Якорь

      Когда Паша вернулся в управление после выписки, Сергей заявился в его «апартаменты» вместе с ним.       — У меня для тебя две новости. По классике: хорошая и плохая. Выбор не предлагаю, потому что связаны они причинно-следственно.       Вершинин с интересом вперил в мужчину любопытный взгляд.       — Первое. Ты спрашивал, почему тебя положили в простую больницу, а не где-нибудь заперли. Скажем так, дополнительно проверяли.       — На что это?       — Ты хорошо себя показал на операции, проявил готовность к работе и сделал всё, что потребовалось. Это подковало доверие «людей сверху» к тебе. Решено было оставить тебя в обычной больнице, где нет охраны, надзора, вообще ничего такого серьёзного, как здесь, чтобы проверить, не попытаешься ли ты улизнуть или ещё чего.       Паша фыркнул: — Ещё чего. Мне и у вас хорошо. Интересные возможности предлагаете. Да и всё равно ведь найдёте, даже если слинять попытаюсь.       — Ценю твою сообразительность, — усмехнулся Сергей. — Так вот. Можно сказать, тест на лояльность ты прошёл. Решили, что пора тебе съехать из обжитого кабинетика.       Паша слегка удивился.       — Ого. Квартиру дадут?       — Ну, в целом, да. Разрешили жить отдельно, это хорошая новость. Плохая — не полностью автономно.       — То есть как?       — До конца не доверяют, хотят понаблюдать тебя ещё. — Вздохнул Сергей. — По крайней мере, пока. И у тебя есть выбор. Первый вариант: отдельная небольшая квартирка, живёшь один, но при тебе будет кто-то типа местного дежурного, как твою дверь тут по ночам стерегут. Будет контролировать, что ты вернулся домой, что ты не свалил куда-нибудь шибко надолго, и всё такое. Возможно, камеры поставят, не знаю.       Паша чуть скривился. Сергей умолк, точно сомневался, говорить ли.       — А второй вариант? — заинтригованно спросил юноша.       Костенко отозвался осторожно, будто желая проверить чужую реакцию на сказанное.       — У меня.       — В смысле?       — В прямом. Нашему с тобой контакту, можно сказать, доверяют, лишний контроль устанавливать не будут. Свободная комната у меня есть. — Сергей вздохнул. — Я понимаю, что выбор из двух зол не очень-то приятен.       — Почему же из «зол»? — пожал плечами Паша. — Не вижу ничего плохого в перспективе жить у тебя. Только вот скажи: это и твоё желание тоже, ну, в смысле, ты с этим согласен, и я не буду тебя притеснять, или же ты просто стиснул зубы и выполняешь «приказ», который тебе сверху поступил?       — Честно? Притеснять не будешь. Твоему обществу я, пожалуй, даже рад, — отозвался Костенко. — Я, конечно, не особо привык с кем-то жить, но так хоть, может, веселее будет.       Он примирительно улыбнулся. Паша ответил ещё более ободряющей улыбкой.       — Тогда договорились? — спросил юноша. — Переезжаю к тебе?       — Договорились, — ответил Сергей. Он, видимо, не ожидал, что Вершинин так скоро согласится. Вернее, даже не ожидал, что он вообще выберет этот вариант.       — А когда можно будет?       — Если хочешь, можем сегодня вечером после работы перевезти твои вещи. И тебя, соответственно.       — Хочу.       — Ладно. До обеда потренируемся, после обеда у тебя будет время, чтобы собрать вещи. Идёт?       — Идёт.       — Вот и славно.       Вечером Паша с сумкой, набитой его скромными пожитками, оказался на пороге квартиры Костенко. Мужчина, отперев дверь, вошёл первым, скинул ключи на полку в прихожей и принялся разуваться. Вершинин закрыл за ними дверь.       — Дубликаты ключей я тебе завтра сделаю. Ты, конечно, на работу, с работы по-хорошему будешь ездить со мной, но всякое бывает. Как минимум, в магазин ходить и всё такое.       Сергей, покончив с обувью и верхней одеждой, забрал у медлящего в вежливой нерешительности юноши сумку.       — Мне можно будет одному в магазин ходить? — уточнил Паша, тоже принимаясь раздеваться.       — Скоро, думаю, всё можно будет, — пожал плечами Костенко. — А вообще лично я тебе не запрещаю. Выйти в магазин, прогуляться — это всё за милую душу. Только вот, — он заискивающе прищурился, — на работе об этом знать пока не обязательно.       Вершинин заговорщически улыбнулся. Юноше понравилось, что Сергей, судя по всему, позволяет ему больше, чем должен.       — И по-хорошему, если куда-то будешь уходить, меня уведомляй. Мало ли что.       Паша чуть скривился, но послушно кивнул. Расправившись с одеждой, он немного оглядел прихожую и поинтересовался: — Куда можно вещи кинуть?       — Сначала руки мыть, — нестрого скомандовал мужчина. — А вообще — тащи в спальню.       — А тебе будет удобно, что я туда за вещами потом приходить буду? — поинтересовался Вершинин.       — Это будет твоя комната.       Паша удивлённо вскинул брови.       — У тебя же вроде двушка.       — Да.       — Ну так давай я тогда в большой комнате жить буду.       — Она проходная. А из нас двоих, думаю, тебе возможность иметь личное пространство приоритетнее.       — Я точно тебе не помешаю?       — Нет, всё в порядке.       Паша наскоро разобрал свои немногочисленные вещи в спальне. Квартира Сергея ему понравилась — опрятная, без излишеств, даже довольно современная, видимо, с относительно новым ремонтом.       — Ужинать будешь? — вопросил Сергей из другой комнаты.       — Да.       Паша заглянул на кухню. Там Костенко уже разогревал две порции чего-то вроде рагу и ставил чайник.       — Сам готовишь? — спросил Вершинин.       — Ну да.       — А я думал, на доставках каких-нибудь сидишь.       Сергей фыркнул: — Вот ещё. Денег на это больше уходило бы. Да и собственноручно приготовленное всё-таки здоровее как-то, ну и по-домашнему.       — А почему на работу не носишь? Некоторые ж, вон, таскают в контейнерах.       Костенко пожал плечами: — Каждый вечер готовить не по мне, а единоразово на всю неделю трудозатратно. Да и вот где-где, а на работе мне, знаешь, как-то проще пойти, купить какой-нибудь бизнес-ланч. Тем более что поесть на выходе вовсе не то же, что в управлении, в том же здании сидеть и есть — вышел и хоть о работе не думаешь.       Но, как выяснилось несколькими минутами позже, стряпня Сергея очень даже хороша. Паше уже надоело питаться готовой едой: в столовой, в кафе, из доставок и магазинов. Конечно, пища у Костенко была не чем-то «родным» вроде, например, маминого, бабушкиного или даже своего собственного, но всё же она была ощутимо домашней.       Едва сели есть, мужчина вдруг спохватился.       — А, и вот ещё что, — сказал он, на минутку удалился из помещения, а затем вернулся с небольшой коробкой, протянув её юноше. — Тоже разрешили. Заслужил.       Вершинин открыл коробку, хотя по её внешнему виду уже догадывался, что внутри. Там лежал новенький сенсорный телефон, не то чтобы какой-то суперкрутой или навороченный, но вполне себе хороший. Паша расплылся в благодарной улыбке.       — Блин, надо было хоть на разные дни всё это разнести, а то столько хороших новостей и плюшек в один день, с жиру беситься буду, — хохотнул он. Затем поглядел на Костенко: — Спасибо.       За ужином обсудили быт, примерно распределили потенциальные домашние обязанности. После еды ещё немного поболтали, и Паша благодарно вымыл посуду.       — Ты уж извини, что всё так, — тихо заявил Сергей, когда они уже собирались расходиться по комнатам. — Я понимаю, что тебе хочется свободы, иметь какое-то своё пространство, где ты сможешь делать, что тебе вздумается, водить туда, кого вздумается, и всё такое. Это временная мера, поживёшь немного под наблюдением, окончательно заслужишь доверие сверху, и тебе позволят жить свободнее.       Паша дежурно кивнул, а про себя вдруг подумал, что он, в общем-то, пока вовсе не против жить так. Жить с Сергеем.       Ночью Вершинин с удовольствием лежал в кровати — в настоящей, полноценной кровати, даже двуспальной, а не ютился на узком, чуть коротковатом для него диване. И никак не мог уснуть, потому что всё думал и думал о Костенко, силясь услышать, спит ли уже тот в соседней комнате. Паше в этот момент всё показалось почему-то очень близким, почти непозволительно интимным — быть в квартире Сергея, спать на его кровати, делить с ним его пространство, в то время как он сам спит буквально в соседней комнате. И юноше вдруг очень понравилось это сокращение дистанции.

