угрюмо протянул Паша и мрачно-язвительно усмехнулся, — то есть у меня выбор, фактически, без выбора? Круто придумали.       — Только давай без обвинений, — серьёзно заявил Сергей, ещё больше нахмурившись. — Ты хоть знаешь, сколько сил было вложено, чтобы тебе вообще такое предложили? Это лучший вариант из имеющихся.       Паша заинтересованно поглядел на мужчину, а затем, сделав небольшую паузу, всё же спросил: — А какой был худший?       Костенко так взглянул на юношу в ответ, что Вершинин всё понял даже до того, как мужчина заговорил.       — Тебя хотели устранить. Мне пришлось очень долго доказывать, что это лишнее.       Теперь Паше стало куда понятнее, почему Сергей выглядел настолько утомлённо в последнее время: помимо основных рабочих обязанностей добавились какие-нибудь там отчёты, рапорты, сбор доказательств, чтобы отстоять его, Пашину, с каждым днём становившуюся всё более никчёмной жизнь, и вся эта деятельность у Сергея явно ведь занимала уже не рабочее время.       — А где остальные?       — Друзья твои?       Паша кивнул.       — Им временно выделили квартиры. Правда, всего две, они там уж между собой как-то разделились.       — А дальше что с ними будет?       Сергей пожал плечами: — Ничего страшного. Раз уж вы какие-то залётные невесть откуда, как я понимаю, у вас тут совсем ничего нет, верно? Я позабочусь о том, чтобы твои друзья получили все необходимые ресурсы, которые понадобятся им в первое время, чтобы встать на ноги.       Вершинин хотел, конечно, поблагодарить Костенко, но вместо «спасибо» вперёд вырвалось: — Почему ты нам помогаешь?       — Работа у меня такая, — повторил Сергей.       Что ж. Исчерпывающе. Паша буравил мужчину взглядом, но тот безропотно, спокойно и прямо взирал на него в ответ.       — А как планируют тренировать мои способности? — спросил Вершинин.       Он не особо-то рассчитывал на ответ, не был уверен в том, что Костенко вообще скажет на это что-то внятное, и Паше придётся терпеливо ждать, когда время тренировок просто наступит. Юноше просто хотелось ещё о чём-нибудь поговорить, уж больно скучно было одному. А с таким собеседником о чём ещё, кроме тех вещей, с которыми он явился, можно поговорить?       Однако Сергей отозвался: — Сперва тебя немного поисследуют, уж не обессудь. Руководству очень интересна природа твоих способностей. Возможно, мозгоправа какого-нибудь тебе дадут, программу составят. Это ведь будут, скорее, не столько физические тренировки, ты ведь не, например, руками всё это делаешь. А головой своей иногда труднее управлять, чем телом.       — Понятно, — вздохнул Паша. — Я прямо сейчас ответить должен?       Юноша понимал, что и выбора у него толком нет, и какой-никакой интерес присутствовал, но всё же Вершинину не хотелось вот так сразу соглашаться. Будто бы хотелось обдумать всё, взвесить, хотя Паша прекрасно понимал, что, скорее, просто оттягивает принятие решения. Потому что в последнее время уже, откровенно говоря, заебался их принимать. Притом ещё и, как оказывалось, неправильные.       — Нет, конечно, нет. Ты можешь подумать. Но сильно тоже не затягивай, — пояснил Костенко.       — Ладно.       — Ещё вопросы?       Паша несколько секунд подумал, а затем спросил: — А уже не по теме можно?       — Валяй.       — А можно мне сюда что-нибудь, типа фильмы смотреть? Не знаю. Ну, не комп, конечно, и, как я понимаю, без связи, без интернета, но что-нибудь. Скука смертная.       — Поговорю, посмотрим, что с этим можно будет сделать.       — И обогреватель.       — Обогреватель? — переспросил Костенко и повернул голову в сторону стоящих на столе электронных часов, которые помимо времени показывали дату, температуру в помещении и на улице и всякие прочие мелочи. — Тут плюс двадцать пять.       — Мне холодно, — настойчиво заявил юноша.       Ему и вправду после возвращения из Припяти всё время было холодно, будто озноб бил.       — Болеешь, что ли?       — Не знаю. Вряд ли. Мне уже давно холодно. Видимо, это просто во мне что-то.       — Ладно, об этом тоже поговорю. Только без выкрутасов, — наставительно добавил мужчина. — И врача к тебе пришлю, пусть посмотрит.       Паша сперва не понял, к чему он это — про «выкрутасы», а потом догадался, что, вероятно, Сергей предполагает желание юноши, исходящее из его строптивого характера, выкинуть какую-нибудь этакую штуку и сбежать. И кто ж ему помещает попробовать, например, от тепловой пушки что-нибудь поджечь, если её накрыть. Вероятно, Костенко на всякий случай предусматривает все варианты потенциального дезертирства, так что в предоставляемых юноше удобствах для жизни всегда осторожен.       Впрочем, тем же вечером Паша сидел у обогревателя, накинув на плечи плед и не без некоторого удовольствия ужиная.       Через несколько дней он сказал «да» на предложение Сергея.       После этого примерно на неделю растянулись всякие опросы и анализы. У юноши брали кровь, проводили физические тесты, измеряли показатели работы организма. С ним общались несколько психологов, из разговоров с которыми становилось понятно — их интересует, не кроется ли у Паши каких-нибудь нехороших мыслей, ненависти к миру, чего-то такого, что он мог бы воплотить с его способностями так, что это стало бы катастрофой. Вершинин был спокоен и честен. Его не преследовали дурные мысли, направленные в адрес других людей, и он не хотел бы кому-нибудь вредить.       Иногда Пашу спрашивали о том, как у него появились эти способности. Вершинин либо молчал, либо уходил от ответа. Пока к нему с этим вопросом не пришёл Сергей.       — Паш, ты ведь знаешь, откуда у тебя эти способности, я прав? — почти допрашивал он. — Почему ты не рассказываешь специалистам?       — Если расскажу, возможно, всё пойдёт насмарку. Вся твоя работа, касающаяся меня.       — Почему это?       — Не поверят. Решат, что я псих, а, значит, непригоден для такой работы, запрут меня где-нибудь как особо опасного.       Паша говорил спокойно и ровно, но Костенко ощутил, что юношу это очень сильно тревожит.       — Они ведь недавно у тебя появились?       — Почему ты так думаешь?       — Если бы они были давно, врождённые, например, ты бы скрывать это не стал, а ещё умел бы очень хорошо с ними управляться.       Паша потупил взгляд.       — Паш, — мягко начал Сергей, чуть приблизившись, — мне ты можешь сказать.       Вершинин грустно усмехнулся: — Ты мне тоже не поверишь. А ещё что значит, тебе могу рассказать? Ты ведь это тоже донесёшь до начальства.       Костенко проницательно поглядел на юношу. Паше стало казаться, что мужчина видит его насквозь, будто у него в глаза рентгеновские аппараты вмонтированы.       — Я тебя выслушаю, а потом решу, стоит ли эту информацию передавать наверх.       Вершинин усмехнулся было, но тут же оглянулся. Камер видеонаблюдения здесь не было. Надо же. А Паша-то ещё сначала задумался, почему это Костенко привёл его говорить именно в это крохотное помещеньице, а не остался в кабинете психолога или не ушёл с юношей в его «апартаменты».       Паша перевёл подозревающе-хитрый взгляд на Костенко.       — Юлишь? На тебе микрофон где-то, да?       Сергей покачал головой.       — Ничего нет. Ни видео-, ни аудиозапись не ведётся. Слово офицера. Можешь меня проверить, если хочешь.       Вершинин отмахнулся. Сергеевому слову офицера он уже верил.       Паша в двух словах рассказал всё, что произошло: про поездку в Чернобыль, прибор, перемещения, другого Костенко, иные реальности, правду о Киняеве и то, что он объяснил Паше о способностях. Мужчина терпеливо слушал, не перебивая, только по мере рассказа всё сильнее хмурился.       — Значит, это у тебя в крови? — первым делом спросил он.       Юноша почувствовал, как недобрый холодок ужаса пробежал по спине.       — Да, — честно ответил он.       — И через кровь это передаётся?       — Да.       Паша искренне испугался и подумал, что всё-таки не нужно было об этом рассказывать. Ведь Сергею может прийти в голову, что можно создавать и тренировать таких всесильных людей, собрать целый батальон «секретных объектов», подобных Паше. И страх юноши был вызван вовсе не тем, что это из него будут кровь качать, а тем, какой кошмар может начаться, если эти потенциальные секретные объекты выйдут из-под контроля. Видимо, Костенко действительно допустил такую мысль, он хмурился всё больше.       — Никому больше эту информацию про кровь не рассказывай, — пояснил Сергей. — Никто не должен знать, что это передаётся. Молодец, что не соглашался рассказывать другим. Эти учёные, — Костенко фыркнул в усмешке и покачал головой, — иногда готовы на всё, лишь бы сотворить что-то новое. Зачастую ужасное и неуправляемое.       Паша поёжился и поджал губы. Костенко внимательно поглядел на него.       — Это поэтому ты тогда в посольстве на меня кинуться хотел? Узнал, потому что был знаком с другим мной?       Вершинин кивнул. Сергей снова усмехнулся.       — А я-то себе голову сломал, зачем бы тебе на меня бросаться.       — Ты мне веришь? — с явной надеждой в голосе спросил юноша.       Костенко пожал плечами.       — Трудно поверить, сам понимаешь. Но я стараюсь. А что случилось с прибором?       — Я его разбил.       — Зачем?       — Это нужно было остановить. Я больше не мог. Какая-то бесконечная круговерть, где ты пытаешься сделать лучше, а выходит ещё хуже, чем было. Мы даже не знали, в каком мы конкретно мире, но я уже не выдержал.       — Понятно, — отозвался Сергей, и по его тону не получалось вычислить эмоцию, которую он испытывал.       — Знаю, тупо заставлять тебя верить во что-то сверхъестественное, а потом говорить, мол: «Ой, самой доказательной вещи больше нет. Почему? Ну, я психанул и разбил её ещё в Америке, короче, нет её больше», — буркнул вдобавок Паша.       Костенко коротко рассмеялся.       — Верно, конечно, но есть же ты. Тоже своего рода доказательство, с твоими-то способностями. И всякие мелочи. Теперь я понимаю: и про нашу с тобой встречу в посольстве, и про то, откуда ты знал детали моей квартиры в Припяти. Думаю, больше верю тебе, Паш, чем не верю. — Он вздохнул и чуть посерьёзнел. — Но версию про перемещения во времени тем более без весомых доказательств вроде наличия прибора мы действительно предоставить не можем. Не поверят. А хоть какое-то объяснение от меня всё-таки требуется. Так что нашей официальной версией будет радиация. Якобы ты много времени провёл в радиоактивных зонах, хапанул дозу, которая привела вот к такому. Технически, так и есть. Только без прочих подробностей.       Паша слегка улыбнулся. Такой Сергей ему понравился ещё больше: рациональный, но с маленькой толикой авантюризма. Юноша согласно кивнул мужчине.       После этого на обследованиях его перестали мучить расспросами о происхождении. В конечном счёте, когда всякие умные дядьки и тётки выяснили всё, что их интересовало, юноше окончательно одобрили его новую деятельность. С одной стороны, Паша был рад — его несколько утомляли все эти анализы, тесты, опросы и прочие измерения кучи показателей, поэтому было приятно осознавать, что всё это теперь позади. Но, с другой стороны, юноше стало немного тревожно: предыдущий этап был ясен, он ничем толком Вершинина не удивлял, и юноша знал, чего ему ожидать, а теперь перед Пашей маячило какое-то необозримое, неосязаемое будущее, и было совершенно непонятно, как к нему подступиться. Что собой будут представлять тренировки? Кто их будет проводить? Когда юношу допустят к работе, и из чего она будет состоять?       