Тень
29 марта 2025 г., 03:13
Надо отдать мужчине должное, слово он сдержал — прямо-таки сразу на следующий день работать не стал. Конечно, не то чтобы он именно «обещал», но, раз уж Пашка так настаивает. Однако уже через пару дней понемногу возобновили тренировки, всё стало входить в привычную колею. Теперь к уже стандартным упражнениям добавились попытки более чётко, точно контролировать, транслировать свои мысли. Вершинин пробовал так же транслировать и желания.
— Зона же заставляла делать людей и животных то или другое, — рассуждал юноша Сергею. — Значит, как-то можно передать желание, намерение. Не понимаю, почему не получается.
— А ты его проговариваешь?
— Да.
— Может, попробовать не говорить, а просто передать, как, ну, не знаю, импульс?
— Как это?
— Тебе виднее. Ты из нас двоих на какие-то тонкие материи воздействуешь, — пожал плечами Костенко. — Просто, как мне кажется, желание это же не слово, не фраза. Ему, думаю, не нужна форма. Мысли-то у нас рождаются, скажем так, бестелесные. Это просто электрический импульс, какие-то части мозга раздразил, появилось желание, стремление, ощущение. Это мы, люди, слова придумали, а организму они совершенно без надобности.
Паша задумался. Ему понравились слова Костенко, он понял, что мужчина имел в виду, но пока не мог представить, как это воплотить в жизнь, так что попытки передать желание всё ещё не удавались.
Другим новшеством, введённым Сергеем, стали занятия, во многом теоретические, по следственным мероприятиям, праву, оперативной деятельности, криминалистике и прочим различным дисциплинам, которые были полезны для службы в ФСБ.
— Всё-таки одного сверхъестественного таланта мало, — любил повторять Костенко, — для работы здесь нужно иметь профессиональные навыки и подготовку.
Паше, откровенно говоря, было несколько лениво и не особо интересно всё это изучать, пусть даже вёл это и сам Сергей. Из него, между прочим, вышел бы неплохой преподаватель, и Паша это не раз отмечал, но мужчина только отмахивался и говорил, что он для Вершинина этим занимается потому, что многие юношу на деле побаиваются, да и начальство не хочет компенсировать лишние расходы. Костенко был краток, излагал материал ёмко, чётко, оставляя только самую суть. Он понимал, что в короткие сроки сложно изучить то, что люди проходят годами, так что давал Паше максимально спрессованную выжимку, представляющую собой материал, пропущенный через призму опыта Сергея, а, соответственно, только полезный и реально пригодный с точки зрения практики. Впрочем, Костенко, чтобы юноша совсем уж не скучал, а заодно и прокачивал другие навыки, проводил и более практикоориентированные занятия — тренировки по захвату объектов, стрельбе, изучению улик и так далее. Тут Вершинин проявлял уже куда более активный интерес, впрочем, Костенко не забывал ему то и дело напоминать, что практика это хорошо, но без теории далеко не уехать, так что, как бы юноше ни хотелось не слушать нудные лекции, это было необходимо.
Через полмесяца Сергей заявил, что на несколько дней вперёд тренировок не будет — он срочно уезжает для подготовки и проведения серьёзной и по большей части секретной операции. Паша понятливо кивнул, пожелал удачи, обещал в отсутствие мужчины упражняться самостоятельно, но без фанатизма. Однако внутри себя почувствовал, как что-то ёкнуло — не хотелось, чтобы Сергей уезжал. Вершинин прекрасно понимал, что неплохо проживёт и справится без Костенко, но отчего-то не хотелось без него. Прикипел, видать. И, честно говоря, где-то внутри побаивался, опасался, как бы мужчина не пострадал. И дело было вовсе не в том, что он тогда не сможет тренировать Пашу, его заменит кто-то другой или ещё чего, а в том, что Вершинин просто почему-то за него переживал. Ему ужасно хотелось, чтобы Костенко был цел и невредим.
А ещё без Сергея юноше стало чуть более одиноко, все в управлении сразу показались чужими и враждебными, и потому Паша эти несколько дней даже толком не выходил из своих «апартаментов». По вечерам трепался по телефону с друзьями, чтоб хоть как-то побороть это внезапное, холодное, цепкое чувство одиночества. Правда, вот Лёха обещал как-нибудь пригнать, потусить у Вершинина хоть пару часов. Он с этим, конечно, немного затянул, но всё же спустя несколько дней после отъезда Костенко, заскочил вечером к Паше. Да ещё и протащил в сумке со всякими ништяками по бутылке пива — вообще-то его вряд ли пустили бы в управление с алкоголем, но, судя по всему, к Горелову уже привыкли и перестали на входе досматривать через интроскоп, хотя, по идее, должны были. С приходом Лёхи Вершинину сразу стало легче и веселее, они бахнули по пивку, расслабились, поболтали, похохотали, Паша поудивлял товарища всякими сверхъестественными фокусами, такими, которые для него самого уже были обыденностью, но Лёху поражали.
Был уже поздний вечер. Горелов, развалившись на одном краю дивана, дожёвывал чипсы из пачки.
— Чё, домой пора сваливать? — выдохнул он, глянув на часы.
Паша тоже посмотрел и нахмурился. Ему не особо-то хотелось оставаться наедине с собой.
— А хочешь?
— Честно? Нет. Я бы ещё посидел, — хмыкнул Горелов, поджимая плечами.
— Оставайся на ночь, — предложил Паша.
— Так нельзя ж вроде, — удивился Лёха.
Вершинин и сам знал, что нельзя. Ещё когда ему только разрешили принимать посетителей, Костенко предупредил, что гости особо долго задерживаться не должны — как минимум, после окончания рабочего дня «что б их духу здесь не было». Понятное, конечно, дело — если рабочий день окончен, наблюдение минимальное, мало ли что всякие самозванцы тут в управлении учинить могут. Паша всё это прекрасно знал и понимал. Но искушение оказалось сильнее.
— Да пох, — отмахнулся он. — Они вряд ли вообще заметят, за мной в последнее время не особо следят.
— Ну ок. Идейка козырная. Чур я на диване спать буду.
— Ага, разбежался, — фыркнул Паша.
Они в шутку немного повздорили, решая, кто где будет спать, затем продолжили болтать и хохотать.
Время было уже чуть за полночь, молодые люди подумывали и спать лечь, как вдруг дверь в помещение внезапно распахнулась. Парни обернулись. На пороге стоял Костенко, и Паша, едва взглянув на него, ощутил закравшийся в душу холодок — уж больно недоброе выражение лица было у генерала.
— Это что ещё тут за мальчишник? — строго вопросил мужчина.
— И вам добрый вечер, Сергей Александрович, — расплылся в ухмылке Лёха, стараясь чуть отшутиться.
— Горелов, тебя тут вообще быть не должно. Пошёл вон, — строго, твёрдо, громко рявкнул Костенко. — Вы что, совсем страх потеряли? Это что за самодеятельность?
Молодые люди, слушая чужую ругань, нервно поднялись на ноги, как бы не зная, куда себя деть. Сергей в упор глянул на Лёху, затем стальным жестом указал ему на дверь. Горелов бегло похватал свои вещи и, сдавшись, послушно скользнул к двери — ему явно не хотелось по-настоящему злить своего покровителя. Костенко вдруг развернулся и двинулся следом за ним.
— Прослежу, чтоб ты нигде по дороге не заблудился, — процедил он почти сквозь зубы в ответ на вопросительный взгляд.
Все присутствующие прекрасно понимали, что Лёха отлично знает путь по управлению, но дело здесь явно в том, что Сергей хочет проследить, как бы Горелов нигде не схитрил.
— А с тобой, — мужчина на секунду обернулся к Паше, — мы ещё не закончили. Сейчас потолкуем.
Он вместе с Гореловым вышел. Вершинин устало плюхнулся на диван — да уж, некрасиво получилось, и всё, сука, как по закону подлости. Через пару минут пришла смс-ка от Лёхи: «Чёт он прям закипел. По дороге ещё на КПП мужикам пиздюлей навставлял, мол, не проследили». Паша потёр лицо ладонью, грядущий разговор явно не сулил ничего хорошего.
Откровенно говоря, по шапке от Костенко получили не только за то, что «не проследили», но ещё и за то, что пустили без досмотра, а сотрудник, который должен был дежурить у двери Вершинина — днём Пашу больше не сторожили, а ночью всё же приглядывали, чтоб не лизнул, — за то, что отлучился.
Вернувшись, Сергей тенью вошёл в комнату, закрыв за собой дверь. Паша снова инстинктивно поднялся, точно готовясь принять вызов или обороняться.
— Ну? И как объяснишь?
— Какое объяснение ты хочешь услышать? И почему ты здесь?
— Приехал, понял, что всё это время ключи от дома лежали на работе, заехал за ними, решил камеры глянуть, а тут вы. Не увиливай от ответа, — сухо отрапортовал мужчина.
— А чё ты завёлся-то?
Сергей, прежде державшийся просто холодным, теперь, казалось, моментально вскипел. Он бросил такой острый, пронзительный взгляд на Пашу, что даже юноше стало не по себе, а он вообще-то не планировал поддаваться в этом споре.
— Ты чё, пацан, забываться начал? — почти прорычал Сергей, угрожающе приближаясь. — Ты забыл, с кем разговариваешь?
— Ах, извините, ваше превосходительство, что не стелюсь перед вами ковриком, как все ваши подчинённые, — язвительно-насмешливым тоном выпалил Паша, картинно скривившись.