***

      Всё снова быстро вошло в привычную колею, вернее, мало что изменилось, а к новым вещам в жизни Паша уже научился быстро привыкать. Теперь они с Костенко вместе ездили на работу, возвращались, правда, зачастую отдельно, потому что мужчина нередко задерживался. Тренировки всё усложнялись, объём теоретического учебного материала чуть возрастал, хотя в какой-то момент Сергей сбавил темпы и заявил, что Паше с осени светит место в академии.       — Полезно, конечно, получать знания из собственного опыта или просто со слов человека, работающего в сфере, но всё-таки без должного образования не обойтись, если хочешь серьёзно служить, — пояснил мужчина.       А Паша хотел. Поэтому мысль и полноценной подготовке в академии ему, пожалуй, даже понравилась.       По вечерам теперь проводили время за разговорами, юноше это тоже приходилось по душе — очень уютно и откровенно. Но иногда Паше хотелось и чего-то более увлекательного. Поэтому он взял за привычку пытаться куда-нибудь вытащить Сергея.       — Давай в кино вечером сходим?       — Зачем?       — Просто так. Развеяться. Чтобы ты от работы отвлёкся, нельзя же только ею заниматься и только о ней думать.       Сергей в ответ коротко пожал плечами и фыркнул.       — Подумаю.       Спустя пару недель таких настойчивых предложений он сдался и согласился вместе сходить в кино. Для Паши это было маленькой личной победой в борьбе с трудоголизмом Костенко. И в сближении с самим Сергеем. В последнее время Вершинин стал ловить себя на том, что ему хочется ещё сократить дистанцию между ними. Это было чем-то вроде наркотика — чем сильнее сокращалась дистанция, чем откровеннее были обстоятельства, разговоры, тем больше и больше почему-то хотелось сближаться.       — Нихера себе, — удивился Лёха, когда они с Пашей встретились впервые после больницы и переезда Вершинин, — ты реально теперь у своего генерала живёшь?       Горелов с какого-то времени почему-то упорно взял за привычку называть Костенко за глаза не по имени или фамилии, а разными вариациями, в основе своей содержащими что-то вроде «этот твой генерал».       Паша кивнул. Горелов почесал затылок и скривился.       — Не, братан, это уже как-то странно.       — А всё остальное типа сверхспособностей, службы в ФСБ, потенциальной возможности быть запертым в лаборатории прям обычное дело, — фыркнул Вершинин.       — Нет, да я ж не о том. Паш, чашка, — моментально добавил Лёха, серьёзнея.       Вершинин обратил внимание на чашку, которую на автомате понёс к губам по воздуху и поспешил незаметно подхватить её руками. Горелов покачал головой, а затем продолжил.       — По-моему, гораздо страннее всё это, связанное с Костенко. Типа он тебя и тренирует, и учит чему-то там, и за тебя отвечает, и в больницу к тебе таскался, а теперь гостеприимно поселил у себя. — Лёха вдруг прыснул, расплываясь в довольной ухмылке, как это у него всегда бывало, стоило ему придумать стоящую, по его мнению, шутку. — Мне кажется, он просто тебя хочет...       Последнее слово он договаривать не стал, вместо этого красочно изобразил соответствующее движение бёдрами. Паша отмахнулся.       — Ой, иди нахуй, — отозвался он, впрочем, довольно беззлобно.       На некоторое время повисла тишина. Затем Вершинин, будто бы взвесив всё, заявил: — Даже если и так, плохо, что ли?       Лёха поднял на него изумлённый взгляд.       — Ну, он обо мне печётся, тренирует, у меня теперь неплохая жилплощадь, особенно если сравнивать её с потенциальной квартирой, где меня постоянно будет кто-то левый контролировать, — ответил Паша на немой вопрос в глазах товарища.       Горелов хмыкнул.       — Не, ну, это, конечно, приятные плюшки, но, если потом очухаешься в постели с этим своим генералом, не говори, что я тебя не предупреждал.       Вершинин коротко хохотнул, потом снова помолчал, будто решая, говорить или нет, и всё же выдал: — Да хрен знает уже, может, и норм мне так будет.       — Чего? — не понял Лёха.       — Да я что-то уже запутался. Он мне типа нравится, но я теперь уже не знаю, как кто именно, — ответил Паша, стараясь говорить уверенно, но не поднимая глаз и нервно ковыряя пальцами ручку чашки.       Горелов прыснул.       — Типа как начальник или как мужик, с которым можно трахаться?       — Да тихо ты, — нахмурившись, шикнул Паша, краем глаза заметив, что некоторые из близко сидящих людей в кафе с недовольным видом повернули головы на неприличные слова. Вздохнул и ответил уже спокойнее: — Наверное. Я ж говорю, не знаю.       Лёха чуть посерьёзнел и скривился в каком-то неодобрении, затем пригубил свою чашку, но, отпив, так и отнял её, а задумчиво упёр в губы. Некоторое время молчали. Паша не знал, зачем вообще рассказал всё это другу. На осознание и принятие этого факта у юноши ушло много сил и времени — Вершинин уже на протяжении какого-то периода думал о том, что же теперь чувствует к Костенко, потому что каша из ощущений, бурливших внутри, стягивалась во всё более тугой и большой комок, в котором абсолютно ничего нельзя было разобрать. Но едва у юноши стало получаться хоть немного распутать этот комок, вдуматься, проанализировать, как его начинали переполнять сомнения — что-то рациональное принималось мучить и задавать новые и новые вопросы. Вершинин в своей рефлексии успел пройти длинный путь от сомнений, волнений, даже некоторого отвращения к себе же до чего-то тёплого, искреннего, до подлинного желания. И всё-таки трудно было носить все сомнения и чувства в себе, хотелось это куда-то выплеснуть, с кем-то поделиться, но Паша не был уверен, что стоит. Поделился. Теперь, конечно, было очень уж неловко, но всё равно почему-то словно бы дышалось свободнее. Будто Вершинин выплыл из этой каши чувств к поверхности и, уже почти захлебнувшись, смог вздохнуть.       — Ну даёшь, братан, — задумчиво выдохнул наконец Лёха. — Не, ну, ладно. Я так понял, в этом мире такое вроде в стране не запрещено. В твоём мире, наверное, тоже так было.       Паша только сейчас спохватился, что у Горелова в его родном мире всё было не так. Вершинин всё чаще забывал, что этот Лёха, хоть и казался всё более и более похожим на того, которого Паша знал практически всю жизнь, всё-таки был не тем же самым человеком. А сейчас юноша вдруг подумал, что раз уж товарищ, которому в голову вбивали, что такие отношения — плохо, не говорит ни слова осуждения, то это яркий показатель того, что друг из него самый верный.       Горелов в это время продолжал: — Думаю, плохим человеком тебя это не делает, ну и хорошо. Так что иди, прыгай на своего генерала, он с учётом того, как близко к тебе подобрался, думаю, будет только рад.       Он усмехнулся. Паша повёл бровью.       — Только за привычку не бери. Будешь заёбывать меня шутками про него, не посмотрю, что друг, морду начищу, — предостерёг он.       Лёха расхохотался.       — Ладно-ладно. Ну, раз уж лучшего друга из-за него бить готов, это точно любовь.       — Ой, иди нахуй, — повторил Паша.       Но после этого разговора Вершинин всё больше и больше стал думать о Сергее в ключе уже совсем не рабочих отношений. Костенко нравился Паше, и юноша очень скоро понял, что, как минимум, для себя, это отрицать бесполезно. Хотелось, правда, узнать, что Костенко чувствует в его отношении. Откровенно говоря, Вершинину в голову даже лезли крамольные мысли: попытаться внушить Сергею какие-нибудь чувства к нему, Пашке, или научиться уже читать мысли и прочесть, что мужчина о нём думает. Но юноша быстро откидывал от себя такие идеи. Во-первых, это было бы не очень этично, особенно первый вариант, да и некрасиво. К тому же, это получился бы обман не только Сергея, но и себя самого — какой смысл жить в суррогате, который сам выстроил, воссоздал, если будешь знать, что на самом деле всё не так, и это просто ты сам своими силами организовал эту иллюзию. Тем более, надо понимать, что Костенко прекрасно распознаёт Пашины манипуляции, а читать мысли юноше пока так и не удавалось. Поэтому приходилось жить в мучительном неведении и ожидании, Вершинин всё думал, как же можно было бы узнать, что по его поводу думает Сергей.       Костенко казался всё более притягательным: его было интересно слушать, с ним было приятно проводить время, он был решительным, уверенным, преданным, разумным, стойким, Пашу восхищали эти качества. И Вершинин толком не мог понять, что его больше увлекало: желание быть с Костенко или желание быть таким, как Костенко.       Юноше нравилось подмечать всякие мелочи, которые на первый взгляд были Сергею несвойственны. Дома у него было множество комнатных растений, за которым он неустанно ухаживал, присутствовали всякие забавные штуки вроде пары кружек со смешными котами, висели на стенах фотографии самого Сергея из не очень-то многочисленных путешествий.       — Никогда бы не подумал, что ты любишь фотографироваться, — хмыкнул Паша как-то раз, разглядывая изображения.       — Ну, не то чтобы фанат, — отозвался Сергей, не оборачиваясь и перемешивая в сковороде ломтики картошки. — Но иногда нравится хороший кадр сделать.       — Я думал, ты из тех, кто всегда лицо от камеры воротит, — задумчиво протянул юноша.       Костенко глянул на него через плечо и усмехнулся: — Почему?       — Не знаю. Ты скрытный и весь из себя такой серьёзный всё время.       — Не мы такие, жизнь такая, — отшутился Сергей и снова принялся за картошку.       А один раз Паше досталось ещё более интересное впечатление. Они с Костенко, вернувшись с обеда, зашли в здание управления. В холле первого этажа стояли несколько человек в форме, рядом с одним из них на поводке сидела служебная собака, овчарка. Паша пару раз видел таких здесь, не особо заинтересовался, но его привлекло то, как внимательно и будто бы даже грустно пёс смотрел в их сторону. Костенко что-то делал в телефоне на ходу, поэтому по сторонам не глазел.       — Смотри, — привлёк его внимание Вершинин. Почему-то ему показалось необходимым указать Сергею. — Чё у вас тут работники такие невесёлые?       — Что? — спросил мужчина, поднимая голову.       