Пока что Вершинина больше всего волновал вопрос о том, кто будет его тренировать. Паше всё ещё было несколько некомфортно ощущать себя чужим и в мире, и вообще среди людей с учётом того, как сильно он теперь от всех отличался. Юноше, честно говоря, вовсе не хотелось снова устанавливать очередные социальные контакты, знакомиться, отлаживать взаимодействие.       Но Костенко и тут сумел его обрадовать.       — Меня назначили вести твои тренировки, — заявил он как-то раз, придя к юноше, чтобы «отчитаться» об окончании исследований.       Паша не выдержал и расплылся в улыбке.       — Чего скалишься? — с подозрением спросил мужчина.       — Ничего. Радуюсь. Не очень-то хотелось работать с кем-то ещё, с тобой уже будто бы привычнее, ну и комфортнее типа.       Сергей хмыкнул, изогнув губы в усмешке: — Руководство того же мнения. В том смысле, что мне вести тебя поручили потому, что у нас с тобой уже какой-то установленный контакт есть, мы относительно неплохо ладим. Завтра начнём.       — Что будем делать?       — Сперва посмотрим, что ты умеешь. Так что сегодня подумай, повспоминай, вдруг у тебя есть ещё какие-нибудь способности, которые ты отодвинул на задний план.       В тот же вечер Паше объявили: «К вам посетитель». Юноша несколько удивился — к нему никто не ходил, а все контакты, касающиеся потенциальной работы и подготовки к ней, происходили в основном без предупреждения. Но, когда на пороге Вершининских скромных апартаментов появился Горелов, всё встало на свои места.       — Не думал, что ты придёшь, — хмыкнул Паша.       — Сначала не хотел, — буркнул Лёха.       Он прошёл дальше в комнату, закрыв за собой дверь. Паша указал ему на стул. Проходя мимо стола, Горелов поставил на него какой-то пакет, а затем сел напротив друга.       — Никто, честно говоря, не хотел.       — Понимаю, — хмуро отозвался Паша.       — Не, братан, ты не обессудь, конечно, — продолжал Лёха, — мы просто, когда, видимо, аффект какой-то от всех этих наших путешествий сошёл, ну или типа того, разозлились просто пиздец. Хотелось так-то прийти и по морде тебе надавать.       — Представляю, — невесело хмыкнул Вершинин. — Я не должен был вытаскивать вас из вашего мира. Уж простите. Хотя понимаю, словами теперь не поможешь.       — Это верно, не поможешь. И верно, что не должен был, — буркнул Лёха. — Но, — он тут же несколько смягчился, — понимаешь, Паш, я тоже сперва злился, злился на тебя, а потом понял: тебе же тоже, наверное, ебать как страшно было. Ну, типа ты один в чужом мире. Хотелось найти своих. Мне бы, наверное, тоже захотелось. Тебя найти, мы ж братаны, куда мы друг без друга?       Горелов примирительно усмехнулся. Паша не мог не улыбнуться в ответ.       — Да и, в целом, мы как-то понемногу отошли, отпустило. Во-первых, теперь прибора нет, щас уже ничего не поменять, надо смириться, жить дальше, всё такое. Во-вторых, так тоже, наверное, неплохо. Как там говорят? Что ни делается, всё к лучшему. Мы, вот, с Настюхой подумали, что в этом мире как-то даже поприкольнее. Меньше долга какого-то, что ли, больше можно. Ну, по крайней мере, у нас в стране. Раньше мы в каких-то рамках жили, иногда не продохнуть было. Жалко, конечно, что с родаками, другими нашими друзьями, с тем тобой больше не увидимся, ну, а чё ж теперь делать? Жизнь такая. — Лёха сделал маленькую паузу, а потом продолжил: — Ане тоже вроде как норм. Ну, ей так-то чё терять? Она ж сирота, у неё там особо никого не было она, наверное, первая из нас расслабилась. Тем более она, вон, вся из себя добрая, быстро простила, короче. Гошан, разве что, пока ещё злится.       — Ну, его можно понять, — кивнул Паша. — У него там всё было, батёк крутой, жизнь красивая, а тут шиш с маслом.       — Во-во, — согласился Лёха. — Ну да ладно, он тоже потом смирится.       — А в остальном как? — участливо поинтересовался Вершинин.       Друг отмахнулся: — Сойдёт. Живём нормально. Выделили временно пару хат, мы с Настюхой в одной, Аня с Гошей — в другой. Так-то норм вроде, ничего, осваиваемся понемногу. Только медосмотры эти задрали.       — Чё за медосмотры?       — Ну так Костенко намутил нам всем целую медкомиссию, что-то типа диспансеризации. Анализы сдай, на исследования сходи, по врачам побегай. Типа проверяют нас, не подорвали ли здоровье радиацией. Мрак, короче. И гемор.       Горелов снова замолчал. Паша поплотнее натянул на плечи плед — ему всё ещё было холодно. Юноша уже понял, что, видимо, это теперь было его обычное состояние, но привыкнуть к нему пока не мог. Вершинин на друга не глядел, по-прежнему было немного совестно. А вот Лёха рассматривал Пашу во все глаза.       — Чё, ты-то тут вообще как? — спросил он.       — Да потянет, — отмахнулся Вершинин. — Могло быть хуже.       — А чё тебя держат-то тут? Нам этот твой Костенко объяснял в двух словах, но я чёт так толком и не понял.       — Работать у них предложили. Ну, с моими этими... «штучками».       — А-а, это когда ты Киняеву типа секир-башка устроил?       — Типа того.       — Крутяк. А потом-то тебя будут выпускать?       — Не знаю. Сергей говорит, что да.       — Это хорошо. А то в четырёх-то стенах тоже не насидишься. Ладно хоть вроде неплохо обустроили, а не в подвале каком-нибудь.       Он усмехнулся, и Паша ему вторил.       — Да не, — заговорил Вершинин, — у них тут, в целом, нормально. Комфортно даже. И кормят ничё так.       — О, кстати, — встрепенулся Лёха и встал со стула. — Сказали, тебе можно принести чё-нибудь. Мы тут с Настюхой прикупили немного.       Горелов подошёл к столу, взял с него пакет, вернулся, передал Паше. Юноша заглянул внутрь.       — Цены у вас тут в этом мире, конечно, — Лёха покачал головой. Он плюхнулся на стул и продолжил: — Хэ-зэ, любишь ли ты такое, но Паша, которого я знал, любил. Там чипсончики, лимонад, всякое другое вредное, вкусное, короче, навалом. Тут-то выбор прям побольше, чем у нас.       — Да, люблю, спасибо, — благодарно улыбнулся Вершинин.       Он выудил одну пачку чипсов, отставил пакет в сторону, а сам распаковал пачку, принялся хрустеть чипсами и по-братски протянул Лёхе.       — Слушай, а этот же мир типа как твой, да? — спросил Горелов с набитым ртом.       — Ну да. Наверное, отличается чем-нибудь, конечно, но, в целом, вроде такой же, — отозвался Паша.       — А расскажи вообще про него поподробнее. А то нам никто особо не рассказывает, а в этом вашем интернете сразу столько инфы, что башка пухнет.       — Ладно, расскажу, — усмехнулся Паша. — Только будет лучше, если ты будешь вопросы задавать, а я отвечать. А то сразу обо всём рассказать не получится, даже непонятно, с чего начинать.       Следующий час Вершинин рассказывал Лёхе про мир, в котором им теперь предстоит жить. Ну, или, по крайней мере, про максимально к нему приближённый, который знал Паша. Чипсы они стрескали быстро, причём бóльшую часть, пожалуй, умял Горелов, но Вершинину было не жалко, да и тем более он к такому со стороны Лёхи привык. Паше впервые за долгое время стало по-настоящему легко на душе. Появилось ощущение, будто всё, как прежде, как дома, обычно, понятно, весело, беззаботно. Приятно было такое чувствовать. И юноша вдруг ощутил, что и здесь всё не так уж плохо, не так уж страшно, и что все проблемы решаемы.       Часа через полтора с момента прихода товарища в кабинет заглянул Пашин «охранник» и тоном, не терпящим возражений, заявил, что Горелову уже пора бы завершать свой визит, поэтому Лёхе пришлось ретироваться, но он обещал, что по мере возможности будет стараться ещё заглядывать к другу. И Вершинин был ему за это благодарен.       На следующий день Сергей, как и заявлял, явился за Пашей и повёл на первую «тренировку». Юноша ощутил лёгкое волнение. Он прекрасно понимал, что Костенко имеет какое-то представление о способностях Вершинина и вряд ли ждёт что-то абсолютно потрясающее, какое-то отточенное мастерство, но почему-то Паше всё равно было тревожно, он словно бы боялся ударить в грязь лицом, разочаровать Костенко, показать, что тот в нём ошибся, и юноша не стоит предложенной ему должности, а заслуживает лишь до конца дней сидеть запертым в какой-нибудь лаборатории.       Пока они с Сергеем спускались куда-то на нижние этажи, под землю, Паша уже знатно накрутил себя, и не мог думать ни о чём, кроме как о своём потенциальном провале и жизни в «тюрьме».       После прохождения по очередному коридору Костенко отпер какую-то дверь, пропуская юношу вперёд, зашёл следом, включил свет и закрыл дверь. Лампы с лёгким гудением разгорелись, освещая пространство, и взгляду предстало просторное, но не слишком уж большое помещение, напоминающее тир, как те, в которых тренируются стрелять, только здесь не было ограждений, из-за которых стреляли бы по мишеням, да и самих мишеней не было — комната была почти пустая, в ней стояло лишь несколько стульев, стол, ещё некоторая мебель вроде кресла, каких-то небольших ящичков. Паша огляделся.       — Ну, рассказывай, — заговорил Сергей, — что умеешь. Как понятно после случая с Киняевым, ты можешь навязывать свою волю. Перемещать предметы.       — А, — задумчиво протянул Паша, пытаясь припомнить, когда при Сергее что-либо перемещал, — ну, да, но откуда ты знаешь?       — Паш, у тебя в комнате камеры, не делай вид, что не знаешь, — хмыкнул мужчина. — Записи твоих манипуляций с ручкой здорово мне помогли с точки зрения сбора доказательств подтверждения наличия у тебя исключительных способностей. Да и пистолет ты перед отлётом в Припять разобрал умело.       — Боялся, что не выйдет, — сознался Паша.       — Но ведь вышло.       — Да. Но я не знаю, насколько хорошо буду справляться сейчас. Тогда и в Припяти, а до этого и в Америке я всё такое делал на адреналине, у меня организм задействовал, судя по всему, вообще все ресурсы на такие действия. А учения это вовсе не такая обстановка...       — Расслабься, тебе не обязательно вгонять себя в стрессовое состояние, чтобы производить такие манипуляции. Ни к чему крайности. И я не хочу тебя изматывать. Нам выделят столько времени, сколько нужно, и это я не только про сегодня, а вообще. У меня предложение такое: заниматься, пока ты не почувствуешь, что на этот раз достаточно, или ты устал, или тебе стало нехорошо, или ещё чего. Мне вовсе не нужно, чтобы ты тут убивался. Работаем спокойно и поступательно. Идёт?       — Идёт, — согласился Паша уже чуть расслабленнее.       — Ну так? Умеешь что-то ещё?       — Ну, один раз я смог передать свои мысли другому человеку напрямую. Не знаю, считается ли это за одно с навязыванием воли.       — Думаю, нет. Мысли, ты имеешь в виду, в форме слов?       — Да.       — Мне кажется, навязывание воли это про желание или чувство, ощущение, но не про слова.       — Справедливо. Вообще в моём мире Зона сама ещё могла поддерживать жизнь, например, в животных и тоже заставлять их делать то, что хотела. Но не знаю, по силам ли мне кого-то так контролировать.       — Проверим это в другой раз. Найдём тебе какой-нибудь опытный образец.       