Костенко моментально сократил остававшееся между ними расстояние, резко и грубо схватил Вершинина за одежду на груди, рванул к себе, заставляя приблизиться и склониться.
— Ты, как я погляжу, совсем охренел, парень, — проговорил он прямо в лицо Паши. — Я тебе не нянька, чтоб с тобой носиться. Не нужно думать, что если я о тебе пекусь, то я исключительно добренький дядька, который всё на тормозах спустит. Ошибаешься. У доброты моей есть предел. Ты думаешь, передо мной просто так, как ты говоришь, «стелются»? Одно моё слово, и вылетишь отсюда, как миленький, рухнет всё моё «добренькое» покровительство, ясно?
Всё это мужчина проговорил низким, негромким голосом, почти сплошным потоком, но крайне членораздельно, чётко, звуки в его речи дребезжали, рычали, будто бы даже кусались. Светлые глаза пронзительно и практически уничижительно вперялись прямо в чужие.
Перед Пашей вдруг вновь, как живая, встала картинка: небольшой кабинет, солнце за окном, молодой рыжий Костенко, точно таким же жестом грубо хватающий за одежду и с теми же дребезжащими, рычащими звуками, рокочущим голосом, сыпавший угрозами. Удивительно, как, оказывается, с годами не меняются некоторые вещи. И даже сейчас, несмотря на то, что это был другой Сергей, в нём всё равно было то же хищное, отчаянно решительное, жёсткое.
Внутри Вершинина всколыхнулась былая ненависть, в последнее время улёгшаяся где-то на задворках памяти, запылившаяся. Конечно, она была направлена вовсе не на этого Сергея, но в данный момент, поднявшись из глубин, схлестнулась, смешалась со злостью, обуревавшей Пашу конкретно к этому Костенко.
Вершинин судорожно дышал, борясь с внутренним желанием оказать мужчине активное сопротивление. Что-то удерживало от физического воздействия в ответ. Вероятно, это был здравый смысл. Но вдруг, благо до невозможности маленькое расстояние, отделявшее Пашу от мужчины, позволяло, юноша увидел в своём отражении в чужих глазах, что его собственные налились чернотой. Настолько сильно, что это можно было разглядеть даже в таком крохотном отражении.
Вершинину стало не по себе. Он, откровенно говоря, уже заставал за собой такое пару раз — в последнее время при сильных эмоциях глаза наливались чернотой, а сознание начинало тускнеть, словно бы временно угасать, уступая место чему-то иному. Паша не удивился, поняв, что глаза в очередной раз потемнели, но напрягся. Ему это не нравилось.
Сергей, впрочем, не дрогнул, даже в лице не изменился, словно его это вовсе не смутило. Он лишь ещё несколько секунд буравил Вершинина жёстким, серьёзным взглядом, а затем отпустил, покачав головой.
— Субординация тебе не писана, дисциплину ты нарушаешь, — с укором и порицанием процедил он. При этом не возникало чувство, будто он отчитывал Пашу, как школьника или провинившегося хулигана, скорее как злостного нарушителя, почти предателя. — Как я могу в перспективе доверить тебе рабочие дела, ответственные задания, участие в операциях, если ты не в состоянии выполнять приказы и не нарушать банальные требования?
Это было ударом под дых. Конечно, неприятнее всего Паше стало от осознания того, что сказанное было правдой. Вершинину стало совестно, и стыд остудил пылавшую злость, заставив её плавно улечься утомлённым зверем. Юноша, сперва просто впавший в ярость из-за того, что Костенко первый сагрессировал, теперь подумал о причинах его недовольства. Только теперь. Конечно, мужчина был прав. Как и всегда. Паша молчал, хмуро впив взгляд принявших обычный вид глаз в мужчину, обозлённым, но уже и не думавшим нападать, капитулировавшим зверем смотря исподлобья. Сергей буравил его своим взором в ответ, а затем вздохнул и отвернулся, твёрдо направляясь к двери.
— Не собираюсь я с тобой тут сегодня возиться. День был длинный, уже поздно, я и без тебя утомился. А пока заодно подумаешь над своим поведением.
Он, почти не оборачиваясь, только бросив короткий взгляд через плечо, вышел, закрыв за собою дверь. Паша от досады пнул диван и тут же плюхнулся на него, несколько секунд угрюмо глядел на дверь, а затем повалился набок, отвернулся лицом к спинке дивана, накрылся пледом и стал силиться уснуть.
На следующий день они с Сергеем не виделись — у того по приезде и так был ворох дел. А вот через денёк Паше было велено явиться на привычную тренировку. Вершинин и впрямь подумал над своим поведением, над словами Сергея, но, хоть и пришёл к выводу, что Костенко в чём-то прав, в своих действиях всё же не видел очень уж криминальных нарушений и намеревался по-прежнему стоять на своём, чтобы Сергей не очень-то много о себе мнил, будто бы он тут действительно всесильный. Пусть знает, что Паша под него прогибаться не будет.
С такой установкой Вершинин явился на тренировку. Которая, впрочем, сразу не задалась. Мужчина с Пашей общался сухо, только давал указания. Юноша ещё больше помрачнел — он надеялся, что Костенко уже отошёл от ссоры, и они больше не будут об этом вспоминать, но сам Сергей напоминал об этом одним только своим видом. Откровенно говоря, мужчина не то чтобы «не отошёл от ссоры», ему вообще-то было практически всё равно на то, что они повздорили, однако он «не отошёл» от Пашиного поступка — доверие и впрямь оказалось подорвано.
В голове угрюмого Паши роились, перекрывая друг друга, мысли, заполняли весь разум, заставляли вновь злиться на Костенко, и юноше не хватало концентрации, чтобы в достаточной степени сосредоточиться и верно выполнить данные ему указания — предметы едва шевелились, не говоря уж о выполнении всяких вычурных действий с ними, которые сказал проделать Костенко; фантомы даже не появлялись. Паша внутренне психовал.
— Что с тобой сегодня? — сухо и как-то даже небрежно поинтересовался Костенко.
Вершинин воспринял сказанное и чужой тон как нападку, и это стало той спичкой, что подпалила динамит его накопившейся внутри злости. В том числе и злости на себя, но всё же сейчас обращённой в едином потоке против Сергея.
— Я жду извинений, — в похожей холодной манере отозвался Паша, разворачиваясь к Костенко и с вызовом глядя на него.
Это было пиком нахальства.
— За что это? — будто бы с презрением спросил мужчина, складывая руки на груди.
— За то, что ты на меня наехал.
— Мне не за что извиняться, правда на моей стороне, — фыркнул мужчина.
— Схренали? Может, я чего-нибудь немного и нарушил, но это не даёт тебе права так меня отчитывать.
Сергей нахмурился так, будто изображал небо, за считанные минуты устрашающе темнеющее перед мощной грозой.
— Ты издеваешься? Ты, правда, совсем ничего не понимаешь? — спросил он с недовольством, и будто бы отчасти отказываясь верить в слова Паши. Юноша не ответил, но Сергей и сам почти сразу продолжал: — Ты хоть осознаёшь, сколько всего тебе в твоём положении позволено? Сколько всяких поблажек тебе делается, на сколько всяких вещей начальство глаза закрывает? Это тебе не игрушки. Все эти корпуса — считай, практически секретные объекты. Стратегические объекты. Сюда посторонним входа нет. Тебе одолжение делается, что ты можешь сюда таскать всяких... Друзей. Ты осознаёшь, насколько серьёзное нарушение регламента оставлять каких-то там посторонних после окончания рабочего дня? Ещё и алкоголь притащили. Не стыдно? Ты даже не представляешь, сколько здесь, — мужчина небрежным жестом обвёл пространство, как бы имея в виду всё здание, — важных данных, предметов, объектов и всего прочего. Здесь даже свои работники должны быть под надлежащим надзором, что уж про всяких встречных-поперечных говорить. Может, ты, конечно, Паша, и уникальный, но не надо думать, что ты исключительный, и тебе всё дозволено.
Вершинин не выдержал. Злость, бурлившая внутри, будто сама всё сделала, без его собственного участия. Юноша силой мысли поднял со стола кружку — в помещение были натасканы различные предметы всех возможных габаритов, чтобы была вариативность для заданий — и резко метнул её в Сергея. Впрочем, Костенко, за плечами которого стояли годы опыта, имел отточенную реакцию и потому на лету перехватил кружку и, пыша яростью, особо не раздумывая, с размаху швырнул предмет — в отличие от Паши, рукой — в Вершинина. Юноша такого не ожидал, но автоматически пригнулся, и кружка пролетела над его головой, со звонком разбиваясь о стену в нескольких метрах позади Паши. Тот выпрямился было и оглянулся на стену, на осколки кружки, однако тут же повернулся обратно, заслышав приближающиеся шаги — на него летел Костенко. Он снова схватил Вершинина за одежду, но на этот раз ещё агрессивнее и при этом одной рукой, а другой вдруг замахнулся. Паша инстинктивно дёрнулся, отворачиваясь, вскидывая руки, прикрывая голову. Однако удара не последовало. Вершинин опасливо отвёл от головы кисти, настороженно смотря на Сергея. Тот стоял, замерев в том же положении — сам себя остановил, одёрнул. Не то чтобы он не мог ударить, это для него не было проблемой. Вернее, не было бы, если бы перед ним стоял кто-то другой. Дело тут, скорее, было в том, что это ведь был Паша. И, конечно, нельзя недооценивать принципы мужчины — орать на подчинённых он мог, бить — никогда. Это сейчас в нём что-то взыграло, захлестнула какая-то невероятная ярость, дикость, правда, вовремя перехваченная за узду.