Сперва он поглядел на Пашу, затем туда, куда юноша повернул голову. Чуть нахмуренное лицо Сергея прояснилось. Он тут же изменил траекторию движения и свернул к стоящим в холле. При его приближении все выпрямились, выровнялись, но Костенко, подойдя, скомандовал: «Вольно», бегло затем поздоровавшись. Паша учтиво остался стоять чуть в стороне. Сергей склонился над собакой и тоже произнёс: «И тебе вольно». Пёс тут же податливо прижал уши и активно застучал хвостом по полу. Костенко улыбнулся и запустил руки в его лохматую шерсть, гладя и почёсывая. Животное с довольным видом вывалило язык, шумно задышало, открыв пасть, и энергично, радостно вертелось в руках Сергея, пытаясь получить побольше ласки. Мужчина параллельно переговаривался с работниками и иногда адресовывал псу тихое: «Хороший мальчик, хороший».       Паша во все глаза смотрел на эту картину. Как-то странно было видеть, как такой грозный, хмурый генерал бережно тискает собачку. У Вершинина в груди что-то ёкнуло. Он подумал, что это всё до удивительного очаровательно. А ещё на секунду — буквально на мгновение — Паше вдруг захотелось, чтобы его самого Сергей тоже назвал хорошим мальчиком и так же погладил по голове.       Костенко довольно скоро перестал гладить пса, ещё пару раз почесал его по голове, снова перекинулся парой слов с работниками и вернулся к Паше, продолжая с ним путь.       — Не видел раньше, что б ты тут с собаками возился, — хмыкнул Вершинин.       — По идее, со служебными-то и возиться особо нельзя, — отозвался Костенко. — Но это Балу. Он, скажем так, маленькое исключение.       — Почему?       Сергей в ответ загадочно улыбнулся.       — Ну, так сложилось. Привязался к нему, только и всего. У нас тут в одном корпусе тренируют собак партиями по мере необходимости. Ещё щенками набирают. Балу, когда его только взяли, был страшно непослушный, но ловкий, всё время сбегал. Игривый очень, команды учил плохо. От него даже хотели отказаться, мол, совсем неэффективный. Он как-то раз тоже так сбежал, на глаза мне попался, я не знал тогда, что он командам не поддаётся, ну и ляпнул зачем-то, мол, сидеть, да лежать. Он сделал. А тут «хозяин» его. Удивился. Попробовали ещё — меня слушается, его нет.       — Видимо, ты ему просто понравился, — усмехнулся Паша.       — Видимо, — пожал плечами Сергей. — Другого варианта не вижу. Мы потом отдельно втроём позанимались, переключили его внимание с меня на «хозяина», вроде стал слушаться. Ну, теперь, как видишь, служит. Хороший пёс, шаловливый только иногда.       — Что-то тебе по жизни на шаловливых везёт, — снова усмехнулся Паша.       — В каком смысле? — не понял Сергей.       — Да это я так, забей, — тоже загадочно улыбнулся в ответ юноша.       Всякие подобные мелочи — житейские, неожиданные делали Костенко невероятно живым, каким-то «человеческим», настоящим и добавляли новые грани в его образ в глазах Вершинина. Юноше это очень нравилось.       По мере сближения с Костенко Пашу всё чаще посещали некоторые мысли. Не связанные с самим мужчиной, но связанные с прошлым Вершинина. Он скучал. Сложно было насовсем откреститься от того мира, где он жил, от тех людей, которых он знал. И одна мысль без конца вертелась в голове у юноши, изводила его, но он не решался поговорить об этом с Костенко. Хотя однажды всё же собрался с силами и затеял эту беседу.       — Слушай, — заискивающе начал Паша, скользнув вечером на кухню и примостившись за столом напротив ужинавшего Сергея.       — Весь внимание, — поднял на него взгляд мужчина.       — Я знаю, ты вряд ли одобришь, но можно мне съездить к родителям?       Костенко нахмурился и отложил вилку, буравя Пашу пронзительным взглядом. Вершинин едва сдержался, чтобы не поёжиться.       — Зачем?       — Просто так.       — Паш, ты же понимаешь, что они тебя даже не знают?       — Знаю-знаю, — вздохнул юноша, отводя взгляд и неловко приобнимая себя за локти, уложенные на стол. — Но я по ним очень скучаю, — честно добавил он. — Я не буду с ними даже разговаривать, просто посмотреть на них хочу.       Сергей некоторое время молчал. Постепенно его взгляд чуть смягчился, видимо, мужчина подумал о том, каково Паше после всего, через что он прошёл.       — Сомневаюсь, что тебе станет легче после того, как ты их увидишь. Скорее всего, наоборот, расстроишься ещё больше, — мягко, но серьёзно проговорил Костенко.       Вершинин скривил губы.       — Да, я думал об этом, — кивнул он. — Но всё равно чувствую, что мне это надо.       Сергей снова помолчал, а затем вздохнул: — Ладно. Но съездим вместе, прослежу, чтобы ты не выкинул какую-нибудь глупость.       — Спасибо, — отозвался Паша и, кажется, выдохнул с облегчением.       Он поднялся из-за стола.       — Посиди со мной, — предложил Сергей. — Чаю хочешь?       Вершинин на секунду задумался, а затем вернулся за стол.       — Хочу.       Костенко направился было налить Паше кружку чая, но юноша тут же оказался рядом, залез руками в один из шкафчиков.       — Чего потерял? — поинтересовался мужчина.       Вместо ответа Вершинин продемонстрировал извлечённую из шкафчика начатую баночку солёной карамели.       Уже попивая чай и принявшись за карамель, юноша подтолкнул баночку к Сергею. Тот чуть скривился.       — Попробуй, — предложил ему Паша.       — Да ну его.       — Нет уж, давай. Давай-давай. Считай, новые впечатления.       Костенко с сомнением поглядел сперва на юношу, затем на явно вызывающее у него недоверие лакомство, но всё же взял ложку и попробовал немного карамели. Причмокнул губами и задумчиво запил чаем.       — Ладно, действительно неплохо, — вынес вердикт он. — Правда, даже при всей солёности немного приторно.       Вершинин ничего не проговорил, только, пристально глядя на Сергея, отправил в рот очередную порцию карамели, облизывая ложку и губы.       В субботу поехали к дому Паши. Вернее, того человека, который в этой реальности был известен как Паша Вершинин. Юноша сам прикинул время — была весна, уже довольно тепло, обычно в такое время по выходным они всей семьёй начинали ездить на дачу. Как раз утром в субботу уезжали, вечером в воскресенье возвращались. Паша почему-то был уверен, что в этой реальности традиция должна была сохраниться.       Так и оказалось. Не больше получаса они с Сергеем просидели в машине, прежде чем из двери подъезда вышли трое, все с сумками, мама что-то командовала «сыну» по поводу того, что не нужно мотылять сумку, в ней что-то там может разлиться. Паша открыл дверь и вылез из машины.       — Э-э, ты куда? — напрягся Костенко.       — Просто послушать, — отозвался Вершинин.       Он сделал вид, что выйдя из машины, потягивается и с чем-то возится. Юноша понимал, что в открытую наблюдать будет сложнее, чем из машины, но ему всё равно хотелось услышать родные голоса. Сергей тоже выбрался наружу и пристально следил за Пашей, готовясь в любой момент его перехватить, если он вдруг решит что-то сказать или подойти, и прикидывал, уж не решил ли Вершинин связаться с родителями ментально. Однако, судя по тому, что они не озирались, не выдавали какую-нибудь странную реакцию, Паша бездействовал. Просто глазел. У мамы был другой цвет волос, не тот, в который она обычно красилась — интересно, это она недавно решила сменить имидж или прибегала к такому цвету всё время в этой реальности? Отец совсем не изменился, разве что чуть больше седины было на его голове, но в остальном всё тот же. На «подкидыша» Паша старался даже не смотреть. Ему невыносимо было думать, что какой-то совершенно чужой человек живёт с его родителями. Когда это были просто копии таких же Паш, всё равно ощущалось по-другому, не так «неправильно», что ли. Конечно, юноша прекрасно понимал, что для этих родителей тот парень, который с ними, и есть их сын, пусть даже не ими рождённый, но настоящий, воспитанный ими, любимый ими, а вот он сам, Паша, был бы сейчас для них совершенно чужим. У юноши едва сердце не разорвалось, когда он услышал, как мама поторапливала сына, обратившись к нему «Паша». Вершинину ужасно хотелось сейчас кинуться к ней, к отцу, обняться с ними, сказать, мол: «Мам, пап, это я, Паша, вот он я», но юноша, разумеется, не смел, здравый смысл его останавливал.       А ещё Вершинину стало ужасно больно от очередной мысли о том, что где-то в том оставленном позади истинном мире, в котором Паша родился и рос и из которого в том числе по собственной глупости оказался низвергнут, сейчас горюют его настоящие мама и папа, не понимая, как, куда и почему пропал их сын.       Юноше стало нехорошо. В глазах немного потемнело, и Пашу чуть повело. Он отвернулся. Всё равно больше смотреть было не на что — ничего не подозревающее семейство уже село в машину и как раз проехало мимо. Вершинин бросил беглый взгляд вслед и успел разглядеть, как мама, сидя на переднем сидении, протягивает яблоко сначала сыну, потом мужу. Пашина мама тоже всегда так делала, когда они ехали на дачу, приговаривая, мол, яблоки надо есть, полезные.       Юноша зажмурился. Что-то внутри отчаянно колотилось, и он с усилием пытался это усмирить. Сергей молча наблюдал за Вершининым и не смел прерывать его молчание и бездействие. Наконец, Паша рывком отворил дверь и сел в машину. Костенко последовал его примеру.       — Поехали, — выдохнул юноша.       — Куда? —решил на всякий случай уточнить Костенко.       — Домой.       Сергей завёл автомобиль и тронулся. Паша, наскоро протянув через себя ремень безопасности, отвернулся к окну и молчал. Всю дорогу ехали в тишине. Костенко не решался что-либо сказать юноше — ни отвлечь, понимал, что это, скорее всего, глупо и бесполезно, ни поддержать, ведь вряд ли для Паши слова сейчас что-либо значат.       Когда они подъехали к дому и вышли из машины, Вершинин, шедший к подъезду рядом с Сергеем, вдруг обогнал его на пару шагов, внезапно повернулся лицом к мужчине, практически преграждая путь и неожиданно обнял, прижимаясь к нему всем телом. Костенко опешил. Секунду-другую он стоял в бездействии, но затем мягко, осторожно обнял Пашу в ответ. В эту минуту он почувствовал, каким отчаянно одиноким, покинутым ощущает себя Вершинин. Сергею стало жаль, что он ничем не может сейчас помочь Паше, хоть как-нибудь облегчить боль, раздирающую его сердце. Поэтому Костенко только аккуратно обнимал юношу, а затем одной рукой принялся поглаживать его по верхней части спины, а другой — по затылку. Вершинин не шевелился. Он так и замер, прижавшись к Сергею, обхватив поперёк спины, судорожно вцепившись в его одежду пальцами и, согнув шею, уткнувшись лбом в плечо мужчины. Разбитый, хрупкий, наверняка чувствующий себя совершенно обречённым. И так преданно-преданно жмущийся к Сергею. У Костенко в сердце что-то дало трещину. Неловко, конечно, было сейчас вот так стоять и обниматься на улице, но мужчине в этот момент было всё равно.       