Паша нервно поёжился от таких слов. Тут же постарался переключиться.       — А, ещё у меня получилось создать фантом. Но это тоже один раз было.       — Что это?       — Ну, опять же, сама Зона может как бы снимать копии с людей. Она копирует их внешний вид, голос, характер, повадки, даже воспоминания, но по факту это не человек, а просто оболочка. Призрак, если угодно. И у меня получилось такого создать, но это было в Зоне, возможно, за её пределами это не работает.       — Ну вот и посмотрим. Ещё что-то?       Паша неопределённо пожал плечами.       — Вроде пока больше ничего не выявил.       — Ладно, этого, в целом, и так достаточно.       Сергей прошёл по помещению к столу, положил на его поверхность шариковую ручку и обернулся к Паше.       — Сдвинь.       Вершинин тоже подошёл ближе, поравнявшись с Костенко, пару секунд глядел на ручку, а затем она поднялась в воздух, несколько раз покрутилась вокруг своей оси и плюхнулась обратно. Сергей, внимательно следивший за этим действием, повёл бровью и запихнул руки в карманы брюк. Ему стало неуютно от всего происходящего — всё-таки пробирал какой-то холодок от осознания, что рядом находится кто-то, наделённый совершенно исключительной, непознанной, пожалуй, даже могущественной силой. Но внешне Сергей постарался никак не показывать своё беспокойство.       — Хорошо. Твои возможности воздействия на объекты как-то коррелируют с расстоянием, на котором ты находишься?       — Не знаю, — честно ответил Паша.       — Вернись к двери, — велел Костенко. Когда юноша отошёл, добавил: — Попробуй сделать то же самое.       Вершинин, неотрывно глядя на ручку, через несколько секунд успешно поднял её в воздух и покрутил.       — Тебе обязательно смотреть на объект? — с любопытством поинтересовался Костенко.       — Не знаю.       — Попробуй не смотреть.       Паша отвёл взгляд от ручки и постарался вновь поднять её в воздух, но взор упорно возвращался к ней.       — Не могу не смотреть, — выпалил Вершинин, чуть обозлясь на себя.       — Глаза закрой, — посоветовал Сергей.       Паша послушно закрыл глаза и попытался воздействовать на ручку. Однако перед его внутренним взором снова стали возникать картины того, как юноша сейчас не справляется, и его запирают в какой-нибудь полуподвальной лаборатории. Вершинин поморщился и невольно немного помотал головой, стараясь отогнать от себя эти мысли, но не вышло. Он распахнул глаза и почти виновато поглядел на Костенко, наблюдавшего за неподвижной ручкой, тут же перевёдшего взор на Пашу.       — Попробуй ещё раз, — порекомендовал он.       Вершинин попытался вновь. Перед глазами опять несокрушимой стеной встали те же образы. Паша ощутил, как на него накатывает волна тревоги, постепенно перетекающей в страх, почувствовал холодок по коже, и как дыхание учащается. Сперва юноша подумал, что этот стресс заставит его мобилизоваться, но ошибся — он лишь расшатал Пашину концентрацию, Вершинин почувствовал, как всё больше теряет контроль.       — Чем занят твой разум? — прозвучал вдруг вопрос.       Юноша распахнул глаза, с отчаянием глядя перед собой. Костенко, наблюдавший за ним, подошёл ближе, заинтересованно склонив голову набок. Внимательный, проницательный. От его глаз не могло укрыться чужое беспокойство, заходившая быстрее грудная клетка, Сергей прекрасно понимал, что Вершинина мыслями унесло куда-то не в ту степь. Паша считал это понимание по чужому лицу и невольно потупил взгляд. Ему снова стало не по себе. Костенко остановился перед ним, заглядывая в лицо.       — Да ладно тебе, не переживай. Скажи, что не так, — спокойно, без тени неприязни или раздражения проговорил он.       Паша нервно пожал плечами.       — Боюсь, что не справлюсь.       — Ну и что? Ничего страшного, всегда можешь попробовать ещё раз.       — Нет. Я имею в виду, что вообще не справлюсь. Ты и твоё руководство поймёте, что всё зря, я ни на что не гожусь, и меня насовсем запрут где-нибудь.       Юноша не понял, почему вдруг так разоткровенничался. Видимо, не хотелось врать Костенко — возникало желание быть открытым с ним в надежде на то, что эта откровенность будет работать на усиление контакта и повышение эффективности.       Лицо Сергея ещё больше смягчилось, озарённое сочувствием. Он попытался ободряюще улыбнуться Паше.       — Успокойся. Никто тебя нигде запирать не собирается. Если у тебя что-то не получается, это не значит, что ты не способен и ни на что не годишься. Просто тебе нужно время. А если ты будешь зацикливать свои мысли на отвлекающих факторах, тем более негативных, то у тебя внимание будет рассеиваться, концентрация — падать, силы будут тратиться на ненужные переживания. Успокойся, подыши, соберись с мыслями и попробуй ещё.       Сергей так же ободряюще похлопал Пашу по плечу. Уголки губ юноши дрогнули в лёгкой благодарной улыбке. Ему чужие прикосновения показались очень приятными и вселяющими уверенность. Костенко ещё раз внимательно поглядел в лицо Вершинина и отошёл обратно, видимо, чтобы не мешать. Его непоколебимое спокойствие, дружелюбный тон, некоторая уверенность казались весьма умиротворяющими. Паша ещё раз на него поглядел, а затем закрыл глаза и вновь попробовал воздействовать на ручку, при этом по максимуму отключив все остальные мысли. Не думать о тревогах вышло не сразу, но всё же удалось. Вершинин упорно силился поднять ручку и через какое-то время даже услышал лёгкий шорох движения. Немного погодя распахнул глаза. Голова немного кружилась. Сергей задумчиво глядел на ручку.       — Вышло? — спросил Паша почти с детской надеждой в голосе — очень светлой и искренней.       — Поднять не вышло, но подвигал. Уже хорошо, молодец, — похвалил Костенко чуть приунывшего юношу. — А ты как конкретно пытаешься воздействовать?       — В смысле?       — На какую-то часть ручки? На центр, допустим? Или, может, наоборот на пространство вокруг неё? Или, ну, не знаю, как это правильно сказать-то? На сущность ручки, что ли.       Сергей тут же усмехнулся, будто бы сам посчитал, что сказал глупость. Паша растерянно пожал плечами.       — Не знаю. Я не думал об этом.       — Надо выяснить, — отозвался Костенко. — Думаю, в этом может быть причина того, почему без взгляда на предмет не получается. Пока ты не смотришь, ты не понимаешь, куда конкретно направлять свою мыслительную энергию, ну, или что ты там задействуешь?       Звучало логично. Следующие минут сорок Паша под чутким наблюдением Костенко старательно пытался воздействовать на ручку под разными углами, концентрируясь на разных её частях. И на пространстве вокруг тоже пытался — он подумал, что, быть может, догадка Сергея по этому поводу тоже имеет место быть, мало ли Вершинин, например, искривляет пространство, сжимает или ещё чего. Костенко, видимо, и самому нравился этот таинственный процесс — мужчину явно тянуло, подстёгивало желание разгадать технологию, суть, природу происходящего. И Паше нравится ощутимый энтузиазм мужчины. Он пытался давать советы, что и как ещё попробовать, когда юноша уже не знал, как подступиться, подбадривал Вершинина.       В конечном итоге, Паше стало казаться, что он будто бы что-то «нащупал», если это можно было так назвать, словно сумел уцепиться за какую-то сердцевину. Ручка двигалась в воздухе уже куда охотнее и послушнее. Вершинин даже попробовал сперва поднять её, а затем закрыть глаза и удержать. Не с первого, но раза этак с третьего всё же получилось. Паша попытался разобраться, о чём он думает, на чём концентрируется в момент, когда перестаёт видеть ручку, но продолжает её держать. В итоге, у юноши сложилось мнение, что он касается действительно чего-то вроде «сущности» ручки. Он поделился этими домыслами с Сергеем.       — Хм, — задумчиво протянул мужчина, — ну, в какой-то степени это, пожалуй, логично. — Поймав вопросительный взгляд Паши, он пояснил: — Считается же вроде, что наши мысли тоже энергия, они ведь, как минимум, электрические импульсы. Вероятно, ты на какие-нибудь магнитные поля воздействуешь или типа того. У ручки и у всего прочего, видимо, тоже есть такое поле. Ты с ним соприкасаешься и передаёшь импульс, достаточно целенаправленный, чтобы задать движение или ещё какое-нибудь действие.       Паша потёр переносицу. Он уже несколько устал, перед глазами слегка плыло, но прекращать занятие юноша пока не хотел.       — Звучит заумно, — выдохнул он. — Откуда такие познания?       — Про что именно?       — Про всё. Про электричество, мысленные импульсы.       Сергей пожал плечами: — Не знаю. Про электричество и всё такое из школы ещё в голове сохранилось, наверное. А про мысли — из курса высшего образования, или повышения квалификации, или ещё чего, что-нибудь, какой-нибудь там курс по психологии, анатомии, психофизиологии, — Сергей оборвал мысль и отмахнулся. — У меня в голове много разной ерунды. А уж что откуда я узнал, этого я не помню. Памяти на саму информацию хватает, и на том спасибо.       — Почему сразу «ерунда»? — отозвался Паша. — Сейчас, вон, достаточно полезно.       Сергей неопределённо повёл плечами и ничего отвечать не стал. Вершинин вернул было своё внимание к ручке. Теперь ему куда ловчее удавалось с ней управляться. Но Паше пришло в голову другое. Он окинул помещение взглядом и за неимением лучшего нацелился на один из стоящих стульев. Вершинину не то чтобы наскучила многострадальная ручка, но с ней всё стало очень уж ясно — Паша понял, что и как ему в ней нужно «нащупать», теперь ему хотелось попробовать по аналогии сделать то же самое с чем-нибудь другим, чтобы ощутить разницу, прикинуть, чем и как отличается это взаимодействие.       Попытавшись в голове простроить примерно ту же цепочку, последовательность действий по исследованию «сердцевины» ручки, Паша постарался применить этот алгоритм к стулу. Сергей, обративший внимание на очень уж притихшего и визуально не производившего никаких манипуляций Вершинина, поинтересовался: — Что ты делаешь?       — Ща, — с энтузиазмом и лёгким азартом небрежно отозвался Паша, стараясь не терять концентрацию.       Он напрягся, усердно стараясь проникнуть в саму сущность несчастного стула. Предмет мебели сперва чуть дрогнул, затем — неохотно двинулся с коротким скрипом. Сергей обернулся на звук и вычислил объект Пашиных манипуляций. Вершинин, удостоверившись, что добрался до сердцевины и, видимо, установил нужный контакт, мощно дёрнул стул в сторону, заставил его пролететь от стены до стены, а после — вдоль всего помещения, пусть не высоко, но зато с ловким кульбитом. Паша хотел было попробовать проделать примерно то же самое, закрыв глаза, — стул он пока из вида не выпускал, — но тут вдруг ощутил теперь уже непривычно сильную слабость, комната поплыла и закружилась сильнее, стало темнеть.       Тут же последовала молниеносная реакция Сергея, который моментально оказался возле Вершинина, преданного, как минимум, ногами, если не всем опорно-двигательным аппаратом сразу, а потому начавшего безвольно падать, цепко подхватил его со стороны спины поперёк груди, пропустив свои руки под чужими.       — Тихо, тихо, тихо, — торопливо выдохнул Сергей, удержав Пашу на весу.       Мужчина сделал несколько шагов в сторону, подтащив юношу, ноги которого бессильно волочились по полу, к креслу, усадил в него, рукой мягко запрокинул его голову, заглядывая в лицо. Вершинин был в сознании, хоть и немного, скажем так, в отдалении от реальности.       — Паша, слышишь меня? — настойчиво спросил Костенко, упорно глядя на юношу.       Вершинин согласно промычал, хотя и не мог сфокусировать взгляд периодически закатывающихся глаз на Сергее. Мужчина выпрямился.       — Так. Понятно. Сиди, я за врачом.       Он шагнул было в сторону двери, но тут же Пашина цепкая, но слабая в данный момент рука схватила его за запястье.       — Не надо, — выдавил из себя Вершинин. — Всё нормально. Ща чуть-чуть оклемаюсь.       Сергей секунду помедлил, разрываясь между тем, чтобы поверить Паше в его «нормально», и тем, чтобы всё же уйти за медиком, но, в итоге, остался, повернулся к юноше всем корпусом, склонился.       — Уверен? — уточнил мужчина.       — Да, — отозвался Вершинин. — Просто чёт подкосило слегка.       — Голова кружится? — спросил Сергей, глядя на тщетные попытки Паши сфокусироваться и почти безвольные движения головой, и это звучало скорее как утверждение, нежели как вопрос.       — Да. Но ничё. Уже почти отпустило.       Костенко вдруг отошёл куда-то к столу, принялся дёргать его ящики. Затем вернулся с охапкой салфеток и протянул их Паше.       — Кровь носом.       Юноша поднял руку, пытаясь взять салфетки, но промазал, схватив пальцами воздух.       — Нет, Паш, нужен врач, — серьёзным, почти осудительным тоном начал Костенко. — У тебя с координацией что-то не то, мало ли перенапрягся, сосуд какой-нибудь в голове лопнул, и...       — Да нормально всё, — уже громче буркнул Паша, резче рванул рукой вперёд, на этот раз всё же схватив салфетки и принявшись вытирать кровь под носом.       Сергей глядел на юношу с сочувствием и наставительным укором, но Вершинин глаз на него не поднимал. Чуть погодя, лицо мужчины смягчилось, он, видимо, окончательно отказался от идеи идти за медиком и присел на корточки возле кресла, теперь смотря на Пашу снизу, стараясь заглянуть ему в лицо. Вершинин теперь уже не смог его игнорировать и посмотрел в ответ.       — Сколько пальцев показываю? — спросил Сергей, поднимая руку с выпрямленными указательным и средним пальцем.       — Два, — буркнул Паша без особых раздумий.       Костенко удовлетворённо кивнул, скорее, себе, чем юноше. С минуту просидели в тишине. Вершинин, видимо, окончательно пришёл в себя, чуть выпрямился и перестал водить глазами, не в силах сфокусироваться.       — На сегодня явно достаточно, — резюмировал Сергей. — Ты молодец. За одно-то занятие так далеко продвинулся. Извини, что загонял тебя.       — Да не, я же сам не останавливался. Бля, несправедливо, — тут же раздосадовано фыркнул Паша. — Я ж, блин, пистолет раньше разбирал, Киняевым управлял, щас-то чё? Стул сдвинуть не могу?       Он был разозлён и обижен собственным дурацким бессилием. Костенко задумчиво помолчал.       — А ты не думал, что дело в дезактивации?       — Что?       — Когда мы вернулись из Припяти, все проходили дезактивацию. Ты тоже. Чтобы всякую радиацию повсюду не растащили. Может, процедура, снижение уровня радиации ослабили эту специфическую часть тебя?       Теперь уже юноша задумчиво замолчал. Потом хмыкнул. Ему это в голову не приходило. Но звучало вполне логично и много объясняло. Хотя и стало немного обидно.       — Ну что? Лучше не стало? — уточнил Костенко после паузы.       Паша пожал плечами.       — Ты резко или поступательно ухудшение почувствовал?       Ох уж этот Сергей, до чего дотошный. Вершинину захотелось утомлённо цокнуть языком, но он сдержался.       — Честно говоря, — немного присмирел юноша, — я ещё какое-то время назад слабость ощутил, — сознался Вершинин, стараясь придать тону максимальную небрежность, чтобы замаскировать вину под безразличие.       — А почему сразу не сказал? — чуть нахмурился Сергей.       Паша пожал плечами и отвёл взгляд. Костенко вздохнул и поднялся на ноги.       — Ладно уж. Но в следующий раз так не делай. Если плохо, сразу останавливаемся, ясно? Не надо тут на грани экспериментировать. Договорились?       — Да, — отозвался юноша.       — Вот и хорошо. — Сергей несколько секунд смотрел на Пашу сверху с сочувствующим видом, а затем спросил: — Порядок? Хочешь чего-нибудь?       — Например?       — Кофе любишь?       — Да.       — Какой?       — Без разницы. Но с молоком.       Костенко ещё пару секунд подумал, а затем с сомнением произнёс: — А тебе хуже от кофе не станет?       — Вот и проверим, — слабо ухмыльнулся юноша.       — Не паясничай.       — Ну принеси уж, раз предложил. Пожалуйста.       — Ладно. Сиди тут, даже не вздумай никуда улизнуть.       — С чего ты взял, что я буду?       — Да я уже понял, что у тебя одно место больно беспокойное. — Мужчина сделал паузу. — Точно могу тебя оставить?       — Да не переживай, не буду бедокурить.       — Я про здоровье.       — А. Да. Жить буду. Не нужно надо мной так трястись.       Последнюю фразу Паша буркнул уже немного хмуро, будто бы его обижало, что с ним, по его мнению, практически сюсюкаются. Сергей на это лишь усмехнулся и, напоследок почему-то похлопав Вершинина по плечу ладонью, удалился из комнаты. Паше это касание тоже понравилось. Было в этом что-то доверительное и тёплое, доброе. Юноше казалось, что от по-настоящему доброго он за последние месяцы уже отвык.       Вершинин послушно и терпеливо остался сидеть в кресле. Только сейчас он подумал, что, видимо, оно, так сильно выделяющееся среди остальных предметов мебели, здесь стояло как раз из расчёта на случай, если Паше станет нехорошо. Вот ведь Костенко какой, всё-то он предусматривает. Юноша улыбнулся этой мысли — ему нравилось ощущать, что рядом есть кто-то рациональный, предусмотрительный, внимательный. Паша сам устал пытаться быть таким, к тому же, у него самого это получалось из рук вон плохо, а Сергей — пусть они и не были с ним близки, и их не связывало ничто, кроме рабочих отношений — навевал какое-то странное спокойствие, почти умиротворение. Если Костенко рядом, значит, ты под защитой, и можно не переживать. От мыслей обо всём этом Паша почувствовал, как внутри будто бы развязывается, расплетается тугой узел, всё это время, оказывается, сдавливавший, державший в напряжении.       Не прошло и семи-десяти минут, как Сергей вернулся, притащив с собой небольшой стаканчик кофе из кофейни и булочку с маком, сопроводив это оправданием: «Не знаю, ешь ли ты такое...». Паша с благодарностью принялся скромно трапезничать.       Костенко взял стул, придвинул его ближе к юноше, уселся и заговорил: — Расскажи мне ещё.       — Что?       — Обо всех этих ваших путешествиях. Подробнее. Тебя интересно слушать. А объяснял ты это в прошлый раз в двух словах, очень уж кратко.       Паша несколько недоверчиво поглядел на Сергея, немного помолчал, но затем всё же стал рассказывать. Теперь его повествование было куда более подробным, развёрнутым. Он говорил и про свой прежний мир, и про всю заварушку с украденными деньгами, про нелёгкий и опасный путь до Чернобыля и приключения в нём. Дальше рассказывать не стал, прервался и предложил продолжить разговор в другой раз. Костенко не был против. Тем более что у него самого было ещё много рабочих дел, к которым непременно нужно было вернуться в остаток дня. Поэтому Сергей сопроводил Пашу до его комнаты и отправился работать. А Вершинин, несмотря на только что выпитый кофе, завалился спать, продрыхнув часов восемнадцать к ряду — уж больно вымотало его с непривычки.       Тренировки с Костенко стали регулярными. Во многом их частота зависела, конечно, от графика и приоритетных рабочих задач мужчины, но занимались они с Пашей исправно. Юноша постепенно освоил управление предметами, и Сергей принялся давать ему задания на оттачивание точности, чёткости этого управления, например, заставить объект пролететь, минуя множество различных препятствий. Иногда устраивал Вершинину неожиданные, по крайней мере, для самого Паши, занятия — заставлял его решать какие-нибудь задачи или выполнять действия в окружении множества отвлекающих звуковых, визуальных, физических факторов. Подобные вещи давались юноше с трудом, он быстро раздражался, потому что его сенсорное восприятие очень скоро перегружалось, и психовал. Сергей при этом оставался спокойным и хладнокровным, заставляя юношу продолжать, пока не добивался от него нужного результата. Такие задания он объяснял необходимостью тренировки концентрации внимания и развития многозадачности. Паше не очень-то нравились такие виды работы — его куда больше прельщали практические занятия, когда он мог «развлекаться» с применением своих способностей, но спорить с Сергеем было бесполезно. У мужчины всегда был чёткий план, и Костенко от него не отклонялся.       Постепенно стали переходить и к другим навыкам. Паша пытался создавать фантомов. Сперва он вообще не понимал, что нужно сделать, чтобы заставить из ниоткуда появиться образ. Не понимал, как «снять копию» объекта. В качестве, собственно, объекта, разумеется, выступал Сергей.       — Паш, не пытайся охватить сразу всё, — рекомендовал мужчина. — Если Зона создавала фантомов с характером, со скопированными воспоминаниями, это не значит, что тебе моментально нужно научиться так делать. — Он помолчал и будто бы нехотя добавил: — Не обижайся, но, быть может, ты вообще этого не умеешь.       — Но ведь тогда в Припяти у меня получилось создать твой фантом, — воспротивился Паша.       — Согласен, некорректно выразился. Я имел в виду, что, может, у тебя тогда и получилось создать мой фантом с голосом, повадками, но это могло удастся потому, что ты успел меня изучить, а создать копию с нуля может и не выйти.       — Может, — недовольно буркнул Паша. — Но сейчас-то речь о тебе. Я же снова тебя пытаюсь скопировать, а не кого-то ещё.       — Справедливо, — согласился Сергей. — И всё же не пытайся создать сразу целостный образ. Попробуй для начала, например, сделать визуальную «оболочку». Без речи, без характера, вообще без проявлений. Просто внешность. Думаю, это будет уже полдела.       Паше было сложно понять, как это сделать. Он силился вспомнить, как делал то же самое в Припяти, но воспроизвести это в памяти удавалось с трудом — тогда разум юноши был затуманен адреналином, бушующими эмоциями и воздействием Зоны, всё было как в тумане. Наконец, Паша решил попытаться воздействовать на пространство, сконцентрироваться на какой-то его точке и сосредоточить в ней всю энергию, направить туда все образные черты. Сперва ничего не удавалось, и Вершинин всё больше разочаровывался в себе, но со временем, далеко не с первой тренировки «по фантомам», появился какой-то прогресс — на доли секунды в пространстве мелькали очертания образа Сергея, будто неуловимый призрак. Костенко глядел на это и внутренне содрогался, уж больно не по себе ему было от такой картины, однако свои переживания никак не высказывал, лишь хвалил Пашу за усердный труд.       На работе тем временем стали ходить слухи. Конечно, наличие Вершинина в особом секрете-то от своих и не держали, но всё же основные обсуждения его дальнейшей судьбы и потенциального применения способностей юноши проходили в относительно закрытом кругу. И Сергею не очень-то нравилось, что информация куда-то просачивается — пусть и к своим же, но ведь так она может попасть и дальше, а это будет уже не к добру.       