Сергей пару раз судорожно вдохнул и выдохнул, а затем спокойно опустил руку. Пальцы другой с одежды юноши тоже пропали.
— Пошёл вон, — тихо прохрипел мужчина сквозь зубы, твёрдым жестом указывая на дверь. — Надеюсь, ты способен научиться дисциплине. Или хотя бы понять всю серьёзность дела, места, на которое ты метишь. Иначе я тебя самолично вышвырну за шкирку, сам знаешь, куда.
Паша сердито, обиженно и практически преданно, обмануто зыркнул на Костенко, резко развернулся к двери и нервно зашагал прочь, отправляясь в свои «апартаменты». Сергей проводил его суровым взглядом, а, когда захлопнулась дверь, утомлённо потёр лицо рукой и устало плюхнулся в кресло. Он не чувствовал сейчас в себе сил возвращаться к делам, у него не было на это никакого внутреннего ресурса, но работа не привыкла ждать, поэтому Костенко договорился с собой, что передохнёт пару минут, а затем встанет и пойдёт делать всё, что необходимо. Так и случилось. Сергей сказал — Сергей сделал.
У Паши так не работало. Ему, конечно, снова было отчасти совестно, но злоба хлестала через край, и он, тяжело и быстро шагая к себе, думал, что сейчас соберёт свои скромные пожитки и свалит отсюда. Как-нибудь, но свалит. Да, точно, так и сделает.
Однако, придя в комнату, Вершинин, замерев на месте, судорожно подышал и немного успокоился. Он устало сел на диван и подумал, что, пожалуй, всё это глупо. Истерика какая-то. Как у ребёнка, который поругался с родителями по дурацкому бытовому вопросу и теперь хочет сбежать из дома в назидание. Паша даже грустно усмехнулся — и впрямь, что за дурость была думать о побеге. Ну сбежит он, и что? Даже если удастся, его поймают — это тебе не от родителей прятаться, от ФСБ вряд ли скроешься. И вот тогда-то доверие будет окончательно подорвано, и в жизни Пашу вряд ли будет ждать вообще хоть что-то сколько-нибудь хорошее.
Вершинин ещё немного подышал, прикрыл глаза, запрокинув голову на спинку дивана, и окончательно успокоился. Где-то в глубине его нутра всё ещё клокотали какие-то обрывки злости, но ей на смену приходило смирение. Юноша подумал, что так радикально ничего решить не выйдет, надо будет спокойно поговорить с Костенко.
Прошло какое-то время. Паша не знал, сколько, даже примерно. Но что-то вдруг привлекло внимание юноши. Он поднял голову в вертикальное положение и, к своему ужасу, увидел стоящего перед ним Сорокина. Мужчина, чуть склонившись вперёд, задумчиво разглядывал Пашу. Вершинин не смог не вздрогнуть.
— Ты?
— Я. Ну что, парень, нравятся тебе твои новые силы? — как-то почти насмешливо спросил Виталий, закладывая руки в карманы халата.
— Что тебе нужно?
— Ничего, — ухмыльнулся Сорокин. — Я просто жду.
— Чего?
— Когда смогу занять твоё место.
Паша снова содрогнулся, но теперь уже с омерзением, отвращением и ужасом. Ему показалось, что ему совсем неясно, о чём говорит мужчина, но на деле Вершинин всё понял.
— В смысле?
— А что? Разве ты не чувствуешь? Разве тебя не тянет в пустоту, полную мрака и спокойствия? Разве ты всё время чётко контролируешь свои мысли и действия, своё сознание?
Сорокин говорил хитро, с ухмылкой, при этом начиная медленно приближаться к юноше. Паша старался не показывать своего страха, но всё же невольно вжался в спинку дивана.
— Признайся. Мне ты можешь не врать. Обманывай себя, друзей, этого своего Костенко, но я, Паша, я у тебя в голове, я знаю, что ты чувствуешь, я вижу твоими глазами, я слышу твоими ушами. Ты же не думаешь, что, не вспоминая обо мне, сумеешь сохранить контроль?
Сорокин оказался уже прямо перед Пашей и теперь склонился, заглядывая ему прямо в лицо. Вершинин хмуро глядел в ответ исподлобья.
— Или ты решил, что уехал из Припяти, и теперь тебе все силы, все способности, все «игрушки» от Зоны достанутся просто так? Ты же вроде умный мальчик, Паша, должен всё понимать.
Откровенно говоря, юноша понимал. Давно уже понял, но принять боялся. Он чувствовал, как с тренировками крепнут его сверхъестественные силы, но не мог игнорировать появившиеся в последнее время помутнения разума, чернеющие глаза. Ему казалось, что внутри него, будто что-то растёт, зреет, как в куколке. И рано или поздно настанет пора ему выйти на свободу.
Вот только страшнее всего в куколках то, что происходит внутри. Несчастная гусеница не отращивает лапки, трансформируясь в роскошную, полную сил бабочку. Гусеница переваривается в питательный бульон, уничтожается, чтобы вместо неё и на основе неё обрело жизнь принципиально новое существо, которое для самой гусеницы будет совершенно чужим.
Паша открыл было рот, чтобы ответить. Ему хотелось сказать что-нибудь едкое, вызывающе, показать, что он не боится Сорокина. Однако изо рта его не донеслось ни звука. Виталий расплылся в самодовольной ухмылке.
— Что, Паша, не слушается голос?
Он вдруг вынул правую руку из кармана, небрежно поднял на уровень своего плеча. К ужасу юноши, его собственная правая рука поднялась в такое же положение. Сорокин с улыбкой проделал примерно то же самое и другой рукой. Рука Вершинина следовала примеру чужой. Юноша в ужасе наблюдал за этими движениями, чувствуя себя беспомощной марионеткой.
— Ты мой, Паша. Не отвертишься. Рано или поздно я стану настолько силён, что заполучу контроль над тобой. И тогда тебе, твоему сознанию, твоей личности придётся отправиться в бесконечную бездну мрака и безмолвия, где ты будешь спать вечно, пока я буду жить в твоём теле. Можешь быть спокоен, я не позволю тебе пробудиться вновь.
С каждым чужим словом Паша всё больше холодел от ужаса. Уже невыносимо было глядеть в, казалось, абсолютно безумные глаза Сорокина. Хотелось кричать. Вершинин собрал последние силы в кулак, будто оборвав связывающие нити, вскочил на ноги и стремглав кинулся к двери, проскакивая словно бы сквозь Виталия — Паша прекрасно знал, что тот бестелесен, ведь он всего лишь образ, видение, призрак, фантом. По крайней мере, пока. Вершинин испуганно, хотя и понимал, что от того, кто живёт в голове, скрыться не выйдет, это всё равно, что бежать от собственной тени, выскочил из помещения и понёсся по коридору, спеша только в одно место. Потому что был лишь один человек, к которому Паша мог бы обратиться в этот момент.
В здании было довольно темно — уже, видимо, наступил вечер, все разошлись по домам. Вершинин мысленно молился, чтобы Костенко всё ещё сидел на работе.
Пожалуй, это был первый раз, когда юноша был рад тому, что Сергей жёстко перерабатывает. Паша, ворвавшись, в его кабинет, чуть облегчённо выдохнул, видя Костенко, неспешно поднявшего на него взгляд.
— Стучать не учили? — хмуро подметил мужчина.
Вершинин сразу помрачнел. Сходу напоровшись на чужое пусть и резонное замечание, он уже не так сильно жаждал открыться Сергею.
— Что-то случилось? — спросил тот, видя, что юноша сам говорить не спешит.
Паша воровато прикрыл за собой дверь и в нерешительности глянул на Костенко, точно сомневаясь, стоит ли ему рассказывать, и он поторопился. Сергей выжидающе смотрел в ответ буравящим взглядом. Мужчина явно не был особо доволен тем, что его отвлекли от дел, и всем своим видом транслировал что-то вроде: «Либо говори, либо уходи и не мешай».
— Со мной что-то происходит, — начал Паша, стараясь никоим образом не выказать обуревавший его страх. — Мне кажется, чем больше я тренирую свои способности, тем больше они меня захватывают. Зона внутри меня становится сильнее, а не я.
— И что? — как-то уж больно сухо спросил Сергей.
— В смысле?
— Ну, мне-то ты это зачем говоришь? Нам, в общем-то, всё равно. — Встретив полный непонимания взгляд юноши, мужчина пояснил: — Или ты думал, нам нужен ты сам? Паш, не будь дураком, если бы у тебя не было твоих уникальных способностей, ты бы здесь не задержался. Нам нужны только твои умения. Если для их сохранения и усиления придётся выпустить Зону, что ж, так тому и быть. — Он пронзительно посмотрел в глаза растерянного Паши и твёрдо добавил: — Если встанет выбор между тобой и тем, что у тебя внутри, мы без колебаний выберем второе.
Это тяжёлое, холодное «мы» свинцовым грузом ложилось на грудь. Паше становилось всё больше не по себе. Он чувствовал себя загнанным в ловушку зверем.
— А ты?
— Что я?
— Ты тоже с «ними»?
— Конечно, Паш, что за вопрос? Я часть всего этого механизма, я всегда буду за него.
— Когда мы без разрешения, без приказа летели в Припять, ты по-другому говорил, — редко подметил Паша.
— Моя оплошность. — Сергей поднялся из-за стола и задумчиво прошёлся по кабинету в сторону Паши. — Но не надо сваливать ответственность на меня. Просто поддайся, Паша.