Спустя какое-то время Паша с виноватым видом отлип от Сергея.       — Извини, — выпалил он, не поднимая взгляд.       — Ничего, всё нормально. Ты как? Порядок?       Вершинин бегло кивнул. Костенко обнадёживающе похлопал его по плечу, и они двинулись в подъезд. Сергея, конечно, подстёгивало ляпнуть что-нибудь вроде: «Я ведь предупреждал, что легче не станет», но он, разумеется, такое не сказал. Понимал, что Паше и так не сладко.       А Вершинин, будто бы лишь сейчас сообразивший, что он только что сделал, вдруг ощутил, как внутри вновь ёкнуло сердце. Он ещё не соприкасался с Сергеем настолько близко. Это было очень доверительно. И Костенко не пытался оттолкнуть. Конечно, Паша знал, что Сергей это, скорее всего, сделал, потому что понимал его, Пашкину, боль, просто оказался рядом, просто немного утешил, пусть даже и без слов, но всё же где-то глубоко внутри юноше ужасно хотелось думать, что Костенко обнял его в ответ не только потому, что хотел пожалеть. Паше не нужна была жалость. Паше нужно было тепло.       Впрочем, в последнее время Вершинин стал замечать, что, быть может, Сергей и впрямь тоже что-то чувствует к нему — не только по работе, не только как к просто человеку и уж тем более не как к объекту исследования. Паша ещё не видел, что бы Костенко был с кем-либо столь же обходительным, как с ним. Всеми другими он командовал — Пашу просил. Со всеми другими он был серьёзен и холоден — с Пашей больше улыбался, осмеливался открываться и веял теплом. Другим он во многом отказывал — с Пашей шёл на уступки. Вершинин пробовал снова его касаться, так, ненавязчиво, как бы эксперимента ради, и Сергей не избегал. Юноше даже стало казаться, что Костенко смотрит на него. Не просто так, не бездумно, не разглядывая попусту или изучая, а из чистого интереса. Личного интереса. Будто любуется. Будто бы ему просто нравится смотреть на Пашу. И юношу будоражила эта мысль, он смело и открыто встречал чужой взгляд, не пытаясь от него скрыться.       Паша с недавнего времени стал тренироваться один. Костенко не мог слишком уж много рабочего времени уделять юноше, поэтому на работе каждый занимался своим делом. Вершинину был предоставлен всё тот же небольшой «полигон», где он мог вытворять всё, что ему вздумается, разумеется, в разумных пределах. Постепенно Паша обнаружил, что умеет ещё пару новых штук, и теперь их оттачивал. Одним из полюбившегося юноше стал дистантный удар, по крайней мере, Вершинин сам так его для себя назвал. Он понял, что можно воздействовать не только на «целостные» предметы, можно как бы собирать что-то вроде сгустков субстанции, энергии, например, из воздуха. Паша как бы спрессовывал часть воздуха в единый сгусток и задавал ему направление, придавал силу. Получался этакий таран, будто бы пушечное ядро, правда, пока не особо сильное. Вершинину не всегда удавалось удержать контроль над таким почти нематериальным объектом, а потому всё рассыпалось, расплывалось обратно в бесформенную массу, и Паша, раздражённый неудачей, пытался снова.       — Что это ты делаешь? — с любопытством поинтересовался Костенко, застав Вершинина за таким взаимодействием.       Мужчина периодически заглядывал к Паше во время тренировок, чтобы проконтролировать, как идут дела, и проверить, в порядке ли всё у Вершинина — уже прошло несколько месяцев, но у Сергея всё равно в голове была свежа картина того, как Паша падал в полуобмороки на первых тренировках.       — Дистантный удар. Недавно научился.       — Каков принцип?       До всего-то Костенко любопытен. Вершинин в двух словах пояснил принцип.       — И как? Выходит?       Юноша, усердно сконцентрировавшись, медленно и не сразу собрал «шар» и запустил его в стоящий поодаль тренировочный манекен. Тот сильно покачнулся, отклонившись назад, но остался целым.       — Пока так. В теории, думаю, у этого может быть более мощный, разрушительный потенциал, — пояснил Паша и обернулся.       Тут же умолк. Пока он возился со своим «шаром», то был сконцентрирован только на нём. И сейчас, повернув голову к Сергею, немного оторопел — Костенко вдруг оказался рядом. Близко. Даже, пожалуй, слишком близко. Вот ведь какой, мастер, видите ли, перемещается вообще практически бесшумно, Паша и не заметил.       — Ну? Чего замолк? Продолжай, — спокойно проговорил мужчина, настойчиво глядя юноше прямо в лицо, и слегка наклонил голову набок. — Чем может быть полезно?       Вершинин почувствовал какой-то волнующий трепет. Почему-то в этот момент почти непозволительная близость с Сергеем ощущалась невероятно будоражаще. Удивительно — они работали бок о бок, делили одну жиплощадь, но Паша всё равно испытывал какое-то интригующее, приятное волнение в те моменты, когда Костенко как-то непривычно его касался, чересчур приближался, заговаривал о чём-то откровенном. Вершинин невольно уронил взгляд на чужие губы, но тут же вновь посмотрел Сергею в глаза.       — Пока не уверен, но, думаю, может пригодиться для разрушения не очень-то основательных препятствий, обезвреживания преступников. Возможно, получится довести до более высоких мощностей, я пока ещё работаю над силой воздействия, — отрапортовал Паша.       — Хорошо, — кивнул Костенко и, не отводя глаз от юноши, добавил, понизив тон голоса: — У нас скоро появится небольшая, скажем так, расчётная группа. Будут искать более конкретные варианты применения твоим способностям. А ещё предварительно тебя уведомляю, что для тебя готовят более основательную программу подготовки. Чтобы не приходилось больше беспорядочно на свой выбор разбираться, чем займёшься сегодня или завтра. А то у нас с тобой примерный план развития — детский лепет.       — Тоже ты меня тренировать будешь?       — Вряд ли. Может, поставят ещё кого, может, будешь сам готовиться, только периодически будут стоять определённые точки контроля, чтобы проверять прогресс. Это мы ещё посмотрим.       — Ты в разработке участвуешь? — поинтересовался Паша.       Сергей помедлил, но, видимо, понимая, что врать или уклоняться от ответа бесполезно, потому что, в связи с тем, как плотно Костенко работает с Пашей и лучше всех его знает, ответ на вопрос очевиден, проговорил: — Да. Но конкретики пока никакой не дам.       — Ладно, — беспечно пожал плечами Вершинин.       На несколько секунд воцарилось молчание. Оба неотрывно смотрели друг на друга. Юноше казалось, что в чуть прищуренных глазах Сергея мерцают какие-то хитрые искорки.       Но затем Костенко развернулся, собравшись уходить. Паша быстрее, чем успел сообразить, схватил мужчину за руку. Тот удивлённо поглядел сперва на чужие пальцы, сжимающие его запястье, потом — на самого юношу.       — Не хочешь остаться ещё ненадолго со мной? Одному нудно.       — Что, соскучился по нашим совместным тренировкам? — ехидно прищурился Сергей.       Паша с усмешкой пожал плечами. Костенко чуть посерьёзнел, однако выражение его лица всё ещё осталось мягким.       — Не могу. Работать надо. Дел много. Но ты заходи, как закончишь.       Вершинин соскользнул пальцами с чужого запястья, выпуская руку мужчины, и кивнул. Сергей напоследок окинул его взглядом и вышел.       Примерно через час Паша уже вертелся в кабинете Костенко. Лихо запрыгнув на стол на уже привычное место, юноша наблюдал за расхаживающим по помещению Сергеем. Мужчина с кем-то разговаривал по телефону, и Вершинин терпеливо не лез. Только от нечего делать шерудил руками по столу, любопытно заглядывая во всякие попадающиеся бумаги.       — К десяти завтра жду отчёт, — строго подытожил Сергей в трубку.       Он в этот момент проходил мимо стола и легонько хлопнул Пашу по тыльной стороне ладони. Когда юноша поднял на него глаза, Костенко, вслушиваясь в речь по телефону, молча погрозил Вершинину пальцем, дескать, не лезь своими шаловливыми ручонками, куда не следует. Паша усмехнулся и поднял открытые ладони в капитулирующем жесте. Сергей же прошёлся дальше, ещё пару раз дежурно угукнул в трубку, а затем отнял телефон от уха и сбросил звонок. Покопался в папках на тумбе. Вершинин, отставив руки чуть назад, слегка откинулся и пристальным взглядом буравил широкую спину Сергея.       — Может, кофе сходим попьём? — предложил юноша.       — А обед для кого был?       — Не нуди. Всего на пятнадцать минут сбегаем. Тем более что на обед мы час не потратили.       — Давай вечером, — проговорил Костенко и, взяв часть бумаг, перенёс их на стол. — Сейчас надо дела делать.       — Ишь, занято-о-ой, — мягко протянул Паша, как-то заискивающе косясь на мужчину.       — В отличие от некоторых, — усмехнувшись, парировал тот, тоже хитро глядя на юношу.       Он задержал свой взор на Вершинине, а затем ненадолго вернулся к бумагам. Потом вдруг осмотрел стол, будто что-то разыскивая, после чего вдруг шлёпнул Пашу по бедру сбоку.       — Э, развалился тут. Не сиди на документах.       Несмотря на то, что юноша восседал на отведённом и даже слегка обустроенном для него месте, он всё равно иногда залезал и на остальную часть стола. Вершинин приподнял ногу, позволяя выдернуть из-под неё документы.       — Того и гляди на весь стол у меня растянешься, — продолжил Сергей. — Как кошара. Они тоже приходят, разваливаются.       — Если помяукаю, перестанешь со стола гонять? — поинтересовался, едва удержавшись, чтобы не засмеяться.       Костенко поглядел на Пашу проникновенно и ласково, с кроткой улыбкой. Затем чуть шагнул вбок, оказываясь прямо перед юношей и как бы немного между его слегка разведённых коленей, упёрся основаниями ладоней по обе стороны от бёдер Вершинина, чуть склонился, заискивающе глядя на Пашу снизу. Тот ехидно косился чуть сверху. Несколько секунд молчали.       — До чего ж ты бессовестный, Вершинин, — тихим, рокочущим голосом проговорил Костенко.       Паша загадочно улыбнулся и пожал плечами: — Ну, какой есть.       