Пик недовольства Костенко пришёлся на тот момент, когда мужчина, стоя на углу одного из коридоров перед кофейным аппаратом, дожидаясь приготовления напитка, услышал обрывок разговора.       — ...генерал-то, может, совсем из ума выжил, — прозвучало тихо, чуть воровато, вполголоса, — всё чучело своё радиоактивное дрессирует. Будто от него какая-то польза есть.       За словами последовал смешок. Костенко был не из тех людей, кто станет терпеть нелицеприятные слова в свой адрес или в адрес своей работы, поэтому он с хмурым видом выглянул из-за угла. В коридоре стояли двое: один сотрудник смотрел на собеседника скептичным взглядом, словно ему не нравился разговор, бывший уже в тягость, а второй — Сергей понял, что это говорил он, ещё по голосу узнал — хитро улыбался после ещё не сошедшего смешка. Он хотел было сказать что-то ещё, но первый, заметив краем глаза движение, перевёл взгляд и увидел Костенко. Его собеседник тоже обернулся и, разумеется, не подавая виду, дружелюбным тоном выпалил: — Здравия желаем, товарищ генерал.       По его виду было понятно — он рассчитывал на то, что Сергей ничего не слышал. Слышал. Ещё как.       — Ко мне в кабинет, — сухо скомандовал Костенко, наблюдая как улыбка подчинённого сменяется на виноватую, а затем и вовсе сползает с лица.       Сергей не особо-то любил вызывать кого-нибудь к себе на ковёр, но что ж поделать, должность такая, позволять работникам распуститься никак нельзя.       Правда, разговоры в управлении явно не прекратились, — хотя Сергей на то и не рассчитывал, — только дополнились. На следующий день уже Паша, оказавшись в кабинете у мужчины, где с недавних пор часто стал проводить свободное время, спросил: — А это правда, что ты тут кого-то отчитывал за то, что про наши тренировки болтал?       — Можно и так сказать.       — Прям серьёзно? И что с сотрудником будет?       — Переведут куда-нибудь. Больно хорошо, ишь, устроился на таком-то тёпленьком местечке в Москве. Ничего, посмотрим, как ему понравился в куда более отдалённых отделениях.       Вершинин удивлённо раскрыл глаза.       — Реально? Только из-за того, что там про меня что-то ляпнули?       Сергей строго на него поглядел.       — Не в тебе, Паш, дело. А в том, что мне в подчинении не нужны сотрудники, у которых язык без костей. Я должен понимать, что могу полагаться на своих работников.       Вершинин, не выдержав суровый взор мужчины, отвёл взгляд и коротко понятливо кивнул. А Костенко, смотря на него, чуть смягчился и подумал, что, быть может, всё-таки чуть-чуть, самую капельку дело и в Паше тоже. Сергею было, в общем-то, всё равно, если кто-то что-то дурное говорил про него самого, про характер, про нрав — хотя в таких случаях Костенко мог напасть в ответ чисто из принципа, — но если дело касалось чего-то или кого-то дорогого мужчине, то тут он уже молчать не мог. Костенко не был уверен, что Вершинин ему прямо-таки дорог, но всё же Сергей явно его ценил и ставил своей целью беречь пацана.       А Паше, откровенно говоря, тоже немного нравилось думать, что Костенко так взвился именно из-за того, что неприятные слова касались именно его, Вершинина. Хотя логически юноша понимал, что Сергею куда важнее действительно та причина, которую он озвучил — и впрямь ведь нехорошо, если в ФСБ будут служить люди, которые болтают на каждом углу, да ещё и ставят под сомнение целесообразность операций или подготовок, которые проводит начальство. И всё-таки самую капельку можно было позволить себе думать, что это всё личное.       К Паше всё так же периодически заглядывали друзья. Сразу нескольких не пускали, можно было только по одному. Несколько раз приходил Лёха, пару визитов нанесла Настя, примерно столько же — Аня. Антонова явно была сперва настроена к Паше с тем же романтическим интересом, который искрился между ними раньше. Но Вершинин, у которого было много свободного времени подумать обо всём, успел несколько охладеть в этом плане. Паша подумал, что у них с Аней всё как-то несерьёзно вышло, слишком быстро, спонтанно, по-подростковому. Нет, конечно, Вершинин был ещё очень молод, он понимал, что в таком возрасте ещё можно толком не думать о серьёзных отношениях, а вступать в какие-нибудь более расхлябанные, бездумные, может, даже в каких-то моментах безбашенные и так далее. С Аней, конечно, было не так, но за время своей рефлексии обо всех путешествиях, о взаимоотношениях с Антоновой, Паша пришёл к выводу, что, быть может, погорячился, поспешил: там и гормоны взыграли, и неожиданная близость, вызванная совместным прохождением через ужасные события — такие вещи обычно укрепляют любые связи. Юноша подумал, что всё это просто подтолкнуло и его, и Аню друг к другу, как толкает жуткий холод людей, потерявшихся в горах, сбиваться в кучку, чтобы не замёрзнуть и хоть немного отогреться чужим теплом. Антонова стала одним из тех значимых людей, за которых Паша пытался уцепиться, но теперь, когда весь мир был перед ним открыт, юноша подумал, что пора перестать так яростно стараться ухватиться за ребят, надо самостоятельно становиться на ноги и крепнуть.       Кроме того, он прикинул, что, может, не стоит заводить какие-то особо доверительные отношения сейчас, когда ему светит перспектива заниматься опасной работой. Да, пожалуй, это было наиболее ясной и чётко оформленной причиной — мол, риск, все дела, не хочется заставлять близкого человека всё время нервничать и переживать. Но Паша сперва подумал обо всём этом, а только через какое-то время понял, что это было просто наиболее удобной отговоркой, за которой он пытался даже от самого себя спрятать истинную причину — немного охладел и запутался. Паше нужно было время, чтобы разобраться хотя бы в себе, а уж на копания в своих отношениях с другими людьми у него не было ни времени, ни сил.       Поэтому при первой встрече с Аней, юноша не мог не поднять эту тему. В довершение своих доводов Вершинин заявил, что боится на данный момент быть неготовым к любым отношениям, потому что душевный груз тянет его вниз, и тащить за собой ещё кого-то Паше не особо хочется, но потом, в перспективе, когда юноша в себе в достаточной степени разберётся, может, он будет готов к отношениям.       Они всё обсудили, и девушка приняла Пашину позицию, хоть и, видимо, сперва не до конца его поняла, а ещё, если уж не обиделась, то, по крайней мере, немного огорчилась. Впрочем, Антонову можно было понять: её с Вершининым, которого она знала, тем, из другого мира, связывало что-то большее, чем Пашу с ней или даже с Аней из его мира, во-вторых, у девушки и в её-то мире было мало близких людей. Но сердцу не прикажешь. Разошлись они на невесёлой ноте, но спустя время Антонова всё же вновь пришла, обозначила, что не злится, не обижается и согласна остаться друзьями. У Вершинина отлегло от сердца. Аня сказала, что сначала и впрямь не очень-то поняла Пашу, однако со временем это понимание пришло к ней, когда вся информация в голове разложилась по полочкам. В ту встречу они пообщались уже совсем по-другому, гораздо веселее, легче, спокойнее, совсем как настоящие друзья.       Во время, свободное от тренировок, Паше не всегда удавалось найти себе занятие. Вернее, всякий досуг-то у него был, можно было почитать, что Вершинину, правда, не особо нравилось, можно было что-нибудь посмотреть — Сергей всё же выцыганил для Паши небольшой телевизор с видеоплеером. Юноше даже смешно было от этого плеера, как будто они лет на десять назад шагнули, но Костенко объяснил, что по-другому никак, Вершинину пока всё ещё было запрещено иметь доступ в интернет или владеть телефоном, пока Паша не доказал свою надёжность. Все, конечно, понимали, что при особом желании юноша мог бы пойти на какую-нибудь хитрость, но всё же эти условия соблюдались хотя бы и как формальность. Поэтому просмотр юноши ограничивался тем, что показывали по телевизору, и дисками, которые таскал ему Костенко. Ещё одним видом досуга у Паши было развлечение себя же своими способностями, небольшая тренировка, проверка, что он ещё может сделать, но со временем, когда занятия с Костенко становились всё дольше, потому что юноша креп и мог проводить за тренировками уже куда больше времени, Вершинину не хотелось заниматься у себя, хотелось немного отдохнуть от подобного.       И, поскольку дел было немного, Паша стал наведываться к Сергею — ему было позволительно бродить по общим, центральным частям управления и заходить к Костенко в кабинет.       — Чем занимаешься? — поинтересовался Паша, заглядывая внутрь, предварительно постучав и получив разрешение войти.       — А, это ты, — не поднимая головы от разложенных на столе бумаг, заговорил Костенко. — Знал бы сразу, не впустил бы, — съязвил он.       Вершинин в ответ состроил недовольную мордочку, но проскользнул внутрь помещения. Он знал, что это Сергей так шутит, потому что когда он реально занят и ему не до всяких там отвлекающих факторов со сверхспособностями, мужчина выпроваживал сразу, твёрдо, серьёзно, тоном, не терпящим возражений.       Юноша приблизился, лихо уселся на край стола. Костенко поднял голову и с тенью улыбки поглядел на Пашу снизу.       — Сколько раз сказано: не сиди на столе. Я скоро на этот угол буду тебе кнопки канцелярские подкладывать.       Вершинин в ответ только ехидно улыбнулся, но слезать не стал. Вместо этого склонился над бумагами Сергея.       — Чё у тебя тут интересненького?       — Так, не борзей, — чуть построже выпалил Костенко, — нечего нос в мои бумаги совать.       Паша отклонился и поднял руки в капитулирующем жесте, усмехаясь. Сергей снова внимательно, мягко на него поглядел.       — Чего пришёл-то, бес? Скучно?       Вершинин пожал плечами так, что этот жест выглядел как выражение согласия. Костенко ещё несколько секунд смотрел на юношу, будто над чем-то думал, а затем глянул на часы и поднялся из-за стола.       — Ладно, пока обед, пойдём тебя развлечём немного. Мне тут дали разрешение на кое-что.       Паша заинтересованно впился в мужчину любопытным взглядом и соскочил со стола.       — На что? — нетерпеливо поинтересовался он.       Сергей взял ключи от кабинета, подошёл к выходу, снял со стоящей возле него вешалки свою куртку, а затем открыл дверь, выпуская Вершинина в коридор, затем запер кабинет и вместе с юношей направился к лифтам. Спустившись на первый этаж, стали плутать по коридорам. Паша сперва думал, что они идут куда-то в тренировочный зал или типа того, но маршрут был совсем другой.       — Так на что тебе дали разрешение? — выпалил юноша через какое-то время молчания.       — Паш, введём тебе занятия по развитию терпения, — отозвался Костенко.       Вершинин хотел было ещё что-то сказать, но Сергей на очередной коридорной развилке свернул к выходу из здания. Паша изумился, даже на секунду остановился на месте, а затем буквально силой заставил себя двинуться за мужчиной. Костенко протянул ему свою куртку.       — Надевай.       — В смысле?       — Паш, ты же знаешь, я не люблю повторять.       Юноша послушно взял чужую куртку и накинул на свои плечи, даже не просовывая руки в рукава и уж тем более не застёгиваясь. Сергей, пройдя через турникет, выпустил и Пашу, а затем открыл перед ним дверь на улицу.       — Вперёд.       — Серьёзно? — с удивлённым видом остановился Вершинин.       Он на секунду даже подумал, что Костенко его выгоняет — взаправду или несерьёзно в поучительных целях.       — Правда, можно? — уточнил Паша, когда мужчина вместо ответа кивнул головой на улицу.       — Да.       Вершинину со времени его прибытия из Припяти ещё ни разу не позволяли выйти наружу. Он, в общем-то, не противился. Хоть юноша и был нетерпеливым, а ещё весьма непокорным и не любил, когда ограничивали его свободу, всё же сидел в здании смирно и подчинялся всему, что ему говорили.       Паша ещё раз немного недоверчиво глянул на Костенко, а затем шагнул за порог. Этот выход был не главным и вёл на внутреннюю территорию. Это был широкий двор, который со всех сторон обступали связанные между собой корпуса ФСБ. Паша толком даже этот двор не видел: окна его скромного жилища выходили на сам город, а эту территорию юноша едва ли получал возможность бегло оглядеть из окон коридоров, по которым обычно не шатался, куда попало, а послушно следовал за Костенко, и там уж было не до остановок.       Во дворе лежал снег. Прошло уже несколько месяцев с момента возвращения из Припяти, наступила зима. Из своего окна Паша без особого удовольствия смотрел, как с каждым днём город всё больше украшали новогодними декорациями, вешали баннеры с сезонной рекламой, протягивали гирлянды. Юноша чуть увереннее зашагал вперёд, слушая, как хрупко под подошвами захрустел снег. Вершинин глубоко-глубоко втянул носом холодный воздух. Конечно, в мегаполисе он был не особо-то чистый, но всё-таки свежий, таким через окно было трудно надышаться. Паша поднял голову и прикрыл глаза, размеренно наполняя грудь воздухом, насколько хватало объёма лёгких, медленно выдыхал и чувствовал, как кожу рук, лица, шеи покалывал вовсе не ласковый декабрь. На Вершинина накатил лёгкий приступ какой-то совершенно детской радости. Он вдруг почувствовал себя очень-очень живым, каким уже давно не чувствовал. Юноша обернулся. Сергей, уже отпустивший дверь, шёл рядом. На улице было не очень морозно, но всё-таки, как говорится, не май месяц. Паша поплотнее натянул было на себя куртку, но тут же глянул на Костенко почти виновато.       — А ты?       — Что «я»?       — Не замёрзнешь?       — Да ничего, — отмахнулся Сергей. — Не так уж и холодно. Я устойчивый.       Вершинин глянул на мужчину таким взглядом, будто хотел сказать: «Ты неисправим», и его губы при этом тронула мягкая улыбка.       Паша и Костенко двинулись по двору прогулочным шагом.       — Почему вдруг отпустили гулять?       — Давно про это разговаривали. Тут мне наконец сказали, что можно тебя на улицу вывести. Мол, скажем так, «хорошо себя вёл», — усмехнулся Сергей.       Паша хмыкнул. Ему не особо-то нравилось, что к нему относились, как к диковинной зверюшке, по крайней мере, у него самого складывалось такое впечатление. Ну, относились все, кроме, разве что Костенко. Он всегда был с Вершининым на равных, не считая, пожалуй, служебной иерархии, в остальном — всегда как с человеком. Но, несмотря на всё это отношение со стороны, Паша не противился. Во-первых, он мог понять это чисто по-человечески: вряд ли у этих матёрых ФСБшников каждый день образовывался какой-то сверхъестественный чудак, с которым неизвестно было, как обращаться, который мог представлять угрозу. Наверняка его побаивались, и это было нормально. Меры предосторожности никогда не помешают. Во-вторых, Паша прекрасно понимал, что тут свои правила, свои регламенты, все должно быть строго, чётко, без малейших рисков. Вершинин не планировал сбегать, не планировал нарушать условия уговора, не планировал пакостить или предавать всех и всё в последний момент — нет, он понимал, что в этом мире у него почти ничего нет, и начинать жизнь с абсолютного нуля будет практически невозможно, тем более что ему вряд ли дадут такую свободу, как пояснял Костенко — либо работа, либо вечный плен. И даже если бы Паша выбрал плен, а потом сумел бы сбежать, то жить в бегах, озираться, прятаться, бояться на каждом шагу было больше не для него. Вершинин ужасно устал от всех этих перипетий, тревог, неопределённостей. Он хотел просто пожить, желательно с благой целью. И, раз уж ему дали такой шанс, юноша планировал им воспользоваться. И в рамках этого враждовать, ссориться, конфликтовать с, мать её, федеральной службой безопасности, было бы невероятно глупо, да, в общем-то, ему этого и не хотелось. Поэтому Паша выбрал здравую стратегию быть послушным и ждать. А теперь за его ожидание начинало воздаваться.       — Вообще тебе тут на днях должны зимнюю одежду привезти, — продолжал Костенко, — я планировал тебя выпустить, когда будешь, так сказать, экипирован, но раз уж ты там так скучаешь, — он не стал договаривать и лишь усмехнулся.       — Спасибо, — выдохнул Паша. — Вообще за всё спасибо.       От куртки и дисков для видеоплеера до тренировок, спасения друзей в Припяти и того, что этот Сергей не такой, каким была его версия из родного Паше мира. Вершинин был искренне благодарен мужчине за всё, что тот делал и продолжал делать.       Костенко на эти слова лишь скромно улыбнулся, отвёл глаза и небрежно отмахнулся, так, будто это ему ничего не стоит. Стоит. Ещё как. Уж Пашка-то понимает, что за каждым непростым решением стоят борьба со своими же убеждениями, страхами, интересами, разговоры и, возможно, прения с начальством, подготовка, невероятный труд. И юноша действительно всё это ценил.       Они продолжили гулять по двору.       — Первое время тебе надо тут быть под присмотром, — сказал Сергей таким тоном, будто хотел выразить: «Ну, ты сам всё понимаешь», — либо со мной, либо с дежурным, который у твоей двери. Всех сменщиков и здешних охранников на первом этаже проинформируют про новое разрешение относительно тебя. Потом можно будет одному выходить, но только в течение рабочего дня, вечером и ночью уже нельзя.       Паша понятливо кивнул. Они немного помолчали. Потом заговорили на отвлечённые темы. Разговор свернул в русло пространственно-временных приключений, и Вершинин, прежде успевший рассказать Сергею ещё и про события в Припяти, перемещения, произошедшее в прошлом, спасение станции, продолжил повествование о том, как оказался в мире нераспавшегося СССР, и поездке в Америку.       — Не смотри на меня так, — недовольно фыркнул юноша, встретив явно не особо-то позитивный взгляд Костенко после слов о том, что Вершинин забрал с собой всех друзей.       — Паш, ты, правда, их всех с собой потащил? — уточнил Сергей, вопросительно поднимая бровь.       — Не надо меня осуждать, — нахмурился Вершинин, мрачно скрещивая руки на груди. — Я уже сто тысяч раз в этом раскаялся. Да, проебался, не надо мне об этом напоминать. Я был напуган, ясно? У меня никаких зацепочек больше в том мире не было, мне от общего ужаса мозги свернуло, я думал, мир ни на что не влияет, думал, это всё ещё мои ребята, что к ним, ну, не знаю, вернутся воспоминания, что ли. Это потом осознал, что это не так. Ну, может, осознание-то и было, просто принять отказывался.       Паша умолк, отвернув лицо с огорчённым видом. Сергей утешительно похлопал его по плечу.       — Я не осуждаю. Я понимаю, что тебе было страшно. Хорошо, что ты сам уже всё проанализировал и понял. Саморефлексия и осознание ответственности за свои действия дорогого стоят.       Паша глянул на него, несколько секунд вперял хмурый взор, а затем вдруг смягчился, чуть расслабился, снова глядя на Сергея с тенью вины, смешанной с благодарностью за понимание и некоторой тоской.       — Пойдём обратно, — выпалил Вершинин. — Я устал.       — Как пожелаешь, — согласился мужчина, и они вдвоём направились обратно в здание.

***

      Тренировки продолжались. Теперь у Паши уже лучше получалось управляться с объектами, создавать фантомов — призрачный Сергей теперь внешне функционировал почти как настоящий, хотя иногда всё же подёргивался, пропадал, но зато юноше уже удалось наделить его голосом и движениями. Сам Костенко, видимо, действительно составил какой-то максимально поступательный план по развитию способностей юноши и упорно ему следовал. Добавились новые занятия: Сергей просил Вершинина контролировать два или несколько объектов сразу. Пока выходило плохо, и внимание Паши то и дело перетягивалось на один из объектов, и контроль над вторым терялся. Юноша был очень старательным. Периодически перетруждался, нередко у него шла кровь носом, хотя со временем это стало происходить всё реже, за всё время обучения ещё пару раз едва не хлопнулся в обморок, как во время самой первой тренировки.       Работа была упорная. Но Сергей всегда строго контролировал Пашин отдых — не уматывал на тренировках до умопомрачения и чисто по-человечески просил, если уж юношу так тянет пробовать себя и в свободное время, то, по крайней мере, не злоупотреблять. Мужчине вовсе не хотелось, чтобы Паша сначала упахивался на тренировках, а потом изматывал себя ещё наедине с собой, к тому же, Костенко явно волновался, что в таком случае не сможет помочь Вершинину, случись с ним чего, правда, внешне явно старался это не показывать. Но Паша, откровенно говоря, всё-таки это видел.       Поскольку Вершинину сперва разрешили прогулки, и он продолжал вести себя прилежно, вскоре ему стало позволено покидать территорию, правда, пока всё ещё под присмотром. Юноша, в общем-то, никуда особо и не рвался, на данный момент его устраивала и такая жизнь, но всё-таки возможность прогуливаться чуть дальше была очень кстати, потому что Паша с Сергеем стал в обед ходить в ближайшее кафе, пить кофе. Это стало почти ежедневным ритуалом. График рабочего дня у Костенко был несколько плавающий, потому что то на повестке были совещания, то необходимо было ехать на какой-нибудь вызов, так что мужчина постоянно обедал в разное время, но Пашка, у которого вообще подобного графика толком не было, не жаловался, а лишь терпеливо ждал, когда настанет пора вместе идти пить кофе. Разумеется, с десертом. Весь перерыв о чём-нибудь общались — всегда находилось, о чём поговорить. В этом состоит однозначный плюс всех взаимоотношений с людьми, с которыми знакомишься уже во взрослом возрасте: вы друг о друге толком ещё ничего не знаете, а за плечами у каждого годы жизни, опыта, всегда найдётся, что рассказать.       — Серьёзно живёшь один? — несколько удивлённо выпалил Паша в ответ на реплику Сергея в процессе одного такого разговора.       Костенко окинул юношу чуть насмешливым взглядом.       — Паш, я думал, это и так понятно, как минимум, по моему графику работы от зари до зари.       Вершинин задумчиво повертел в руках стаканчик с кофе. Почему-то у Паши в голове сложилось впечатление, что этот Сергей принципиально другой и, раз уж у него весьма хорошо сложилась жизнь, то и на любовном фронте всё неплохо.       — Ну, не знаю. Ты просто такой... Хороший, что ли. Это обычно людей притягивает — такая какая-то врождённая хорошесть, порядочность.       Костенко в ответ расхохотался.       — Ну да, как же, «врождённая».       — А что? Скажи ещё, что на тебя в школе девчонки не вешались, за тобой не бегали. Они же как раз обычно выбирают либо крутых плохих парней, либо тех, кто белый и пушистый.       