— Если Зона захватит контроль, я уже не буду таким послушным, не стану подчиняться приказам, не буду работать на вас, — с вызовом выпалил Вершинин. — Потому что это буду уже не я. Ты думаешь, вы справитесь с Зоной?
— Поверь, и не с таким справлялись. Выдрессируем, — ухмыльнулся Костенко, и это звучало невероятно едко, колко. — Если Зона хочет завладеть тобой, чтобы реализоваться в полной своей мощи, — он стоял уже очень близко, вновь неотрывно заглядывая в лицо юноши, — то не сопротивляйся.
Паша опасливо отшатнулся назад. Страх и беспомощность переполняли его. Юноша уже слышал отчаянный, тревожный, громкий стук собственного сердца. Вершинин, отступив, заметил краем глаза какое-то движение сбоку и повернул голову. У входа в кабинете Костенко висело на стене небольшое зеркало. Паша увидел в отражении себя с абсолютно чёрными глазами. Отражение хищно улыбнулось, только вот самому Вершинину улыбаться вовсе не хотелось. Страх и холод сковали всё тело юноши, он не мог даже пошевелиться, только смотрел на своё отражение, на то, чем он становится, а в голове набатом звучали слова Сергея: «Поддайся. Не сопротивляйся», а ещё стук сердца. Который, казалось, становился всё громче и громче, заполняя собой весь слух.
Паша проснулся от стука в дверь и нервно огляделся. Он сидел всё там же, в своей комнате, в том же положении — сидя на диване и запрокинув голову назад. Шея болела, видимо, проспал в такой неудобной позе он долго. За окном уже было темно — тут-то точно по-настоящему наступил вечер. Стук в дверь повторился, но на этот раз дверь сама открылась, и в помещение заглянул Костенко. Паша недоверчиво покосился на него, едва сдержав возникшую в теле дрожь.
— Можно? — аккуратно спросил Сергей.
Юноша кивнул быстрее, чем сумел всё взвесить. Мужчина вошёл внутрь, закрыл за собой дверь и приблизился.
— Слушай, — начал он, чуть отводя глаза, будто бы ему было несколько неловко, — я тут подумал, может, ты и прав, зря я на тебя так накинулся, извини.
Паша ошалело глядел на Костенко. Ему сложно было переключиться между тем, что он только что видел во сне и реальным образом. Сергей тем временем продолжал.
— Я, конечно, не отказываюсь от своих слов про дисциплину, про нарушение инструкций, приказов и так далее. С этим, бесспорно, надо работать. Но пойми меня правильно, я привык взаимодействовать с чётко подчинёнными людьми, отдавать приказы, привык, что их беспрекословно выполняют, потому что понимают, что, как, зачем и для чего. И я иногда забываю, что ты другой. У тебя нет того базиса, который всем здесь заложен, нет тех установок. И это нормально, потому что ты, скажем так, гражданский. — Сергей вздохнул, стоя на месте и глядя сверху на Пашу, сидящего на диване. — Ты прав, я не имел права так тебя отчитывать. Давай договоримся, что будем такие вопросы обсуждать более предметно, спокойнее, без скандалов. Ты можешь мне задавать вопросы, мол, как, для чего, почему это так важно, а я буду давать тебе ответы и пояснять, что и для чего нам предписано.
Паша кивнул и, немного помедлив, точно решаясь, говорить или нет, выдал:
— Ты меня тоже прости. За то, что скандалил. — Сергей на это отмахнулся, будто выражая: «Проехали». — И за то, что нарушил инструкцию. Мне просто... — юноша запнулся, колеблясь, заканчивать ли мысль. Но, в итоге, вздохнул, и договорил. — Мне было страшно.
— Почему? — пожалуй, даже удивился Костенко.
— Я в последнее время заметил, что будто бы это не я крепну, а Зона внутри меня становится сильнее. Я боюсь, потерять контроль. Ты видел, что со мной происходит. Эти глаза, и всё такое. Я кружкой в тебя швыряться, между прочим, не хотел. Оно само как-то вышло.
Сергей задумчиво, но без осуждения, без омерзения или страха смотрел на Пашу и неспешно сел на диван рядом, внимательно выслушивая.
— Мне страшно, превращаться в то, во что я превращаюсь. Я боюсь уступить Зоне, потому что тогда я стану монстром, как она. А когда я с кем-то, мне проще чувствовать, что я ещё человек, что я ещё собой владею. Тебя не было, и мне захотелось, чтоб меня отвлёк хотя бы Лёха.
Сергей понимающе кивнул. Затем вдруг положил Паше ладонь на плечо в успокаивающем жесте и отозвался:
— Не думаю, что Зона сумеет тобой завладеть. Во-первых, она, как мне кажется, в отдалении от своего источника, подпитки — в отдалении от Припяти не так сильна. Во-вторых, вспомни хотя бы Киняева. Он почти тридцать лет маялся с Зоной внутри, учился ею управлять и жил припеваючи. А у него, между прочим, на мой взгляд, было куда больше предпосылок быть захваченным Зоной. У него была только одна глобальная цель, он нёсся, как зашоренная лошадь, у него не было ничего дорогого, кроме идеи. А у тебя, как я понимаю, есть. Как минимум, благие намерения. Ну, я надеюсь, что они у тебя благие, — чуть шутливо усмехнулся Сергей, и Паша не мог не улыбнуться в ответ. Костенко продолжил: — У тебя есть какая-то жажда жизни, у тебя есть друзья. Всё, что тебе дорого, держит тебя, скажем так, в сознании, и пока у тебя есть такой «якорь», ты вряд ли уступишь Зоне, даже если очень разовьёшь способности. И потом, думаю, она — всего лишь часть тебя, не больше. Всё, что ты умеешь, делаешь ты, да, с её помощью, но ты, не она. — Сергей потрепал Пашу по плечу и проникновенно заглянул в его глаза. — Тебе нечего бояться. Ты силён духом, ты здесь, а она — всего лишь пережиток прошлого.
Паша задумчиво слушал. Тревога, бушевавшая внутри него, по мере того, как Сергей говорил, улеглась усмирённым, убаюканным зверем где-то в глубине. Вспомнился Киняев, но если прежде Паша думал о нём только в контексте страха стать похожим на него, то теперь в голове вдруг всплыли его отчасти позабытые слова: «Ты это ты, а Зона — это Зона». Ну, конечно. Это ведь ещё Киняев осознал за свои-то годы, рассказал Паше, а он и думать об этом забыл. Быть может, эта чужеродная часть внутри просто борется и брыкается от ощущения собственной ничтожности, от того, что её используют, а потому пытается запугать, внушить ужас, дезориентировать, чтобы Паша сломался, сдался, пал духом, и тогда-то им можно было бы завладеть, наподобие того, как Зона овладевала, например, Игорем. Но теперь юноша, пожалуй, почти совсем не боялся. Сейчас, когда эти подлые намерения были раскрыты, Паша знал, что он ко всему готов и что он не сдастся, не отступит, потому что пока он сохраняет себя, свои черты, свою личность, та часть Зоны, которая вертится в нём, как уж на сковородке, не получит ни толики контроля.
Вершинину и впрямь стало легче. Потому что доводы Костенко, как всегда, были основательными, чёткими, рациональными, а такое всегда вселяет уверенность. И потому что Сергей верил в Пашу.
— А, если бы была возможность того, что я стану Зоной, — выдавил из себя Вершинин, — что тебе, твоему начальству было бы ценнее: я или вот это всесильное существо?
— Конечно, ты, Паш, — без колебаний ответил мужчина. — Человек всегда ценнее.
Вершинин кивнул — успокоено, понятливо и благодарно. Костенко убрал руку с чужого плеча и поднялся на ноги.
— Не переживай сильно. Если тебя что-то беспокоит, ты всегда можешь мне рассказать. — Он ещё раз взглянул на Пашу и самую малость улыбнулся — очень по-доброму и примирительно. — Ну что, мир?
— Мир, — отозвался Вершинин и не смог не улыбнуться в ответ.
— Вот и славно.
Сергей двинулся к двери, но, подойдя к ней, обернулся.
— Не хочешь поужинать? — Он бросил беглый взгляд на часы. — Кафешка, которая там, на углу, ещё не закрылась.
Паша, откровенно говоря, только сейчас почувствовал, что умирает с голоду. Он охотно кивнул.
— Ну и хорошо. Я за одеждой, встретимся внизу через пять минут.
Вершинин проводил ушедшего Костенко взглядом, а затем поднялся с дивана, принимаясь одеваться. В голове проскочила мысль о том, что ему, Паше, с Сергеем в этом мире всё-таки повезло.
Всё снова потянулось своим чередом. Вершинин тренировал свои сверхъестественные способности, просто человеческие, учил теоретический материал, который давал ему Костенко.
— Будешь лениться, будем с тобой, как в институте. Раз в какой-то период — сессия, — усмехнулся как-то раз Сергей, задав юноше вопрос, на который тот ответ вспомнить не сумел.
Мужчина иногда нарочно заставал юношу врасплох, задавая какие-нибудь вопросы.
— Ну не знаю, — хмыкнул Паша, будто пытаясь задобрить Костенко, — такому-то преподу и сессию сдавать не страшно.
— Ну, не скажи. Знай, Паш, если тебе придётся сдавать мне этакую «сессию», я тебя замучаю и выжму до последней капли.
И Сергей шутливо погрозил юноше пальцем.