Он не отводил свой взгляд от Сергея. Костенко, чуть оттолкнувшись руками, немного поднялся и приблизился к Пашиному лицу. Вершинин всё так же ухмылялся, но ощущал, как по его телу расплывается что-то восторженное, будоражащее. Костенко был уже очень близко. Невероятно близко. Так, что Паша мог бы коснуться его носа своим. Юноша, почти перестав дышать, неосознанно чуть приоткрыл рот. Сергей в упор смотрел куда-то на его губы, так красноречиво, что оба уже всё прекрасно понимали и могли бы ничего не говорить.       Однако Костенко не спешил подаваться ещё ближе.       — Паш, тут же камера, — прошептал он.       Вершинин даже ощутил на себе его дыхание и ещё раз восхитился тем, насколько Сергей близко.       — Я выключил, — тихо и ехидно отозвался Паша.       — Что? — переспросил мужчина, так изумившись, что мгновенно поднял взгляд в глаза юноши.       Тут же посмотрел на камеру, висящую в углу под потолком. Обычно мигающий красный огонёк сейчас не горел. Это было второй из пары недавно освоенных способностей. Костенко снова поглядел на Пашу.       — Я заметил, что техника рядом со мной фонит, когда особо мощное поле создаю. Понемногу научился специально глушить. На время, конечно.       Сергей цокнул языком: — То-то я думаю, почему мне всё говорят, мол, камера у меня в кабинете глючит.       — Ну, я не только у тебя. Я для вида периодически везде поглушиваю, где нахожусь, — улыбнулся Паша.       — И молчит, главное, — фыркнул Сергей. — Нет бы сказать. Или ты, подлец, хотел всё отрубить и слинять? — поинтересовался он больше в шутку, нежели серьёзно.       — Ну куда я от тебя слиняю? — мягко проговорил Паша, чуть подаваясь вперёд. — Ты же меня из-под земли достанешь.       — Это верно, — согласился Костенко.       Он снова пристально и почти жадно, но тепло поглядел на Вершинина, потом вновь медленно приблизился. На всякий случай снова напряжённо покосился на камеру.       — Точно не пишет?       — Точно. Я проверял. У дежурного на экранах смотрел.       Сергей мягко вздохнул: — Нет, ну, какой же ты всё-таки бес.       Он окончательно подался вперёд и коснулся Пашиных губ своими. Вершинин прикрыл глаза и охотно ответил, прижимаясь ближе. Костенко вскинул руки, аккуратно, нежно кладя их на юношу — одну на бок, другую — на щёку, чуть поглаживая подушечкой большого пальца. Паша по-хозяйски закинул руки на плечи Сергея, скрещивая свои запястья за его шеей. Целовались жадно, горячо, энергично, едва успевая втягивать воздух носами. Костенко настойчиво подтянул Вершинина к себе, плотно прижимая всем телом. Паша был очень даже не против.       Странный вышел поцелуй. Он был сбивчивым, но казался таким правильным, таким естественным, будто так и должно быть, будто так и полагалось. А потому он не удивлял ни Пашу, ни Сергея.       Наконец, разорвали поцелуй, чуть отстранились, опьянённо глядя друг на друга и шумно, тяжело сопя, восстанавливая ритм дыхания. Юноша, кротко смотря на мужчину из-под чуть опущенных ресниц, плавно потянулся вперёд и ещё раз неспешно чмокнул Сергея в уголок губ. Костенко вновь коротко поцеловал его в ответ. Затем снова нежно погладил Пашу по щеке подушечкой пальца и заглянул ему в глаза.       — Мне работать надо, чертёнок.       — Ладно-ладно, не мешаю, — усмехнулся Вершинин, вновь вскинув руки в капитулирующем жесте и спрыгивая со стола.       До вечера Паша не мог перестать думать о Сергее. Конечно, Костенко и так-то частенько не шёл у юноши из головы, но теперь Вершинин бесконечно прокручивал и прокручивал в памяти те приятные секунды, когда губы мужчины влажно впивались в его собственные. Паше хотелось ещё. Паше нужен был весь Костенко.       Но к вечеру юношу ждало разочарование: кофе пить они так и не пошли — у Сергея рабочие дела только множились, а, когда Вершинин стал собираться домой и, чтобы не отвлекать очным присутствием, написал мужчине сообщение, интересуясь, как скоро тот освободится, Костенко ответил, что планирует задержаться, и Паше лучше ехать домой одному.       Вершинин поехал. Он мог бы, конечно, чисто из принципа просидеть на работе ещё хоть до ночи, однако его неприятно кольнуло то, что его спровадили. Юноше стало немного обидно — как же Сергей может задерживаться и, вероятно, сидеть на работе весь вечер после такого? Неужели ему не хочется обсудить? Неужели ему не хочется ещё?       Но, стоя в переполненном вагоне метро, усердно и немного тоскливо обо всём размышляя, Паша вдруг ощутил прямо в сердце болезненный укол какой-то холодной иглы сомнений. Юноша подумал, что, быть может, Костенко его избегает — он ведь вряд ли к такому привык, мог ведь, небось, пожалеть, что вообще Пашу поцеловал, мол, и по статусу не положено, всё-таки Вершинин — его подчинённый, и, может, не очень-то Сергей вообще все эти «нетрадиционные» штуки одобряет, и личных сомнений там, наверное, вагон. Да мало ли ещё что. Немудрено, что Костенко на полдня из поля зрения пропал, да ещё и домой, мол, один езжай. Юноше стало больно от мысли, что Сергей мог и впрямь пожалеть обо всём случившемся — Пашка-то ведь, наоборот, если уж не ждал этого, то, как минимум, много об этом думал, жаждал. Вершинина захлестнуло волной смешанных чувств: обида, волнение, надежда, разочарование, всё ещё не до конца сошедший после самого поцелуя восторг, трепет, и юноша толком не знал, как со всем этим справиться. Но, придя, наконец, домой, решил, что спать не ляжет, пока не дождётся Костенко. Даже если тот будет сидеть на работе до самой ночи. Паша, видите ли, упёртый и принципиальный.       Сергей, впрочем, вернулся не так уж и поздно — не было и десяти вечера. Вершинин, едва заслышав звуки открывающейся входной двери, поспешил проскользнуть в прихожую.       — Привет, — осторожно выпалил он, закладывая руки за спину и приваливаясь лопатками к стене.       — Привет, — отозвался мужчина.       Он не был нахмурен, голос его не звучал сердито и раздражённо. Сергей принялся раздеваться. Паша молчаливо и пристально за ним наблюдал, прикидывая, что, видимо, Костенко в хорошем расположении духа и, может быть, ни о чём не жалеет. Хотя кто ж его знает, а ну как сейчас будет игнорировать всё произошедшее, мол, было и было, забудем, вспоминать не будем? Но в глазах Вершинина всё же зажёгся хитрый огонёк, подпитываемый пылающей внутри надеждой.       Молчали. Костенко, разобравшись с верхней одеждой, принялся скидывать с себя обувь. Поднял исподлобья заинтересованный взгляд на Пашу, будто изучал, прикидывал, сканировал. Когда с обувью было покончено, Сергей выпрямился и пристально поглядел на юношу со скользящей во взоре ехидностью. Ещё несколько секунд висело молчание.       — Ну иди, иди сюда, вижу же, что хочешь, — с ухмылкой выдохнул наконец Костенко, шагая чуть ближе.       Паше дважды повторять не надо было, он моментально оторвался от стены и впечатался в Сергея, тут же жадно ловя его губы своими. Мужчина вновь положил одну руку на его щёку, а другой — крепко обхватил поперёк спины, настойчиво, плотно прижимая к себе. Юноша удовлетворённо улыбнулся в поцелуй.       Немного погодя чуть отстранился, изгибаясь в чужих руках и внимательно глядя на Сергея: — А я уж начал думать, ты пожалел о том, что меня сегодня поцеловал.       Костенко фыркнул и поглядел юноше прямо в глаза, а затем ещё приблизился.       — Как я могу жалеть о чём-либо, связанном с тобой? — тихо, вкрадчиво спросил он, после каждого слова отпечатывая на лице Паши невесомый поцелуй.       Вершинин, будто бы неосознанно, выдохнул и обвил шею мужчины руками, доверительно прижимаясь ближе и утыкаясь носом в чужое плечо. Разнеженный, открытый. Он давно ни с кем таким не был. Возможно, никогда.       Потом снова поцеловал Сергея, чувствуя, как тот запускает пальцы в его волосы. Паша жадно ластился в ответ, льнул к чужим рукам, целовался с энтузиазмом, шумно сопя через нос.       Костенко, видимо, осознав, что Вершинин сам не отлипнет, мягко отстранился: — Можно я хоть руки вымою и в домашнее переоденусь? — с усмешкой поинтересовался он.       Паша с виноватой улыбкой отступил. Сергей, взлохматив его волосы, направился в другую комнату, чтобы переодеться. Вершинин потоптался на месте, не зная, куда себя деть, а затем, спохватившись, последовал за Костенко и, заглянув в помещение, осведомился: — Ты голодный? Погреть тебе?       — Если не сложно, — отозвался Сергей, стягивая с себя рубашку.       Вершинину, честно говоря, очень хотелось поглазеть на Костенко без рубашки, но наглеть юноша не стал и поспешил на кухню. Зато буквально через пару минут, когда он стоял у столешницы, раскладывая по кружкам пакетики чая, сзади его крепко оплели сильные руки, и чужие губы мягко коснулись шеи. Паша прижался плотнее, удовлетворённо прикрывая глаза на секунду. Но потом вдруг повернул голову и спросил: — Ты меня проверял?       Это звучало, скорее, как утверждение с толикой шуточного обвинения, нежели как вопрос.       — О чём ты? — вскинул бровь мужчина.       — Своими этими взглядами, касаниями, приближениями. Всё подходил близко-близко, зырил на меня. Как будто насквозь пробуравить хотел. Терпение моё испытывал? — усмехнулся Паша.       — Может быть, — загадочно отозвался Сергей и мягко упёрся лбом в плечо юноши.       Вершинин завёл одну руку назад и, извернувшись, погладил Костенко по голове. Сергей после работы был уставший, но такой удивительно нежный — Паше ещё не доводилось испытывать на себе это качество Костенко. Но юноше, откровенно говоря, ужасно нравилось.       Вершинин даже тешил надежду на то, что Сергей сегодня ляжет спать с ним, но мужчина привычно устроился на диване, а Паша ещё долго не мог уснуть, думая о Костенко, его губах, руках, о том, как он касается юноши.       Вершинин ощутил некоторую вседозволенность. Он всё чаще заглядывал в кабинет к Сергею, наглее и настойчивее ластится к нему, немного распуская руки и напрашиваясь на поцелуи, а дома лез ещё упорнее. Юноша, конечно, не пытался навязываться и был готов остаться в любой момент, но Костенко и сам, видимо, был не против. Он оказался на удивление тактильным, охотно заключал Пашу в объятия и даже иногда мог незаметно слегка шлёпнуть его по худощавой заднице, хотя куда чаще ласкал: гладил, обнимал, зарывался пальцами в волосы.       