Сергей улыбнулся, сложил руки на столе и даже чуть склонился вперёд.       — Паш, в школе девчонки, скорее, от меня бегали. Я был жуткий забияка. Прятал портфели, стрелял из рогаток, плевался бумажками и всё такое. Какая уж там «врождённая хорошесть».       — Нет, — рассмеялся Паша, — не верю. Ты и хулиганил?       Сергей загадочно улыбнулся и неопределённо пожал плечами. Вершинин очень красочно представил себе совсем-совсем юного Костенко, рыжего, лохматого, усыпанного веснушками, с блестящими глазами, выбившейся из-за пояса рубашкой, небрежно развязанным пионерский галстуком — и в пионеры-то еле-еле приняли, могли ведь за пакости-то и не взять, — с рогаткой наперевес и драным портфелем, пострадавшим от ударов одноклассников по головам. Задорный, хулиганистый. Эта картина отчего-то так умилила Пашу, заставила на сердце потеплеть, поскольку почему-то совершенно очаровательно было осознавать, что вот этот грозный генерал, сидящий перед Вершининым, тоже когда-то был беззаботным мальчишкой. И наверняка где-то в глубине души мужчины всё ещё живёт частичка того смешливого, неугомонного мальчугана.       Поэтому Паша любил ходить в кафе. Вне рабочей обстановки Сергей становился чуть более по-человечески открытым, немного откровенным, юноше нравилось его слушать и узнавать. Как будто приоткрывалась завеса в какой-то потаённый мир. И этот мир Паше отчего-то очень нравился.       А ещё Вершинин такими совместными походами «контролировал», что Костенко отдыхает. Сергей был жутким трудоголиком и зачастую не желал отрываться от дел, пока не валился с ног от усталости — образно, разумеется, а то по-настоящему повалить Костенко было не так уж и просто даже ему самому, — либо пока его насильно не отрывали. Поэтому чаще всего Паше приходилось заявляться к мужчине в кабинет и настойчиво стоять над душой, чтобы Сергей отложил, наконец, всю свою работу хотя бы на полчаса и немного перевёл дух. Справедливости ради, если дело было действительно срочное, важное и неотложное, Паша на время отставал от Костенко, не мешая ему разбираться.       Примерно то же самое Вершинин проделывал по вечерам, когда время уже начинало близиться к ночи, а Костенко всё так же упорно околачивался у себя в кабинете. Паша проскальзывал в помещение порой даже без стука, нахально усаживался на чужой стол под привычное, почти автоматическое: «Ну сколько раз говорить, не сиди на столе», и принимался болтать, заодно выпроваживая Костенко домой. Сергей обычно не сразу, но всё же сдавался. Не потому, что Паша был настолько надоедливым, что его невозможно было выносить, а потому, что мужчина видел чужие старания в попытках позаботиться и понимал, что юноша всё-таки прав по поводу того, что нужно знать меру в работе.       Вершинин в такие вечера нередко пошучивал, что, если бы не он, Сергей бы на работе ночевал. А Костенко один раз в контексте небрежно отшутился, мол, такими темпами он, наоборот, ради Паши тут ночевать будет. Отчего-то эти слова врезались в память юноши. Он допустил мысль, что это был подкол в тему того, как много они с юношей в последнее время тренируются. Но всё-таки в один момент поймал себя на том, что ему нравится думать, будто Сергей имел в виду просто его, Пашу. И всё. Что ему хотелось бы оставаться на работе даже дольше обычно действительно просто ради Паши — без шуток. Было в этом что-то удивительно греющее душу, но юноша никак не мог понять, почему.       Близился Новый год. Декораций за окном становилось всё больше, в кафе появились всякие фильдеперсовые специальные напитки, на улицах продавали ёлки. Паша стал подумывать, что ему очень хотелось бы что-нибудь подарить Сергею. Причём не просто что-то символическое, а действительно стоящее. Подарки для друзей юноша уже запланировал — денег ему не выдавали, но компенсировали расходы на еду, прочие нужды, а также небольшой процент полагался для личных целей. На эти деньги Вершинин как раз и закупился. Для всех, кроме Сергея. Над подарком для него думал долго, но, в итоге, откопал в памяти один из неформальных разговоров с мужчиной, когда речь зашла про интересы. Пашу впечатлило, что Костенко немного увлекался психологией. Не то чтобы это было шибко удивительно, ему всё-таки, можно сказать, по статусу положено хорошо в людях разбираться, однако для Вершинина это знание всё равно почему-то стало небольшим впечатлением. Вероятно потому, что такой факт встроился очередной деталькой пазла в обширную картину образа Сергея. Паше нравилось вот так по крупицам открывать, составлять для себя его «портрет», узнавать его личность по маленьким, казалось бы, незначительным фрагментикам. Было в этом что-то почти интимное.       Костенко тогда говорил что-то про интерес к экзистенциальной психологии, к которой, признался, не знал, как подступиться. Юноша с помощью заглянувшего в гости Лёхи прошерстил кучу сайтов, чтобы хоть немного вникнуть в суть дела, но сам толком мало что понял. Зато обнаружил какое-то подарочное издание на несколько томов, состоящее из фундаментальных для направления трудов, и радостный заказал, надеясь, что с момента того их с Костенко разговора мужчина не успел погрузиться в изучение данной области, а если и погрузился, то ещё не так уж глубоко, чтобы подарок был для него хоть сколько-нибудь ценен с практической точки зрения.       Непосредственно Горелову же и пришлось в другой раз тащить Паше этот фундаментально тяжёлый набор фундаментальных трудов для не менее фундаментального Костенко. Лёха, конечно, поворчал, но притащил.       Однако ближе к самому празднику Пашу постигло разочарование. Он понял, что Новый год встречать придётся, видимо, в полнейшем одиночестве, не считая телека с говорящей головой президента. Выпустить юношу — и без того шибко далеко не выпускали, а уж позволить где-то безнадзорно и праздно шататься всю ночь, вероятно, ещё и в пьяном угаре однозначно не могли. Равно как и позволить на всю ночь нагрянуть кому-нибудь из «чужаков» — друзья, которые никак не были причастны к службе в ФСБ, тоже были нежелательным досугом на целую праздничную ночь. Паша подумывал развлечь себя разговором по стационарному телефону всё с теми же друзьями, и, например, Лёха вполне поддержал эту идею, но сам Вершинин очень скоро от неё отказался: уж больно много корпоративных денег уйдёт, да и глупо будет — все там веселятся, а болтают, в разговорах легко забудут про Пашу на том конце провода. Да, к тому же, если и звонить, то с телефона в кабинете Костенко, а он вряд ли разрешит трепаться всю ночь.       Поэтому Вершинин ходил несколько приунывший тридцать первого числа. Тренировки с Сергеем не было — у того и без юноши был ворох срочных дел, так что Паша сидел у себя в «комнате», особо не намереваясь выходить — не было никакого настроения глядеть на лица других работников, предвкушавших весёлый праздник в кругу семьи и друзей. Впрочем, Паша, немного потосковав, решил, что всё не так уж плохо — чуть-чуть грустно и капельку обидно, конечно, но всё-таки сносно, к тому же, Вершинин самодостаточный человек, что ж он, праздник сам с собой не проведёт?       Однако уже в десятом часу вечера в дверь Пашиных апартаментов раздался стук. Юноша, надо признать, несколько удивился — он-то думал, все, кроме, пожалуй, дежурных, уже давно разъехались.       — Да?       В дверном проёме появилось лицо Костенко. Он коротко улыбнулся.       — Скучаешь, чертёнок?       Паша не мог не ответить улыбкой.       — Ты что тут делаешь?       — А где мне ещё быть?       — Ну, не знаю, Новый год же. Праздновать.       Сергей пожал плечами.       — Мне всё равно не с кем. Тебе, гляжу, тоже. Не возражаешь, если составлю компанию?       — Шутишь? Я только за, — усмехнулся Паша.       Костенко вошёл внутрь. В одной руке у него была какая-то сумка, в другой — небольшая искусственная ёлка с приделанными прямо к ней украшениями. Она уже пару недель стояла в кабинете Сергея, а у Паши ёлки не было, видимо, мужчина решил придать жилищу Вершинина хоть немного праздничный вид. Ёлку Костенко отдал юноше, чтобы тот сам распорядился, куда её лучше поставить. А сам принялся расчехлять сумку.       — Ты салаты ешь? — спросил Сергей, выкладывая что-то на стол.       — Я всё ем, — отозвался Паша, который не нашёл для ёлки места лучше, чем подоконник. Юноша ответил вообще без задней мысли, но тут же обернулся и спросил почти удивлённо: — Ты притащил салат?       — Ну, как будто бы Новый год — самая пора для них. Из меня, конечно, так себе кулинар, но, надеюсь, ты не привередливый, это хоть праздничной атмосферы придаст.       Сергей говорил так, будто оправдывался. Паша вновь ощутил, как сердце ёкнуло, — очень уж по-особенному очаровательно было видеть такие совершенно человеческие эмоции у этого, казалось бы, стального генерала. В подобные моменты он был абсолютно настоящим, и Вершинину отчего-то невероятно нравилась эта искренность.       Вслед за парой контейнеров с салатами на стол отправились конфеты, пакет мандаринов и даже бутылка шампанского с парой бокалов в коробке.       — Специально бокалы купил, что ли?       — Нет, отрыл дома. Побоялся, что в сумке разобьются.       — Это ты всё с утра притащил?       — Не, на пару часов сейчас домой ездил.       Паша принялся оглядывать бутылку.       — Реальное шампанское? Не детское? — рассмеялся Паша.       — Ну, ты, кажется, мальчик взрослый, — усмехнулся мужчина.       Вершинин только сейчас вдруг задумался, что вообще-то пару недель назад у него был день рождения. Надо же, во всей этой рабочей суматохе даже сам не вспомнил, и друзья как-то не напомнили, хотя им, объективно, тоже дел хватает, да и, может, в их мире у их Паши и праздник-то другого числа был.       — Да уж, — хмыкнул юноша. А после зачем-то добавил: — У меня и день рождения недавно был.       — Это когда?       — Пару недель назад.       Сергей посмотрел юноше в упор прямо в лицо.       — Почему не сказал?       Паша пожал плечами с поразительной растерянностью на лице.       — Я и сам забыл. Столько всего навалилось.       — Понимаю, — выдохнул Сергей. И уже позитивнее добавил: — Ну, что ж, тогда первый бокал пьём за твоё прошедшее торжество.       — Куда это записать-то? — по-добродушному насмешливо фыркнул Паша. — Сам Сергей Костенко предлагает мне пить алкоголь ещё и на работе, в святая святых! Уму непостижимо.       Мужчина глянул на хитро ухмыляющегося юношу и наигранно закатил глаза.       — Это только в честь праздника. В качестве исключения. Особо не обольщайся, чертёнок.       Он ловко и без происшествий открыл бутылку шампанского, разливая пенящийся напиток по бокалам.       — А почему всё-таки «бес», «чертёнок»? — полюбопытствовал Паша, забирая протянутый ему бокал.       — Ну ты, вон, какой сверхъестественный, — отозвался мужчина. — Да и потом, уж больно у тебя моська хитрая, тебе только рожки приделать — вылитый чёртик будешь.       Сергей поднёс свой бокал к чужому, коснувшись его с лёгким звоном.       — Ну, за тебя, чертёнок. Расти побольше, греши поменьше.       