***
— Что делаешь? — спросил Паша, скользнув в кабинет к мужчине. Было утро. Костенко только пришёл на работу и, стоя перед висящей на стене доской с записями, прикидывал задачи на день, параллельно разминаясь. Это было его привычкой: часто за мыслительной работой он выполнял какие-нибудь спортивные упражнения. Говорил, мол, помогает и думать, и форму сохранять. — Считай, зарядку, — отозвался Костенко. Паша обычно так рано в кабинет к нему не наведывался. Он, не отрывая глаз от Сергея, прошёлся по помещению до стола и, не глядя, упёрся руками в поверхность, привычно запрыгивая, усаживаясь на угол. Тут же ощутил под собой что-то мягкое. Удивлённо поглядев, обнаружил, что сидит на небольшой подушке, лежащей на привычном для него углу стола. — Это что? — поинтересовался Паша. — Ну, как я понял, со стола тебя гонять бесполезно, — отозвался Сергей, не отрываясь от своего занятия. — А на жёстком долго сидеть вредно, — добавил он, а затем пошутил: — Попа квадратная будет. — А какое тебе дело до моей попы? — хитро-хитро и немного смешливо, задорно поинтересовался Паша. Костенко, описывая в воздухе круги руками, чуть повернулся к Вершинину, глянул на него, а затем показательно закатил глаза. Юношу пробило на смех. — Тебе бы тоже заниматься не помешало, — заявил Сергей. Паша мгновенно посерьёзнел и даже будто бы готов был слегка обидеться. Костенко, глянув на него, уловил новые эмоции и усмехнулся. — Я ничего такого не имею в виду. Просто, если ты хочешь участвовать в операциях и всё такое, тебе надо быть готовым к тому, что порой придётся бегать, лазить и прочее. Притом долго. — Сергей перестал размахивать руками и повернулся к Паше всем корпусом. — При всём уважении сомневаюсь, что беготнёй от кабинета к кабинету и ментальными тренировками можно взрастить должную выносливость. Вершинин задумчиво скрестил руки на груди. — Справедливо. Да я бы, может, и позанимался чем-нибудь. А тут в каком-нибудь корпусе нет зала или чего-то такого? — К сожалению, нет, — вздохнул Костенко. — Но можно и чем-нибудь другим заняться. Хочешь — со мной по утрам на пробежку можно выйти. — Ты ещё и по утрам бегаешь? — удивлённо выдохнул Паша. Сергей в ответ лишь пожал плечами, будто стараясь выразить, что не видит в этом ничего такого, и это для него обычное дело. — Ну не знаю, — протянул юноша. Костенко расхохотался, подходя ближе к столу и упираясь одной рукой в его поверхность, становясь рядом с Пашей, и заглянул ему в лицо. — Что, сразу на попятную? — Да щас, — фыркнул Вершинин. — Просто всё взвесить надо. — Паш, — усмехнулся Костенко, — чего тебе взвешивать-то? У тебя времени свободного вагон. — Он вдруг прищурился и ухмыльнулся: — Или лениво и не по силам? — Так, а вот на «слабо» меня брать не надо, — горделиво отозвался юноша, выпрямляясь и глядя на мужчину сильно сверху, пользуясь тем, что сидел на столе. — И в мыслях не было, — загадочно улыбнулся Сергей. — Дело-то твоё. Он ещё задержал на Паше отчего-то очень уж пристальный взгляд, а затем посмотрел на часы, отлепился от стола, чуть обошёл его и принялся копаться в своих бумагах. — Ну, предположим, я согласен, — отозвался Вершинин, разворачиваясь вслед за мужчиной. — И во сколько ты обычно бегаешь? — Часов в семь, — отозвался Костенко, не поднимая головы. Он, очевидно, что-то искал. Вообще мужчина был ценителем порядка и сохранял его, где мог. Но вот с бумагами у него часто не ладилось, их нередко было больше, чем Костенко мог бы проконтролировать. — В семь?! — ахнул Паша. — Это ты у дома бегаешь? — Да нет, уже здесь. Перед работой. — У тебя же рабочий день с девяти. Ты хочешь сказать, что ты два часа бегаешь? — Нет, конечно. Иногда я с восьми работаю. Вершинин закатил глаза. В плане приверженности работе Костенко был неисправим. — Ладно. Я согласен с тобой ходить, но, только если мы будем бегать с восьми. — Тебе лишь бы поспать подольше? — усмехнулся Костенко, на пару секунд поднимая взгляд на Пашу. — Ни в коем случае, — с нарочитой театральностью заявил юноша. — Исключительная забота о тебе, чтоб ты раньше девяти работать не начинал. Откровенно говоря, это была правда — Вершинин и впрямь преследовал такую цель, но решил скрыть истину за наигранностью и шутливостью. Ну и за себя, конечно, тоже радел. — Ну так? Согласен? — добавил юноша. Сергей задумчиво и уже почти обеспокоенно перебирал бумаги заново, видимо, не мог найти то, что нужно. Паша глянул на часы и прикинул, что у Костенко, должно быть, на половину десятого назначено совещание, у него частенько такие стояли. Стало быть, ищет какие-то документы к нему. Вершинин поглядел кабинет и увидел небольшую папку, лежащую на тумбочке под висящей на стене доской. Мысленно подхватив папку, юноша по воздуху поднёс её Сергею. Тот повернул голову, привлечённый движением, оценивающе хмыкнул и взял папку в руки. — Спасибо, — проговорил он, явно чуть расслабляясь. Костенко вернулся на то же место возле самого Паши, вновь в упор глянул на него и заявил: — Ладно, будь по-твоему, чертёнок. В восемь, так в восемь. — Он тут же легонько шлёпнул юношу по бедру. — Давай-ка слезай, в кабинете я тебя одного не оставлю. Вершинин послушно соскочил со стола и вышел из помещения вместе с Сергеем, запершим кабинет на ключ. На следующее утро Паша проснулся от негромкого шума. Неохотно разлепив глаза, увидел Костенко, вошедшего в комнату. — Ещё спишь? А кто собирался мне компанию составлять? Подъём-подъём. Это звучало почти командным тоном, но всё-таки добродушно. Вершинин, сонно потирая лицо, сел на диване. — Забираю свои слова назад, я передумал, — выдавил он из себя. — Поздно спохватился. Назвался груздем, полезай в кузов, — хмыкнул Сергей. — Собирайся, жду тебя внизу через пять минут. И даже не думай лечь обратно. Он вышел из помещения. Паша ещё с полминуты тщетно пытался окончательно проснуться, а затем поплёлся умываться. Ранние подъёмы были совсем не для него, даже в восемь-девять утра вставать было неприятно. За окном было ещё темно и холодно. Вершинин поёжился, представляя, как ему сейчас придётся выходить наружу. Но делать было нечего, от Костенко теперь вряд ли удалось бы отвязаться, поэтому Паша, умывшись, оделся и спустился вниз. Тем утром Вершинин был вымучен. Раньше он, конечно, спортсменом не был, но всё-таки как-то половчее справлялся с нагрузками, а теперь, видимо, на мышцах и впрямь сказалось долгое сидение взаперти — они шевелились неохотно, неподатливо. Паша быстро устал, но старался не подавать вида, правда, минут через двадцать всё же сдался. Впрочем, Костенко остался им весьма доволен, похвалил и заявил, что для первого раза с юноши хватит, после чего, дав Вершинину отдышаться, отправился с ним обратно в управление, где принялся за работу, в то время как Паша наскоро ополоснулся и завалился досыпать. Однако он признал, что ему всё же, пожалуй, понравилось такое времяпрепровождение, и, пусть не каждое утро, но всё же раз в два-три дня Паша составлял Сергею компанию на пробежке. Костенко, вообще говоря, благотворно влиял на юношу — Вершинин даже заинтересовался чтением. Преимущественно психологией, по стопам Сергея, потому что юноше отчего-то показалось наиболее важным знать сперва психологию, мотивы людей, а уж потом всё остальное, что предполагала работа в ФСБ. Правда, Паша был всё же не до конца систематичен — Костенко предлагал ему начать с азов, но Вершинин лишь отмахнулся и выбрал, разумеется, из имеющихся у Сергея книг, то, что его на первый взгляд заинтересовало больше всего. Схватился за телесную психологию, просто потому что полюбопытствовал, что это вообще за зверь такой, про неё он раньше даже не слышал. Сперва Паша, конечно, заскучал от научной-то литературы, но затем втянулся. К удивлению и одобрению Сергея, даже сразу нашёл теории применение на практике: Паша быстро уловил, с какими областями тела связаны разные эмоции, и довольно скоро научился не только передавать мысли, но и транслировать эмоции, желания. Раньше ему это особо не удавалось. Вернее, на людях не выходило, а так Костенко, как и обещал с самого начала, недавно предоставил Паши «опытные образцы» — пару энергичных крысок. С ними Вершинин быстро освоился: он, конечно, никак не мог оценить, передавались ли им какие-нибудь эмоции, но довольно скоро у Паши стало получаться заставлять крыс перебираться через всяческие препятствия, переносить что-нибудь с места на место, в общем, выполнять разного рода команды, которые обычно даже не озвучивались вслух. Вершинину очень приглянулись зверьки, нередко после тренировок он осторожно почёсывал и тискал крыс, даже просил Сергея перенести клетку с ними в его комнату, но Костенко отказал, однако позволил юноше иногда заглядывать в лабораторию, по крайней мере, в ту её часть, где были поселены пушистые товарищи. Там Вершинин сам очень скоро приглянулся лаборантам, потому что постоянно развлекал их всякими