Паша рассмеялся и опрокинул в себя сразу весь бокал. Костенко отпил чуть меньше. Затем юноша убрал с дивана разложенные на нём спальные принадлежности, Сергей придвинул стол, и оба уселись на мягкой поверхности, принимаясь уплетать не очень-то роскошные яства. Болтали. Костенко вспоминал забавные случаи, как в юности не без приключений справляли Новый год, а Пашка слушал взахлёб, стараясь по возможности всецело отдаться Сергеевым рассказам и не подпускать всё же ворочающуюся где-то в душе отдалённую тоску по тем временам, когда Вершинин в своём мире тоже весело отмечал этот праздник с кучей друзей и с семьёй. Костенко, видимо, уловил этот флёр Пашиного настроения — он-то не дурак, всё быстро схватывает, прошибает, будто насквозь видит. Ну да ему и по статусу положено людей читать, как открытую книгу. Мужчина всячески старался увлечь юношу: то рассказами, то расспросами, то чем-нибудь по телевизору, даже разок просил Пашу «пофокусничать» — повытворять что-нибудь с его-то способностями, а заодно, мол, и потренироваться. Сергей прекрасно понимал, что, может, Вершинину тут и довольно неплохо живётся, но всё же где-то внутри себя Паша наверняка испытывает тоску и одиночество, а ещё усталость и, возможно, страх перед своими способностями. Костенко хотелось хоть на один вечер по максимуму отвлечь юношу от всех подобных мыслей и попытаться погрузить в его в настоящий беззаботный праздник. Сам Вершинин далеко не сразу понял, что Сергей пытается его отвлечь от всего дурного, что лезет в голову, но, когда догадался, осознал, ничего не сказал вслух, но в душе был ужасно благодарен.       Шампанское почти допили — последние глотки опрокинули в себя под бой курантов и тут же радостно поздравили друг друга с теперь уже наступившим Новым годом. Паша чувствовал, что немного, но ощутимо пьян — подумать только, раньше ему нужно было выпить побольше, да покрепче, чтобы напиться, а теперь, видимо, организм немного отвык от действия алкоголя, да и, к тому же, немного перестроился, видоизменился. Но Вершинин старался не показывать, что слегка поплыл, и усердно держал себя в руках.       После встречи Нового года стали дарить подарки. Паша выволок Сергею весь несколькотомный сборник, и мужчина весьма благосклонно и благодарно его оценил, ему явно понравилась и тематика, и Пашина старательность.       — Так, ну, у меня, конечно, не такие весомые дары, — проговорил Костенко и, на минутку поднявшись из-за стола, отошёл к своей сумке.       Вернувшись, протянул юноше сперва небольшую баночку. Паша при приглушённом освещении комнаты вчитался в надпись, на которой значилось: «Солёная карамель».       — По мне, конечно, звучит как какое-то гастрономическое извращение, — заявил Сергей, — но, говорят, вкусно. Подумал, тебе такое может понравиться.       Паша кивнул.       — Да, вполне. Я такое пробовал.       — Ну и хорошо, — отозвался мужчина, а затем протянул ещё что-то.       Вершинин взял протянутое в руки. Им оказалась небольшая коробочка. Юноша снял крышку и увидел телефон, мобильный, правда, кнопочный.       — Разрешили только такой, — вздохнул Сергей, усаживаясь обратно за стол. — Долго спорил, но нормальный, современный купить тебе пока не дали. Ну, хоть не дисковый, уже что-то. Я подумал, такой на время тоже сгодится, хоть с друзьями почаще разговаривать сможешь.       Паша расплылся в довольной улыбке.       — Это верно. Спасибо большое.       Сергей внимательно поглядел на поднявшего на него глаза юношу и почему-то вдруг удивительно ласковым жестом потрепал его по голове. Вершинин расслабленно зажмурился.       — Холоднючий-то какой, — усмехнулся Костенко.       Он не очень часто прикасался к Паше, но уже успел понять, что тот живёт в каком-то другом температурном режиме.       Юноша пожал плечами и усмехнулся в ответ: — Виноват.       Он сам уже привык и, пожалуй, даже адаптировался к холоду своего тела и тому, что зачастую мёрз.       — Тебя, может, у врача проверить? — уже серьёзнее спросил Костенко.       — Да ну, — фыркнул Паша. — Это теперь, видимо, моё нормальное состояние. Единственное, можно было бы провериться, чтобы узнать, почему так, но, честно говоря, мне всё равно.       Сергей задумался, а потом проговорил: — Может, слишком много энергии уходит на, скажем так, «жизнеобеспечение» того, что теперь, после Припяти, новая часть тебя. И на использование способностей тоже. Ты как бы управляешь чем-то своими мыслями, как если бы ты управлял с помощью своих физических конечностей, будто другой рукой, но невидимой, неосязаемой. В общем, на всё это энергия тратится, а на себя остаётся уже меньше, например, на обогрев организма толком не хватает. — Мужчина вдруг нахмурился. — А это может быть серьёзно. Если вдруг твоя «метафизическая» часть будет расходовать сильно больше положенного, больше допустимого, то твоя физическая может пострадать или и того хуже. Наверное, всё-таки стоит тебя обследовать. Хотя бы чтоб границы дозволенного понять.       Паша внимательно слушал. Мысли Сергея насчёт всего этого были, конечно, крайне занимательными и, пожалуй, важными, но юноше совершенно не хотелось продолжать этот разговор. Поэтому он жутко обрадовался, когда за окном загрохотали салюты.       — Пошли, посмотрим, — предложил он, тут же ускользая с дивана.       Костенко проводил его взглядом, покачал головой, явно осознавая, что Паша просто хочет улизнуть от разговора, но ничего по этому поводу не сказал — всё-таки праздник не время читать нотации. Помедлив немного, Сергей тоже поднялся с дивана, неспешно, бесшумно подошёл к окну, у которого, опершись вытянутыми руками о подоконник, стоял Паша. Мужчина заложил руки в карманы и вместе с юношей стал наблюдать за вспышками на улице. Салют был далеко, но, видимо, не просто «дворовой», а какой-то весьма глобальный, муниципальный, поэтому длился долго и был прямо-таки вычурным, ярким. Иногда с других сторон тоже поднималось по десять-пятнадцать вспышек чьих-то частных салютов.       Вершинину, в целом, было всё равно на это явление. Когда-то, будучи ребёнком, он непременно бежал к окну поглядеть, едва заслышав звуки салюта, но потом подрос и потерял интерес. А сейчас ему почему-то очень нравилось смотреть, был в этом какой-то шарм и светлая едва уловимая радость. Паша вдруг подумал, что, может, дело не в том, что ты смотришь на особо ничего собой не представляющие салюты, а в том, с кем ты смотришь на салюты.       Вершинин уже какое-то время назад окончательно понял — Сергей особенный. По крайней мере, для него, Пашки. Это ж надо было так — каков был шанс, что именно Костенко в этом мире будет заниматься делом о пропавших детях, что, соответственно, он потом полетит в Америку за кучкой заплутавших, измотанных подростков, что он не спихнёт Пашу на кого-нибудь другого или не позволит его запереть в какой-нибудь там лаборатории до конца дней. И всё это именно Костенко, от другой версии которого Паша, как угорелый, нёсся по заброшенному городу, боясь и ненавидя всем своим отчаянно стучащим сердцем, и из-за которого Вершинин вообще попал во всю эту передрягу. Не может же это быть простым совпадением, наверняка ведь есть какая-то непостижимая связь, протягивающаяся даже между мирами. Юноша вдруг задумался: интересно, если бы его собственную местную версию здесь не убили в младенчестве, встретилась бы она с этим Костенко? И если да, то как?       Вершинин ощутил, как всё его существо наполняется любопытством, а ещё каким-то тёплым, доверительным чувством, направленным к Сергею.       Тут же юноша украдкой покосился на самого мужчину и не смог сдержать ухмылку. Он задумал кое-что опробовать.       — Ты меня слышишь?       — Конечно, слышу, Паш, что за вопросы? — отозвался Костенко. — Или ты так сильно переоцениваешь громкость салютов?       Сергей хмыкнул, повернул лицо к Вершинину и, надо признать, несколько удивился: Паша стоял, озарённый какой-то невероятной радостью. Это была такая чистая, яркая эмоция, что Костенко, не ожидав на неё наткнуться, даже немного смутился.       — Что? — спросил он.       — Я ничего не говорил, — почти с усмешкой отозвался юноша.       — В смысле? — не понял Сергей и готов был нахмуриться.       «В коромысле», — раздался, пожалуй, даже смешливый Пашин голос, а Костенко при этом заметил, что губы юноши даже не шевельнулись. Слова Вершинина буквально звучали в голове.       Лицо Сергея тоже просияло. Он взглянул на Пашу уже куда позитивнее.       — А, чертяка, вспомнил, как? — усмехнулся мужчина.       Юноша в ответ довольно улыбнулся и кивнул. Его немного качнуло, видимо, такие сложные действия по-прежнему отнимали много сил. Впрочем, Паша тут же выровнялся, делая вид, что чувствует себя прекрасно, но от внимательного взгляда Костенко трудно чему-либо ускользнуть, а потому он твёрдым жестом указал Вершинину на диван, как бы командуя сесть. Юноша на это картинно закатил глаза, однако послушно поплёлся к дивану. Салют за окном уже кончился, так что там смотреть всё равно больше было не на что.       — Честно говоря, я не в первый раз пробовал, — сознался Паша.       — На мне?       — Ну да. На других как-то не рискую.       — Ну спасибо, — иронично рассмеялся Костенко.       — Не, ну, я не в том смысле, — фыркнул юноша. — Просто я не знаю, как другие себя поведут, если на них воздействовать, а ты уже как бы оговоренный, согласованный образец, так скажем. Если уж тренироваться, то на тебе.       Паша под конец несколько стушевался, подумывая, уж не говорит ли он чего сильно неприятного, но Костенко, видимо, вовсе не был обижен, только одобрительно кивнул.       — Правильно мыслишь, — поддержал он. — Я-то добровольно на всё это подписался, если уж что вдруг пойдёт не так, ну, такова жизнь, но я буду к этому готов, а на ком-то другом, ещё и, например, исподтишка экспериментировать, пока ты навыки не отточишь, так себе идея.       Паша, чуть приободрённый, продолжил: — Ну, короче, несколько раз пробовал, ничего не выходило. Не понимал, на что взаимодействовать, с чем связываться, на чём концентрироваться.       — А сейчас понял?       — Да. Хотя, скорее, не понял, а почувствовал. Не знаю, как объяснить. Когда понимание такое появляется, которое в слова облечь нельзя.       Сергей кивнул в знак того, что понимает, о чём говорит Паша, и юноша может не пытаться дальше подыскать слова.       — Правда, не знаю, это в моменте просто так удачно сложилось, или я уже достаточно хорошо тебя знаю, чтобы прочувствовать, или ещё чего. Сомневаюсь, что это я уже достаточно отточил навык, вполне возможно, что на ком-то другом так сходу не получится.       — Зато у тебя уже есть отправная точка, примерное представление, от которого ты сможешь отталкиваться и хоть бы даже и по аналогии делать.       Паша согласно кивнул. Больше о таких «полурабочих» вещах говорить не стали. Ещё немного поболтали, попили чаю с конфетами и стали расходиться.       — Ты домой поедешь? — спросил Вершинин, как бы не желая, чтобы Сергей уезжал. Ещё бы: посреди ночи в холод куда-то тащиться, приятного мало.       — Нет, я у себя в кабинете посплю. Зато как удобно — уже с утра сразу на работе, — усмехнулся Костенко.       — Завтра же выходной.       — И что? Дела-то никуда не денутся.       Паша посмотрел на мужчину так укоризненно, что тот поднял руки в капитулирующем жесте.       — Ладно-ладно, я подумаю над тем, работать ли мне завтра. — Он собрал свои вещи и добавил: — Доброй ночи, Паш.       — Доброй ночи, — улыбнулся юноша вслед удалившемуся из комнаты Сергею.