фокусами с крысами. Но то животные, а с людьми особо не выходило. Однако теперь-то Паша знал и понимал, на чём ему следует сконцентрироваться. Иногда он баловался, пытаясь наслать на Сергея какую-нибудь эмоцию, правда, Костенко слишком уж хорошо знал и себя, и Пашу, а потому быстро научился отличать свои истинные эмоции и желания от искусственных, искусно подселённых ему одним хитрючим бесом. Если юноше прилетал беззлобный выговор из разряда: «Паш, щас в лоб дам, прекращай свои нападки», то он иногда шёл втихую забавляться, экспериментируя так над кем-нибудь из других работников. Вершинин уже хорошо освоился со своими способностями: неплохо транслировал мысли, чётко создавал и поддерживал фантом даже с голосом, правда, копия пока вышла только Сергея, но чистота образа, функциональность и непрерывность уже были на высоте, и этого было вполне достаточно; что уж говорить про управление предметами, левитацию, этим он владел ловко, мог задавать любые траектории, ускорять, замедлять, проделывать всякие манипуляции, даже не глядя. Паша в последнее время и в быту стал пользоваться способностями по мелочам — мог мысленно помешать ложкой сахар в кружке, достать нужную вещь с другого конца комнаты, держать книгу перед глазами или телефон у уха, пока обе руки были чем-нибудь заняты, и так далее. Юноше нравилось этим пользоваться, и было даже немного забавно — Паша вспоминал, как в детстве фрагментарно читал «Гарри Поттера», думая о том, как было бы круто, если бы предметы могли перемещаться по воздуху или подчиняться мысленному желанию. И вот теперь он здесь, может всё это. Было жаль, что сейчас стало куда больше взрослых проблем, чем в том светлом, беззаботно детстве. Сергей, конечно, хвалил Пашу за то, что тот, по сути, упражняется, пусть даже и в быту, но всё же серьёзно просил его быть осмотрительнее, особенно после того, как, сидя в кафе с Костенко, Вершинин на минутку забылся и на автомате мысленно поднёс к своему стакану кофе пакетик с сахаром, разорвав и высыпав, разумеется, без помощи рук. Сергей тогда глянул на Пашу таким предостерегающим взглядом, что юноша даже поёжился. Благо, никто тогда ничего не заметил. Паша, в достаточной степени овладев всеми этими умениями, даже немного заскучал. Он почти постоянно думал, как бы ещё себя «прокачать» в рамках уже известных способностей, и прикидывал, что бы ещё мог делать из того, что пока ему недоступно. Способности Зоны ведь наверняка скрывали ещё какие-нибудь любопытные умения, нужно было только их нащупать, понять, как ими пользоваться. Да и в остальном как-то наскучило сидеть на одном месте, хотелось чего-то интересного, какого-то движа. Случай очень скоро представился. Паша только недавно проснулся, едва продрал глаза и умылся, а теперь сидел, завтракая, как в помещение заявился сотрудник — его Вершинин не знал, впрочем, он вообще мало кого знал лично или хотя бы по именам, — твёрдо и серьёзно заявил, что Пашу вызывают. Кто, куда и зачем, не пояснил. Вершинин, тут же отложивший остатки завтрака и поднявшийся, пытался было задавать вопросы, но ответов не получил, поэтому пришлось покорно следовать за мужчиной в неведение. Спустя витиеватый, но торопливый путь по коридорам, Пашу остановили у какой-то двери, распахнув её, отправили юношу внутрь. Перед Вершининым открылся просторный кабинет, в котором было всего два человека: Костенко и какой-то представительного вида мужчина в, пожалуй, даже почётном возрасте. «Вот и то самое "начальство"», — догадался про себя Паша. Он несколько нервничал, но деловито заложил руки за спину и выпрямился, внимательно ожидая, что ему скажут. Представительный мужчина сидел за столом, он чуть хмуро окинул юношу взглядом, а затем обратился к Сергею. — Уверен, что он готов? Костенко тоже глянул на Пашу, будто сомневаясь, но не так, словно бы считая Вершинина недостойным или хилым, а волнуясь. — Так точно, — всё-таки ответил Костенко. — Ну, Павел, продемонстрируйте нам, что ли. — Что именно? — осмелился спросить Паша, хотя и не был уверен, что ему разрешено говорить. — Что угодно. Вершинин бросил взгляд на Сергея, как бы спрашивая. Костенко, видимо, и сам не знал, но указал глазами на стол начальника. Паша быстро выбрал из покоящихся на нём объектов папку с какими-то бумагами, поднял её в воздух, повыделывал с ней разные выкрутасы, даже филигранно, постранично полистал. — Ну, это понятно, — хмыкнул мужчина за столом так, будто видел такое каждый день. — Но нам бы хотелось чего-то более существенного. Паше не нравилось, что ему не дают чёткое задание, было бы куда проще выполнить что-либо, если бы сказали сделать конкретно это. Он ещё раз глянул на Сергея и вдруг подумал, что если сейчас что-нибудь не сделает, то подставит, в первую очередь, Костенко, который за него поручился и с ним возился. А что сделать-то? Насколько масштабное действие нужно? Что-то конкретное для определённой цели? Под что-то подстроить действие? Всё ли, что он умеет, можно демонстрировать? Паша медлил, пытаясь понять. Мужчина за столом, видимо, не намеренный ждать, хмуро вздохнул: — Нет, ну, если это всё, то... Тут Вершинин решил отбросить сомнения и, мгновенно сосредоточившись, торопливо «материализовал» по другую сторону от себя ещё одного Костенко. Паша спешил перебить этим видением слова начальника, поэтому образ сперва чуть дрогнул, будто был готов раствориться, выглядел несколько блёклым, однако Вершинин приложил чуть больше усилий, и вот псевдоСергей уже выглядел чётким, ясным, даже громко отрапортовал: «Так точно», как его прототип с минуту назад. — Вот, — одобрительно кивнул мужчина за столом, — это уже что-то. И вполне применимо к изложенному тобой плану, — добавил он, обращаясь к Костенко. И мужчина снова кивнул, но уже по-другому и как бы целенаправленно на Сергея. Тот сразу принялся излагать Паше суть дела и роль юноши в этом. Правда, само событие Вершинин понял слабо, но опёрся об оговорку о том, что в случае согласия на участие Костенко подробнее расскажет по дороге, потому что времени было мало. Впрочем, эта нехватка и без того чувствовалась в той торопливости, с которой Пашу сюда вели, с которой говорили мужчины, и в какой-то лёгкой повисшей в воздухе нервозности. — У тебя есть право отказаться, — заявил Сергей в конце своего краткого изложения. Вершинин небрежно пожал плечами: — А зачем я тогда вообще здесь, в этой организации нужен буду, если стану отказываться? — Значит, едешь? — Так точно, — отозвался Паша, стараясь соответствовать регламенту. Его отправили одеваться, сам Костенко ещё чуть задержался у начальника, но уже через пару минут и юноша, и Сергей садились в один минивэн, куда помимо них забралась ещё четвёрка человек в полном защитном обмундировании. Их автомобиль и ещё пара других поспешно выехали с подземной парковки на поверхность и свернули на дорогу. Машина громко шумела, на невольных спутниках были шлемы, что слегка ухудшало слышимость, поэтому Паша и Сергей, сидевшие рядом, тихо переговаривались без возможности быть услышанными. — Я, честно говоря, в итоге не совсем понял, что там случилось, — признался Паша. — Вооружённых захват заложников, — пояснил Костенко. — Разве этим ФСБ занимается? — задумчиво протянул Вершинин. — Я думал, ОМОН там какой-нибудь или спецназ. Сергей кивнул. — Обычно да, — и тут же не очень весело усмехнулся, — но тут всё друг на друга наложилось. У подразделения, занимающегося делами о шпионаже, был тут один гражданин, что называется, на карандаше. Сегодня он должен был пойти в банк, чтобы отправить крупную сумму денег, спонсируя... Ничего хорошего, в общем, тебе знать необязательно. В банк-то он пришёл, но то ли передумал, то ли учуял слежку, то ли изначально так и задумывал, оказался вооружён, взял заложников, теперь предъявляет требования. Паша понятливо кивнул. Остальную часть, связанную непосредственно с ним самим, он понял неплохо, её ему можно было не объяснять заново. Вершинин должен был проникнуть незамеченным в здание и по возможности обезвредить преступника. Все проходы были заперты изнутри, и без лишнего шума попасть внутрь вряд ли бы вышло. А врываться открыто или даже при незаметном вскрытии были рискованно — преступник, поняв, что деваться некуда, мог бы просто назло в последний момент попытаться перестрелять как можно больше гражданских. — Я бы отправил кого-нибудь с тобой, но, — вздохнул Сергей и не стал договаривать. Это и не требовалось, Паша и так всё понимал. Сам Костенко пойти с ним не может, он должен командовать операцией, а отправить кого-нибудь с юношей можно было бы, однако двоим или даже троим было бы куда труднее остаться незамеченными. Да и Вершинин не был уверен, что ему действительно понадобится такая помощь. Паша был настроен решительно. — Ты, главное, будь осторожнее, — добавил мужчина, заглядывая юноше в лицо, и похлопал его по плечу. У Вершинина внутри что-то ёкнуло, и он мягко улыбнулся Сергею, в очередной раз кивая. Костенко добавил: — Береги себя. И людей тоже. Не геройствуй особо, просто сделай всё чисто, знаю, ты это можешь. — Он пару секунд помолчал. — Мы все на тебя рассчитываем. Начальство в том числе. Это хороший шанс для тебя показать себя. — Мужчина ещё понизил голос и проговорил с лёгким вздохом: — Честно тебе скажу: в этом-то и вся соль. Не сказать, что у ФСБ нет ресурсов на разборки с одним подобным преступником, но руководители хотят посмотреть на тебя в деле, оценить, как ты можешь справляться. Приехали на место довольно быстро. Сергей сетовал на то, что юношу даже толком никакой защитой снабдить было нельзя — он должен был сойти за гражданского, поэтому ничего вроде бронежилета нацепить на него не получилось бы. Вершинин ещё раз по указке Костенко повторил ему весь алгоритм работы, чтобы мужчина удостоверился, что Паша помнит план, и был пущен за оцепление, пробираясь туда, где был один из запертых запасных выходов. Откровенно говоря, юноша не особо-то боялся. У него, конечно, не было ощущения, что он всесильный, неуязвимый или что-то в этом роде, но было чувство, будто бы что-то его оберегает. И где-то глубоко внутри Вершинин, пожалуй, знал, что. Паша всё сделал, как нужно: «мысленно» вскрыл замок запасного выхода, осторожно проскользнул внутрь и тихо, быстро устремился по коридорам здания. Очень скоро добрался до центрального зала. Человек двадцать-тридцать весьма неудачливых посетителей и работников банка сидели на полу. Некоторые тихо плакали, кто-то обнимался, кто-то просто с ненавистью во взоре глядел на расхаживающего по залу мучителя. Он слонялся взад-вперёд, но делал это не пафосно или властно, будто желая продемонстрировать своё превосходство, а как-то загнанно, нервно. Паша присел. Аккуратно стал продвигаться вдоль столов — он хотел занять такую позицию, чтобы в случае чего под прицелом оказался бы лишь он один, а не кто-то из гражданских. Кто-то из них понял, что Вершинин что-то задумал, какой-то мужчина даже попытался остановить юношу, но тот лишь отмахнулся. Паша внимательно следил за вооружённым мужчиной и передвигался лишь тогда, когда тот этого не видел. Оказавшись в более-менее подходящей точке, Вершинин поднялся на ноги и нахально заявил: — Эй, придурок, долго нас тут ещё держать собираешься? Люди зашептались, кто-то поспешил отвернуться или забиться вглубь, чтобы не видеть происходящего. Вооружённый мужчина обернулся и всё так же нервно, торопливо зашагал в сторону Паши, на ходу вскидывая пистолет. — Чё сказал? Тебе кто слово давал? Сиди и молчи, или у тебя жизнь запасная есть? Вершинин позволил ему приблизиться, а затем уже умело, практически уверенно материализовал чуть позади преступника фантом Костенко — во всей защите, с пистолетом, нацеленным на противника. — Бросай пистолет! Бросай, я сказал! Руки за голову! — воспроизвёлся знакомый голос. Мужчина обернулся на крик, Паша в этот момент, пользуясь таким запланированным замешательством, кинулся к преступнику. Тот, на секунду опешив, принялся без разбора стрелять в Сергея, но изумился ещё больше, видя, что пули его не берут. Зато пострадали стёкла перегородок у столов персонала, некоторые люди в зале испуганно заверещали, все, осторожно прикрывая головы, старались забиться подальше и особо не следили за происходящим. Паша на ходу попытался выдернуть пистолет из чужих рук силой мысли, но мужчина сжимал оружие очень уж крепко. Вершинину пришлось накинуться на него сзади, завязалась потасовка, Паша пытался вырвать пистолет или хотя бы покрепче зарядить мужчине в голову. Чтобы дезориентировать противника, Вершинин постарался нагнать в его разум слова — думал, транслировал всё, что приходило в голову. Преступник заорал — истошно, разъярённо, будто бы ненавидя всё то, что его вводило в замешательство. Всё это, видимо, лишь больше разозлило его, он, словно с новыми силами, сбросил с себя Пашу, грубо опрокидывая его на пол. Юноша, неприятно стукнувшись, тут же ощутил, как бок пронзила резкая, острая боль, и невольно зашипел, сдерживая рвущийся наружу возглас. Мужчина напротив выпрямился и, вытянув одну руку, уже целился в Пашу. Юноша собрал последние силы и, невольно хмурясь, сконцентрировался на пистолете, транслируя мужчине только одно намерение. Вершинин сильно напрягался, дыхание его сбилось, но через несколько секунд он увидел, как выражение лица противника сменилось изумлённым, руки его задрожали, он вцепился обеими ладонями в пистолет, но тот всё равно упорно поворачивался вниз и чуть назад, пока не выстрелил в «желаемом» Пашей положении. Пуля прошла через ногу мужчины, тот взвыл и почти тут же рухнул на пол. Вершинин теперь уже беспрепятственно вырвал оружие из чужих рук силой мысли, отшвырнув его в сторону, и устало уронил голову на пол. Снаружи здания напряжённо ждали. Было довольно тихо, никто не переговаривался, все настороженно глядели на здание, будто ожидая чего-то. В один момент послышался выстрел. Почти тут же за ним прозвучал ещё один и ещё, ещё. Сергей, и без того хмурый, мрачнел в каждой секундой. Подчинённые начали переглядываться — всем казалось, что уже пора заходить. Но ждали. Мгновения казались всё более и более долгими. — Сергей Александрович, — начал кто-то, но договорить не успел. — Рано, — оборвал Костенко. Из здания донёсся ещё выстрел. Мужчина стиснул зубы и внутри себя уже практически молился, чтобы с Пашей всё было хорошо. Разумеется, он вполне верил в то, что Вершинину по силам справиться, но сердце было не на месте. Сергею ещё при первом выстреле больше всего хотелось кинуться в здание, бежать, бежать, бежать, лишь бы помочь Паше. А ещё лучше — и вовсе не пускать его туда. Но работа есть работа, и мужчина терпеливо ждал. Косился на часы, думая, мол, ещё минута-другая, и ждать больше нельзя. Придётся поверить в не самый хороший расклад. Но тут в голове что-то пронеслось, мелькнуло какое-то просветление, мысль, почти не читаемая, но на мгновение подарившая покой. Словно невесомое прикосновение. Трудно было в полной мере её уловить, однако Костенко сразу понял, что это Паша «наощупь» пытается дотянуться до него своим разумом. Даёт сигнал. Они об этом заранее условились. — Пошли, — скомандовал мужчина. Отряд ворвался в здание, вызывая новую волну возгласов. Сергей, моментально оценив обстановку и на ходу отдавая приказы, как и кого выводить, выносить, глазами искал Пашу. Едва завидев, кинулся к нему, присаживаясь рядом на корточки. — Живой? — спросил он торопливо. Вершинин согласно промычал и лениво приоткрыл глаза, постаравшись сфокусироваться на мужчине. Юноша был бледен, под носом темнели привычные дорожки крови. Лужица из неё же растекалась под боком Паши. — В тебя попал? — Нет, — просипел Вершинин, — вроде нет. На пол сбросил, а тут что-то это. Он слабо отмахнулся. Под Пашей валялось множество осколков от одной из разбитых перегородок. Сергей аккуратно попытался оглядеть источник вытекающей крови — в бок юноши глубоко вошёл крупный, острый осколок. Костенко знаками показал своим, что нужен врач, а сам ободряюще похлопал Пашу по плечу. — Потерпи, сейчас тебя заберут. Молодец, хорошо сработал. Вершинин снова невнятно промычал, а затем утомлённо спросил: — Можно мне поспать? — Паш, сдурел? Будь так добр, оставайся в сознании. — Я устал. — Я знаю, знаю. Потерпи ещё немного. Но Вершинин уже почти безвольно прикрыл глаза. Сергей аккуратно потряс его за плечо. — Паш, не спать, — скомандовал он. — Да не сплю я, не сплю, — пробормотал юноша, но сам уже явно куда-то проваливался. Больше он Сергея не слышал. Лишь потом ощутил, как чьи-то руки поднимают его, видимо, кладут на носилки и куда-то тащат. А после отключился уже окончательно. Очнулся Вершинин в относительно небольшом помещении с чуть приглушённым светом. Неохотно разлепив глаза, огляделся. Это явно была больничная палата — совершенно обычная, помимо Паши здесь было ещё четверо человек, все в возрасте. Одна кровать пустовала. Юноша попробовал пошевелиться. Бок отозвался тупой болью, и Вершинин зашипел, с трудом садясь на постели. Хотелось пить. — О, очухался, — прокомментировал старик, игравший с другим то ли в карты, то ли в домино. — Как самочувствие? — Сойдёт, — прохрипел Паша. — А у вас случайно воды нет? Пить очень хочется. Соседи по палате переглянулись, мужичок помоложе, полусидевший на кровати, вытянув ноги, и читавший книгу, отложил её, встал, на ходу обув тапки, и пошаркал в коридор. Через минуту вернулся, неся небольшую кружку, тоже истинно «больничную», белую, с цветочком на боку и тонкой ручкой. — Медсестре сказал, что ты проснулся. Щас придёт, наверное, — оповестил мужичок, протягивая Паше кружку. — Спасибо, — отозвался юноша и принялся жадно пить. — А я что, долго спал? — спросил он, прерываясь между глотками. Мужичок уже вернулся на свою кровать, вновь взявшись за книгу. — Порядочно, — ответил всё тот же старик, — тебя вчера днём привезли после операции. Паша огляделся, увидел на прикроватной тумбочке свой несчастный кнопочный телефон и, дотянувшись до него, посмотрел на время. Был уже девятый час вечера. Вершинин оценивающе опустил уголки губ вниз. — Что хоть с тобой случилось-то? — Дрался, — отозвался Паша. В общих чертах это, конечно, было правдой. — Ну, ты это дело бросай, — с лёгким упрёком проговорил старик, отрывая взгляд от игры. — Так я ж людей защищал, — усмехнулся Вершинин. — Ну, если людей, то оно, конечно, правильно, но всё равно. Вишь, до чего доводит? Паша неопределённо промычал в ответ. Зашла медсестра. Следующие минут десять она измеряла юноше давление и пульс, проверяла швы на зашитой ране, показывала, какие меры предосторожности стоит соблюдать, чтобы ничего не разошлось, а ещё кратко пояснила, где находится столовая, туалет, душевая. Женщина эта была не особо-то приветливая, скорее, даже наоборот, а, кроме того, весьма утомлённая, но, надо отдать ей должное, по крайней мере, была терпелива. — Ужин уже прошёл, но, если ты голодный, накормить — накормим, — сказала напоследок она. — Нет, спасибо. Я лучше до завтрака перекантуюсь, — ответил Паша, вежливо улыбнувшись. Ему и впрямь не хотелось есть, пожалуй, даже наоборот, почти воротило при мысли о еде. Медсестра пожала плечами, будто выражая: «Ну, как знаешь», и вышла из палаты. Вершинина снова втянули в диалог, впрочем, он был не то чтобы против. Немного познакомился с соседями, и в Паше даже слегка взыграло чувство какой-то почти детской ностальгии по временам, когда приходилось лежать в больнице. Конечно, не самое приятное занятие, но всё же напоминавшее о каком-то более беззаботном периоде жизни. Прошло часа пол после пробуждения юноши, как дверь в палату приоткрылась, и внутрь заглянуло лицо Костенко. Холодный взгляд быстро просканировал пространство и, обнаружив Пашку, чья кровать стояла у стены с той стороны, в которую открывалась дверь, вдруг смягчился. — Всем доброго вечера, — немного дежурно проговорил Костенко, скользнул внутрь, прикрывая за собой дверь, и приблизился к Пашиной постели, параллельно приставляя к ней стул. В руке у него была небольшая сумка, которую он опустил на пол. — Привет. — Привет, — улыбнулся Паша. — Ты с работы, что ли? — Да. Просил персонал передать, когда ты в себя придёшь. Они разговаривали тихо, почти шёпотом. Соседи ради приличия, чтобы показать, что не «греют уши», завели разговор между собой. — Как ты? Как себя чувствуешь? — Да ничего. Сказали, мол, я со вчерашнего дня дрых. Умотался знатно. — Похоже на то, — согласился Сергей. Он немного помедлил и отвёл глаза. — Паш, извини. Не нужно было тебя туда отправлять. — Хочешь сказать, я не готов? — нахмурился Вершинин. — Но я же справился. — Безусловно, — отозвался мужчина и даже придвинулся ближе. — Ты хорошо справился, просто я не рассчитывал, что тебе достанется. — Он вздохнул и потёр лицо ладонью. — Я изначально был против идеи отправлять тебя туда. — Да ладно, — отмахнулся Паша, — нормально ж вышло. Что начальство говорит? Сергей внимательно поглядел на юношу. — Довольно тобой. Считают, что мы с тобой не зря работаем. Юноша улыбнулся. — Ну так а чё тогда переживать? Это всё, — он небрежным жестом обвёл своё тело, — заживёт. Ещё потренируемся, в следующий раз лучше сработаю. Костенко усмехнулся, и лицо его прояснилось. — Удивительный позитив. Но так держать. Сергей опёрся одной ладонью о край кровати. Паша сопроводил этот жест беглым взглядом. — А почему я здесь? — ещё тише спросил он. — Разве меня не должны были как обычно куда-то в «закрытое» место положить? — Потом расскажу. Когда выпишут. Вершинин понимающе кивнул. Он как бы невзначай придвинул свою израненную ладонь к чужой — при падении Паша инстинктивно пытался опереться на руки, и они тоже оказались слегка изрезаны осколками, — и едва ощутимо, украдкой коснулся кончиками своих пальцев, их тыльной стороной, чужих. От Сергея веяло теплом. Юноше ужасно нравилось впитывать, втягивать в себя это тепло, хотелось его больше и больше. А ещё Паше понравилось, что Костенко и не думал убирать руку. — Сказали, мол, ничего особо страшного, — заговорил мужчина, — небольшое переутомление, а рана не особо глубокая, ничего жизненно важного не задело. Через несколько дней — неделю должны выписать. — Понятно. Друзьям можно будет сказать, где я? Сергей секунду-другую подумал, а затем кивнул. — Думаю, да. Пусть навестят тебя, чтоб не скучно было. Вершинин хотел сказать что-то ещё, но дверь снова открылась. В палату вновь вошла медсестра, катя рядом с собой капельницу. Она ленивым взглядом окинула помещение и, заметив Сергея, моментально нахмурилась, оживившись. — Вы кто? Что здесь делаете? — Голос её сразу звучал с угрозой и на повышенных тонах. — Спокойно, я просто навестить. — Часы посещения закончились. Костенко полез во внутренний карман пиджака, выуживая своё удостоверение. — Вообще-то я из ФСБ, и мне нужно поговорить... — начал «козырять» он, но закончить мысль не успел. — Да хоть от самого президента, — отрезала медсестра. — Время посещения с четырёх до семи. Так что на выход. Сергей слегка опешил. Паша едва не расхохотался в голос — ему ещё не доводилось видеть Костенко, столь изумлённого тем, что его «корочка» едва ли не впервые не способна открыть перед ним все двери. — Людочка, — примирительно прозвучал чужой голос, это снова заговорил старик, — а мои вечерние таблетки где же? После ужина не давали. Медсестра перевела свой взгляд на говорящего. Пару секунд хмуро смотрела, а затем заговорила. — Сейчас посмотрю в журнале. Если и впрямь не дали, принесу. — Она тут же обернулась к Костенко. — Чтоб, когда я вернусь, духу вашего здесь не было. Она угрожающе подняла вверх указательный палец и вперёд, окинула Сергея предостерегающим взглядом и вышла. Паша бросил беглый взор на старика, а тот ему шутливо подмигнул. Юноша догадался, что сосед по палате просто нашёл удачный способ прекратить ругань и выручить для них с Сергеем пару лишних минут. Тепло от Пашиной руки куда-то ускользнуло. Костенко поднялся на ноги. — Ладно, раз уж нас отсюда гонят, испытывать судьбу не буду, — усмехнулся он. Затем поднял с пола сумку и переставил к Пашиной тумбочке, указывая на неё юноше. — Вещи тебе принёс. Там одежда, книжка твоя, мелочи всякие. И немного еды. Думаю, особо вкусным здесь не балуют. Вершинин расплылся в благодарной улыбке. — Спасибо. Ты ещё придёшь? — Постараюсь. Если что-то ещё надо будет, пиши. — Сергей направился к двери, у выхода обернулся к Паше: — Отдыхай. — Затем обратился к другим: — Всем хорошего вечера и скорейшего выздоровления. Некоторые соседи негромко отозвались короткими благодарностями. Костенко махнул Вершинину рукой и скрылся в коридоре. Паша проводил его взглядом, почему-то не в силах стереть с лица какую-то очень уж настойчивую улыбку. — Отец ваш? — поинтересовался разговорчивый старик. — Начальник, — отозвался Паша. — Вот как? — заметно удивился собеседник. — В первый раз вижу такого... Участливого начальника. — Мне с ним повезло, — усмехнулся Вершинин и принялся разбирать вещи из сумки, стараясь на всякий случай не смотреть на вернувшуюся тут же медсестру и думая о том, что ему с Сергеем и правда повезло. Паша и впрямь провалялся в больнице не больше недели. Особо заскучать не успел: то соседи по палате проявляли интерес, звали сыграть во что-нибудь, болтали, то заглядывали друзья, да и Костенко наведывался пару раз, теперь уже, правда, как положено, в часы посещений. Но Вершинин ещё не раз хохотал, вспоминая лицо Сергея, получившего втык от медсестры. Книга у юноши закончилась, и он попросил мужчину притащить ещё. — Понравилась мне эта телесная психология, — заявил Паша, сидя в коридоре с Костенко в часы посещений. — Ты, конечно, наверное, прав был, что стоило начать с чего-то более базового, а то ссылаются на каких-то именитых авторов, их подходы, а я про них знать не знаю. Но всё равно здорово. Ты знал, что если у человека всё время холодные руки и ноги, то это может значить, что он перенёс какую-то тяжёлую психическую травму? — Вершинин внимательно поглядел на Костенко и хохотнул: — Может, это не Зона внутри меня энергию забирает, а просто моё радиоактивное прошлое по психике настучало? — Но ты весь холодный, — без тени шутки заявил Сергей и неожиданно уложил свою тёплую ладонь куда-то между нижней челюстью и шеей юноши, как бы прощупывая температуру. Паша даже удивлённо замер от такого жеста. — Смотри, доприкалываешься. — Да ну тебя, — фыркнул Вершинин. Костенко внимательно поглядел на него уже совсем мягко и, казалось, улыбнулся глазами. Он опустил свою руку и накрыл ею Пашины ладони с тыльной стороны. — На хоть, погрейся, — безобидно усмехнулся Сергей. Юноша цокнул языком и снова фыркнул, но чужую ладонь всё же оплёл пальцами.