И Вершинин этим был страшно доволен — он уже успел отвыкнуть от таких нежностей, открытостей. Но постепенно Паше и этого стало мало. Ему хотелось Костенко. Ещё несколько месяцев назад юноша и не думал о том, что бы переспать с Сергеем, а ещё раньше тогда, когда он преспокойно жил в своём мире, Вершинин бы и не подумал никогда, что ему может захотеться трахаться с мужиком. Но теперь хотелось. И хотелось просто до умопомрачения. Паша всё чаще перед сном прятал в подушку тихие стоны и побаивался, что своими настойчивыми мыслями о Сергее может нечаянно «до него дотянуться». Неловко выйдет, если в какой-то момент Костенко, сидящему в соседней комнате, прямо в голову вдруг поступят образы, где Паша во всех позах представляет мужчину, или слова, которые юноша в эти минуты думает.       Вершинин пару раз думал попробовать поговорить об этом с Сергеем прямо, но становилось неловко. Слова Паша подбирать особо не умел, зато рваться с места в карьер — это запросто, это он мог. В такие моменты всегда на энтузиазме и адреналине прокатывало. Так что Вершинин намеревался действовать решительно и бесповоротно: выгорит — хорошо, не выгорит — Паше придётся со стыда сквозь землю провалиться и постигнуть смирение. И планировал именно действовать, а не словами разбрасываться.       Сергей уже начинал понемногу раздражаться, когда Паша далеко не в первый раз с утра надолго занимал санузел. Мужчина всё задавался вопросом, чем там столько времени можно заниматься, и иногда озвучивал этот вопрос юноше, но тот в ответ лишь загадочно улыбался.       Вершинин, как обычно заскочивший к Костенко в начале обеденного перерыва, привычно восседал на столе мужчины и заискивающе поглядывал на самого Сергея.       — Не кокетничай, — проговорил Костенко, ловя на себе его взгляд. — Чего зыришь так?       — Как? — улыбнулся Паша.       — Настойчиво.       — А что, на тебя смотреть уже платно?       — Так то смотреть, а ты откровенно пялишься, — парировал Сергей. Он усмехнулся и, несколько секунд молча глядя на юношу, сам приблизился к нему, словно примагниченный. — Про нас уже, небось, разговоры ходят, — усмехнулся мужчина.       — Из-за того, что я на тебя смотрю? — скептически вскинул бровь Паша. — А, точно, «пялюсь».       — Из-за того, что мы друг на друга пялимся, — усмехнулся Сергей. — По взгляду-то всё видно.       Паша с этим поспорить не мог. Даже в эту секунду Костенко глядел на него чувственно, проникновенно, так, как, кажется, никто на Вершинина ещё не смотрел.       — И что же, из-за этих разговоров теперь глаза в пол упирать? — поинтересовался юноша.       Сергей усмехнулся: — Да хер я клал на сплетни. А если сплетников на том поймаю, то им придётся со мной лично разговаривать.       Он подался вперёд и поцеловал Пашу, ловко обнимая за бока. Вершинин удовлетворённо улыбнулся в поцелуй и привычным жестом закинул руки на плечи Сергея.       — Я бы тоже с тобой лично поговорил, — горячо выдохнул Паша в чужие губы, на секунду разрывая поцелуй.       Мужчина вдруг ощутил, как через ткань брюк его член мягко оглаживает рука Вершинина. Костенко тут же поднял строгий взгляд на юношу и слегка отстранился.       — И куда это мы свои шаловливые ручки тянем, чёртик? — поинтересовался он.       Паша загадочно улыбнулся: — А что, нельзя?       — Паш, мы на работе, — серьёзно и строго напомнил Костенко.       — И что?       — Смеёшься, что ли?       — Ну, слушай, подчинённому с начальником на работе целоваться тоже, наверное, не стоит, но тебя же это не останавливает.       — Ты, я смотрю, и без поцелуев хочешь остаться?       Паша недовольно цокнул языком и вновь настойчиво огладил Сергея между ног.       — Да ладно тебе. Сейчас обед, все ушли. Никто же не узнает.       — Паш, не наглей. Тебе и так очень уж многое позволено, а трахаться на работе — это уже предел.       Вершинин приблизил своё лицо к чужому настолько, что практически касался. Рука внизу гладила ещё более целенаправленно, точно.       — Если ты меня не хочешь, так и скажи, я отстану, — заявил юноша в лицо Сергея.       Костенко чуть хмуро глядел на Пашу исподлобья и молчал, поджав губы. Вершинин ухмыльнулся.       — Ну тогда возьми меня. Сейчас.       Мужчина хмуро на него смотрел и молча раздумывал. Ладонь юноши скользила всё более настойчиво.       — А камера? — со скепсисом спросил, наконец, Сергей.       — Так я же выключил, — хмыкнул Паша.       Костенко усмехнулся: — Ну-ну. Хочешь сказать, тебе хватит концентрации, на то чтобы во время секса держать камеру выключенной?       Вершинин приблизил своё лицо к чужому и хищно заглянул в глаза: — Ты во мне сомневаешься?       — Когда речь идёт о, так скажем, безопасности, я во всех сомневаюсь, — парировал Костенко.       — Я справлюсь, — попытался уверить его Паша. — Я тренировался.       Он немного помедлил, затем приблизился и мягко, влажно поцеловал Сергея. Нарочно чуть прикусил его губу, слегка оттянул, после, отпустив, мокро прошёлся по чужим губам своим языком.       — Ну давай. Ты всегда такой послушный с точки зрения всевозможных правил, разве тебе не хочется хоть немного побунтарствовать?       — У тебя что, фетиш какой-то на секс на работе?       Паша хитро и загадочно улыбнулся.       — Может быть, — неоднозначно отозвался он. Затем, приблизив своё лицо к чужому максимально сильно, но на этот раз не целуя, добавил, жарко дыша прямо в чужие губы: — Разве тебе меня не хочется? Я ведь весь твой.       — Ни стыда, ни совести, — покачал головой Костенко. Однако ладони свои всё же уложил на Пашины бёдра. — А как это я тебя брать должен? Уж больно просто ты всё себе представляешь.       Вершинин беспечно пожал плечами.       — У меня в кармане презервативы и смазка. А себя я с утра подготовил.       Сергей удивлённо вскинул брови, а затем вдруг срастил все факты.       — Так ты поэтому столько в ванной торчишь? И зачем это, позволь поинтересоваться, ты себя столько раз готовил?       — Откуда ж мне знать, когда удастся тебя уломать? — усмехнулся Вершинин. А затем вдруг ухмыльнулся: — Ты же не хочешь, чтобы мои старания прошли даром?       — Ты просто пиздец, — выдохнул Костенко, потирая переносицу пальцами, чуть прикрыв глаза.       Юноша уже принялся расстёгивать ремень на его брюках. Сергей торопливо перехватил его запястья, ещё немного помедлил, а затем вздохнул и проговорил: — Ладно. Только быстро. Бессовестный.       Паша удовлетворённо ухмыльнулся. Костенко отошёл от стола к двери, запер её на ключ. Затем вернулся к Вершинину.       — Точно сможешь всё время держать выключенной? — ещё раз спросил он, кивая в сторону камеры видеонаблюдения.       — Постараюсь.       — Постараешься или сможешь? — с нажимом проговорил Костенко.       — Смогу.       Сергей хищно и, казалось, сурово глядел на него исподлобья. Затем вдруг схватил Пашу ладонью под нижней челюстью и подтянул к себе. Вершинин поддался. Мужчина некоторое время внимательно на максимально близком расстоянии смотрел на Пашу, будто изучая: скользил взглядом по его лицу, глазам, губам.       — Какой же ты наглый, — процедил он. — Бессовестный. — Вдруг подался вперёд, едко, настойчиво впиваясь в Пашины губы. На секунду отстранился, добавив: — Сучёныш.       Сергей снова припал к чужим губам. Юноша блаженно улыбнулся прямо в поцелуй.       — Тебе ведь это и нравится, — мягко констатировал вдруг он, чуть отклоняясь.       — Что? — переспросил Костенко.       — Тебе все в рот смотрят и по стойке смирно вытягиваются. Кто же ещё будет достаточно непокорным, чтобы сидеть на столе в твоём кабинете и совращать?       — Змей-искуситель, блять, — выдохнул Сергей с усмешкой и снова коснулся губ юноши. Потом вдруг чуть посерьёзнел и заявил: — Раздевайся.       Паша с довольной ухмылкой принялся вытаскивать полы футболки, заправленной под ремень брюк. Костенко ещё пару месяцев назад заявил, что негоже юноше таскаться по управлению в своём «разгильдяйском» виде — джинсы, почти драные, футболки с принтами, это всё несерьёзно. Поэтому Пашу приодели, у него теперь тоже была парочка деловых костюмчиков, но на каждый день Костенко разрешал ходить не в рубашке, а в обычной чёрной футболке, он и сам в такой иногда ходил.       Сергей перехватил руки юноши и фыркнул: — На это времени нет. Только штаны.       Пашу заводила его грубость, его напряжение. Вершинину очень хотелось бы дать мужчине прямо сейчас такую разрядку, после которой всю эту напряжённость как рукой бы сняло, но он понимал, что вряд ли получится — тут толком не расслабиться.       Юноша соскочил со стола, сбросил ботинки, расстегнув ремень брюк, принялся стаскивать с себя штаны вместе с бельём. Носки снимать поленился. Параллельно достал из кармана тюбик смазки и конвертик с презервативом, передав их мужчине. Тот, в отличие от Паши, даже раздеваться не стал, только расстегнув ремень, пуговицу и ширинку брюк, вынул наружу член — который, как про себя с удовольствием и не без гордости за свои выкрутасы отметил Вершинин, бросив беглый взгляд, был уже окрепшим от возбуждения, — и раскатал по нему наскоро распечатанный презерватив. Паша, уже запрыгнувший обратно на стол, подумал, что есть во всей это спешке, в не снятой до конца одежде, в напряжённости что-то грязное, но не в том смысле, что плохое, а в том смысле, что авантюрно пошлое и заводящее до невозможности.       Юноша придвинулся к самому краю, отклонился назад, опершись локтями о поверхность стола, и с готовностью развёл ноги, глядя на мужчину. Сергей подступил ближе. Он блуждал взором по телу Паши, но это выглядело, как быстрое сканирование. Ему явно хотелось поглазеть, полюбоваться, изучить, порассматривать Вершинина, однако времени на это не было.       — Можно без пальцев, — заявил юноша, наблюдая за тем, как Костенко расправляется со смазкой, — я об этом позаботился.       Сергей молча кивнул и вскоре уже, подхватив одно бедро юноши ладонью, другой рукой направлял себя внутрь Паши.       — Я знаю, ты парень не глупый, — вдруг притормозил он, строго глядя на юношу, — но на всякий случай: что б ни звука.       Вершинин хотел было съязвить из разряда: «За кого ты меня принимаешь?», но лишь кивнул. Он поспешно опустился на лопатки и, зажмурившись, зажал себе рот рукой, ощутив, как чужой член проникает внутрь. Сергей медленно скользил глубже. Паша был узкий, тесный, и Костенко не мог не думать о том, насколько бы он был у́же, если бы не, как он сказал, «позаботился» о растяжке.       — Ты как там? Нормально? — тихо спросил мужчина, войдя на всю длину.       Вершинин кивнул и утвердительно промычал.       — Двигаться? — уточнил Сергей, скорее, интересуясь тем, готов ли к этому юноша.       — Да, — попросил Паша.       Костенко принялся скользить вперёд и назад — сперва неспешно, затем наращивая темп. Он старался не двигаться очень уж резко, чтобы случайно не сделать Вершинину больно и чтобы не возникало движения мебели или шлепков о тело. Сергей был молчалив, только сдержанно дышал через нос, словно боясь открыть рот, чтобы из него ненароком не вырвался какой-нибудь стон.       Паша же был ещё напряжённее, это чувствовалось во всём его едва ли подвижном теле, — оно и понятно, ему нужно было помимо всего прочего концентрироваться на камере. Костенко иногда на неё поглядывал, исправно убеждаясь, что она по-прежнему не горит. Юноша теперь не зажимал рот, а слегка прикусывал своё запястье. Он старался не стонать, но тихий-тихий, едва уловимый скулёж иногда вырывался из него. Вершинин всё так же держал глаза закрытыми, лишь иногда поглядывал на Костенко из-под чуть приопущенных век, но очень скоро закрывал глаза обратно — вид мужчины ещё больше заводил Пашу, и юноша боялся отвлечься на Сергея, потерять контроль. Он свёл ноги, обхватив ими Костенко поперёк спины, скрещивая щиколотки. С удовольствием ощутил, как крепкие руки легли на его бока, мягко сжали, чуть тянули на себя.       В один момент Паша скользнул свободной рукой ниже, нащупал ладонь Сергея и обхватил его запястье, слегка забираясь пальцами под рукав рубашки. Юноше ужасно хотелось соприкасаться кожа к коже, желательно всем телом, но сейчас это было невозможно, и Вершинин старался хоть как-нибудь удовлетворить эту потребность.       Немного погодя Паша решился на ещё кое-что. Сергей вдруг ощутил, будто в него, в его тело вливаются чужие чувства. Юноша словно бы соединился с ним или, по крайней мере, попытался это сделать. Костенко, конечно, не ощущал всё точно так же, как Вершинин, но мужчина как будто чувствовал Пашину интерпретацию этих его ощущений. Сергея этим захлёстывало, переполняло, это было очень приятно, как-то даже практически первородно, и в то же время казалось настолько невероятным, что, пожалуй, крышесносным. Правда, Костенко, вмиг переполненный всеми этими ощущениями, едва-едва смог сдержаться, чтобы не застонать. Задышал тяжелее, почувствовал, как его ведёт от всего головокружительного сплетения собственных чувств с ощущениями юноши. И всё это показалось максимально возможным из всего самого доверительного, потому что Паша был ему так открыт, да и сам Сергей вовсе не сопротивлялся этой связи — они были почти единым целым. Костенко ещё ни с кем такого не испытывал, впрочем, хотя бы потому, что никто больше не обладал такими способностями, как юноша.       Вершинину стоило больших трудов удержать свою концентрацию и стоны, когда тёплая рука Сергея опустилась на его собственный член. И ещё больше усилий потребовалось, чтобы сохранить самообладание, когда Паша излился в чужую ладонь, содрогаясь всем телом, инстинктивно сжимаясь на Костенко и сильнее закусывая своё запястье. Мужчина, не двигаясь, терпеливо дождался, пока Вершинин придёт в себя.       — Ещё, — почти шёпотом потребовал Паша. — Двигайся. До конца.       Сергей помедлил, точно сомневаясь, но всё же возобновил движения. Кончил он довольно быстро, прямо внутри юноши, практически тут же выходя, стягивая презерватив и сразу принимаясь наводить порядок. Паша фыркнул — ох уж этот Костенко, у него даже ноги заметно чуть подрагивают, а он уже, успев застегнуть брюки обратно, ходит по кабинету, убирается. Самому юноше хотелось бы полежать, немного поваляться, разморённо, блаженно, пусть даже и на жёсткой поверхности стола, но балдеть не приходилось, да и мужчина уже протягивал Паше его одежду. Так что юноша слез со стола и принялся натягивать на себя бельё и брюки.       — Обязательно было на моих бумагах валяться? — поинтересовался Сергей, принимаясь разбирать разваленные по столу документы по стопкам.       — А что ж ты их не убрал? — с усмешкой отозвался юноша.       — А такой у меня тут порядок был. Пока ты, катастрофа, по нему не прошёлся. — Он вдруг понизил голос и спросил: — Камеру уже включил?       — Нет ещё, — отозвался Паша, стоя к Сергею наполовину спиной и склонившись, пытаясь завязать шнурки ботинок. Он едва удерживался — наклоняться после секса, да ещё и потратив столько усилий на несколько, в том числе «сверхъестественных», дел сразу, было непросто: голова шла кругом, и юношу чуть вело.       Тут же по его ягодицам прилетел хлёсткий шлепок. Вершинин даже вздрогнул от неожиданности, но обернулся на мужчину уже с ухмылкой.       — Это тебе за бардак, — беззлобно хмыкнул Костенко.       Паша, расправившись со шнурками, выпрямился и, приблизившись, жадно прижался к Сергею, ехидно заглядывая ему в лицо: — А за то, что я весь такой горячий и вообще хороший мальчик, мне что-нибудь полагается? — хитро спросил он.       Костенко цокнул языком, но, бросив беглый взгляд на всё ещё выключенную камеру, тут же привлёк юношу к себе, ненасытно целуя в губы.       Паша остался страшно доволен. Вообще всем, откровенно говоря. Ему, конечно, не хватило возможности расслабиться, да и всё так же сильно хотелось прижаться кожей к коже, чтобы чувствовать мужчину всецело, без остатка. Но тяга к авантюрному сексу, где страсть подстёгивается ещё и адреналином, на первый раз оказалась сильнее.       Но уже тем же вечером Паша в постели оказался припечатан, зажат Сергеем, который, нависнув над юношей, целовал его и чутко заласкивал руками. Теперь можно было лежать без одежды, и Вершинин жадно прижимался к Костенко голой грудью, скользил своими нагими бёдрами по чужим. Мужчина обволакивал своим жаром, и Паша тонул в смеси его и восторга. Можно было открыто подаваться навстречу чужим рукам, постанывать — правда, громко стонать юноша не решался, было довольно тихо, да и свет они не стали включать, поэтому повисла какая-то доверительная, пропитанная кротостью атмосфера, нарушать которую казалось неловким. Можно было не сдерживать себя, не заставлять ни на чём неотрывно концентрироваться, можно было лапать, гладить, заласкивать Сергея в ответ, с удовольствием улавливая низкие несдержанные, пусть и не частые стоны. Костенко в полумраке комнаты любовался Пашкиными угловатыми чертами. Да и, в целом, им самим — Вершинин был необычно мягким, податливым, разморённым, отзывчивым, он откликался движением или звуком на каждое прикосновение. Чуткий и самый прекрасный. Юноша изгибался, чуть запрокидывал голову, и иногда его глаза тягуче наливались чернотой. Сергей этого уже ничуть не смущался, но Вершинин, видимо, ощущал или по каким-то другим признакам понимал, что эта часть его сущности демонстративно вырвалась наружу, и тут же спешил прикрыть веки. Конечно, Паша уже давно не чувствовал, что нечто внутри пытается его захватить, — Вершинин подчинил себе всю эту силу. Это оказалось не так уж и сложно — часть Зоны внутри него была ослабленной, нужно было всего лишь перебороть свой страх перед ней и перед потенциальными последствиями её развития. Паша выжал её до капли, перегнал её силу в свою, обезличил. Теперь это была не Зона, не Сорокин. Теперь это тоже был Паша.       — Останешься сегодня со мной? — спросил юноша, садясь на кровати.       Всего с минуту назад он, сбивчиво кончая, шумно стонал в плечо мужчины, обхватив руками его шею. Теперь Костенко, уже слезший с постели, поднимал скинутые с кровати вещи и собирал испачканные салфетки.       — Что?       — Спать останешься? Или опять будешь ютиться на диване? — с не очень весёлой усмешкой хмыкнул Паша.       — Хочешь, чтобы я остался?       — Было бы неплохо, — отозвался юноша.       — Ладно.       Вершинин нехотя тоже слез с кровати. Он отправился вымыть руки, почти тут же к нему присоединился убравший мусор Сергей. На обратном пути Костенко захватил из зала свою подушку и одеяло.       Когда он явился в спальню, Паша валялся, растянувшись на постели. Он лежал на животе и немного на боку, подбив под голову руки и край подушки. Разнеженный. Мужчина мягко опустился рядом с ним и, словно примагниченный, не смог отказать себе в удовольствии припасть к юноше, покрывая его тело поцелуями. Он мягко, тепло, влажно касался своими губами его бархатистой кожи, проходясь по краю от плеча, вдоль по грудной клетке со стороны спины, по боку, до ягодиц — по всем изгибам, словно рисовал невесомый Пашин контур. Вершинин, откровенно говоря, думал, что его уже ничего в жизни смутить не может, даже в сексе, что уж говорить про простые ласки, но тут он был поистине смущён и разнеженно-стыдливо утыкался в подушку, пряча в ней своё лицо с пылающими щеками.       Через пару минут Паша уже расслабленно лежал головой на груди мужчины, удовлетворённо ощущая, как тот поглаживает его по голове, неспешно и задумчиво перебирая волосы пальцами. Костенко про себя отметил, что, оказывается, юноша бывает тёплым, если его по-настоящему согреть. Вершинину хотелось о чём-нибудь поговорить, но в голову как назло мысли совсем не шли. Сергей рядом казался каким-то напряжённым, но юноша не придал этому особого значения, потому что мужчина, в целом, всегда таким был. Паша думал, что Костенко, возможно, уже спит, а его напряжение не сходит даже во сне.       Но, когда Вершинин и сам уже начал дремать, Сергей вдруг тихо заговорил: — Ещё не спишь?       — Нет.       — Если бы ты мог избавиться от Зоны внутри себя, ты бы пошёл на это?       Вопрос оказался настолько неожиданным и настораживающим, что сонливость с Паши не просто, как рукой сняло, её сдуло ураганным ветром. Вершинин моментально распахнул глаза и даже приподнялся на кровати, заглядывая в едва различимое в полумраке комнаты лицо Сергея.       — Что ты имеешь в виду?       — Ну, теперь, когда ты уже свыкся, научился работать с этим, смог бы отказаться?       — Почему ты спрашиваешь? — хмуро спросил Паша.       Костенко молчал.       — Ну не молчи теперь, — недовольно фыркнул юноша. — Что ты всем этим хочешь сказать?       — Не знаю, Паш, — выдохнул мужчина. — Я уже некоторое время думаю о том, что дезактивация после возвращения из Припяти ведь помогла ослабить Зону. Возможно, на основе этого мы, наши специалисты, могли бы найти способ избавить тебя от Зоны.       — Что-то я не понял, — мрачно и почти с нажимом протянул Паша, садясь на постели, — это ведь в ваших рабочих интересах держать меня при себе, использовать мои способности. Всё? Разнадобился? Страх пересилил?       — Что? Какой страх?       Паша невесело усмехнулся: — Да брось ты. Будто я не вижу. Ты, может, не боишься, начальство твоё, пожалуй, тоже, а вот простые работники в управлении от меня шарахаются. Думаешь, не слышу шепотки за спиной? Спасибо ещё, что не бросаются на меня, или и того хуже — исподтишка ножичком.       Сергей на секунду изумлённо округлил глаза и тоже сел.       — Что ты вообще говоришь? Кто же на тебя в управлении позарится?       — Ну, не в управлении, — буркнул Паша, небрежно отмахнувшись, — так за его стенами. Какая разница? Я же вижу, что они боятся. А человек в страхе ничем от зверя не отличается.       — Почему раньше не говорил, что тебя это беспокоит?       — А зачем? Чтобы ты с кем-нибудь из особо пугливых сотрудников воспитательные беседы проводил? Нахрен надо. Ничего они слушать не станут, а на меня ещё больше обозлятся. — Паша вдруг пристально посмотрел на Костенко. — Не увиливай от ответа.       Сергей нахмурился.       — Нет, Паш, не «разнадобился». Я просто подумал, что, быть может, ты захочешь жить, скажем так, более «обычной» жизнью.       — Это из-за того, что между нами? — всё так же мрачно и серьёзно спросил Паша. — Когда мы настолько сблизились, стало противно со мной? Невыносимо? Потому что я другой, потому что во мне это уродство сидит?       — Нет, Паш, конечно, нет, — твёрдо заявил Сергей. — С чего ты вообще взял, что я мог так про тебя подумать?       Паша не отозвался. Но Костенко, в общем-то, где-то внутри себя, пожалуй, знал ответ — потому что Вершинин, как минимум, отчасти сам про себя так думал. Даже если в этом не признавался.       Костенко чуть придвинулся и осторожно протянул руку к Паше, но юноша перехватил её за запястье и отвёл от себя, пристально глядя на Сергея, давая понять, что разговор ещё не окончен.       — Почему тогда вдруг сейчас? Почему не раньше? А? Если ты не связываешь это с тем, что между нами, то почему не предлагал такого раньше?       — Честно? Не задумывался об этом. Долгое время я опирался в основном на то, что твои способности нам полезны, а ты сам вроде не то чтобы шибко против их применения. Меня это устраивало. А недавно я подумал, что, быть может, есть какой-нибудь вариант избавить тебя от Зоны, просто мы недостаточно глубоко во всё это закапывались.       — Допустим. Но ты ведь сказал, что потребность в моих способностях не пропала, — скептически подметил юноша. — Если, предположим, меня избавят от Зоны, что вы-то делать будете?       Сергей, нахмурившись, поглядел на Вершинина исподлобья. Так, словно, Паша и сам всё должен был понять.       — Твоя кровь, — начал мужчина, но толком не договорил.       — Нет, — ужаснувшись, выпалил юноша. — Как ты можешь? Ты ведь сам говорил, что никто об этом не должен знать. Это знание не в тех руках станет для всех просто катастрофой.       — Я знаю-знаю, — несдержанно отозвался Костенко, — и от своих слов не отказываюсь. Но можно было бы придумать какую-нибудь крепкую, правдоподобную легенду, якобы вся эта сила, способности от тебя перешли другому человеку. Нужно было бы только продумать, как и, возможно, почему это произошло.       — Да? — не менее скептично фыркнул Паша. — И кому это, например?       — Найдём кандидата. Кого-то более опытного, выносливого, крепкого.       — Значит, я, по-твоему, всё-таки не справляюсь? — холодно и едко процедил Вершинин.       Он не повышал тон, не пытался вспылить. Юноша говорил с нажимом и ядом в голосе, словно чувствовал себя преданным и теперь больше всего боялся потерять собственную гордость перед обидчиком.       — Я не это имел в виду, — поспешил оправдаться Сергей.       — А что? Что тогда? Чем я хуже какого-то потенциального кандидата? И чем я лучше его? Почему я, по-твоему, заслуживаю «обычной» жизни, а кто-то другой — нет? — вопрошал Паша. Его глаза недобро поблёскивали в темноте. — Ты не понимаешь, что это такое, когда в тебе живёт кто-то ещё. И это убивало. Других людей. И меня тоже.       — Прекрасная метафора, Паш, но...       — Ты не понял, — с нажимом заявил юноша. — Реальных людей. По-настоящему убивало. В других мирах.       — Я думал, под убийством «себя» ты имел в виду образную гибель себя же, — с сомнением и, видимо, флёром недоверия отозвался мужчина.       — Нет. — Вершинин вздохнул и некоторое время молчал, явно не желая продолжать. — В другой реальности, той, откуда ребята, я убил себя. Того, «местного». Я не хотел, я даже не то чтобы знал об этом. Киняев показал. Это оно внутри меня убило. Но сам факт. Не думаю, что ты можешь себе вообразить, каково это.       — Киняев тебе много чего мог показать, — фыркнул Сергей. — Сомневаюсь, что ему можно было верить.       — Всё сходилось, — буркнул Паша. Потом вдруг снова помрачнел и сосредоточился. — Но какая теперь разница? Мы не о том. Зона внутри — это страшно и больно. Я никому такого не желаю. Если уж так сложилось, что это мой крест, то мне его и нести. Тем более что я уже научился с этим жить, я научился этим владеть. Теперь это я сам, а не что-то во мне, понимаешь? Ты предлагаешь вырвать из меня мою теперь уже часть и заставить другого человека мучиться ею, вот что ты предлагаешь.       Сергей молча слушал. Он был спокоен, внимателен и задумчив.       — Ты повзрослел, — констатировал мужчина, когда Паша закончил свою маленькую тираду. — Я бы даже сказал, заматерел. — Он уже мягче поглядел на юношу и вздохнул. — Я тебя услышал. Прости, если мои слова тебя задели, я не хотел тебя обидеть, честно, слово офицера. Просто мне в голову пришла такая мысль, я её обдумал и предложил тебе. Никаких укоров тебя, никаких сомнений в твоих способностях и возможностях. Ты сильный парень, ты со многим справился, и я уверен, что сможешь совладать и со многими другими вещами.       Юноша тоже заметно смягчился. Он ещё готовился щетиниться и обороняться, нападать в ответ, но, заслышав извинения и подумав, что доводам Сергея по поводу отсутствия дурных намерений, вполне можно верить, немного расслабился и отпустил накатывавшее на него недовольство. Костенко вновь попытался протянуть к Паше руку, и тот, пусть и не сразу проявил энтузиазм относительно ласки, всё же не стал противиться чужим прикосновениям.       — Иди сюда, — тихо-тихо, почти шёпотом позвал Костенко, невесомо погладив Вершинина по щеке.       Юноша чуть помедлил, но всё же подался вперёд, привалился к Сергею, который поймал его в свои объятия и вместе с ним опустился обратно на кровать. Костенко натянул на Пашу край одеяла, чувствуя подушечками пальцев, что кожа юноши покрыта мурашками от холода. Вершинин сполз чуть ниже, укладывая голову куда-то на плечо Сергея. Тот бережно поцеловал его в лоб.       — Солнце моё ясное, — тепло выдохнул он почти неслышно.       Паша в ответ на это, прикрыв глаза, ласково потёрся кончиком носа о чужую шею.       — Хотя нет, не солнце, — вдруг заявил Сергей.       Вершинин успел внутренне удивиться, и на осадочек от только что завершившегося разговора тут же свалилось начавшее зарождаться нечто среднее между обидой и возмущением.       Однако Костенко тут же продолжил: — Ночка моя тёмная.       И это звучало даже ласковее, чем «солнце». Паша тут же разнежился вновь. Вопросов не требовалось, ему и так всё было понятно. Юноше понравилось, что это было более персонально, лично, нежели какое-то там пресловутое, заезженное «солнце». А ещё где-то глубоко внутри отозвалось что-то давно-давно забытое — эти слова звучали как-то глубинно по-родному, как нечто первородное, словно что-то вроде слов старой сказки или колыбельной. И это успокаивало.

***

      Вершинин понимал, что пользоваться способностями нужно с особым вниманием. Всякие уже ставшие бытовыми мелочи приходилось контролировать в пределах видимости тех, кому становиться свидетелями подобного не полагалось. А воздействовать на других тоже следовало крайне осмотрительно и, по идее, лишь по мере необходимости. Но жёсткой регламентации его действий пока не было, и юноша порой руководствовался лишь собственными принципами и предпочтениями.       Чаще всего в этом проклёвывалась его вредность и иногда желание поприкалываться. В этом плане Паше нравилось проучать. Так, он один раз хохотал пару дней, не меньше, когда случайно подслушал в коридоре разговор нескольких служащих: один из них решил заикнуться о Вершинине и Костенко. Юноша этому не особо удивился, он знал, что по управлению ползали сплетни — не могли не ползать, так везде бывает, в любом месте, всегда найдутся те, у кого аж зудит — до того сильно хочется кого-нибудь обсудить. Паша припомнил, как в прошлый раз обошёлся Сергей с сотрудником, услышав то, чего слышать не должен был. У юноши были более «креативные» способы наказания сплетников. Поэтому сотрудник, которому не посчастливилось развязать язык, едва ляпнув о том, что поговаривают, мол, Костенко со своим «опытным образцом», по-видимому, уж больно близки, как тут же сам, не понимая, чем движимый, потянулся к собеседнику за поцелуем, ошарашив и его, и себя, и тут же был с мгновенно разразившимся скандалом отпихнут. Паша находил свою проделку очень остроумной и забавной, но Сергею о ней рассказывать не решился — Костенко такое вряд ли оценит.       Самому Сергею тоже довелось на своей шкуре испытать влияние Вершинина. Мужчина, конечно, привык к тому, что дома юноша мог удобства ради перемещать вещи силой мысли или безмолвно передавать Костенко какую-нибудь просьбу в другую комнату, но всё же это было достаточно безобидно, да и, пожалуй, поверхностно, поэтому Сергей относился к подобным проявлениям не особо серьёзно. Правда, лишь до тех пор, пока Паша не обнаглел до конца.       — Ещё не спишь? — удивлённо и почти возмущённо спросил Вершинин.       Он сам дрых уже несколько часов, но поднялся попить воды и застал Костенко, с несколько утомлённым видом читающего в зале. Паша бросил беглый взгляд на настенные часы — было полтретьего ночи.       — Тебе, вон, уже вставать скоро, — фыркнул юноша.       — Ничего не могу поделать, — монотонно отозвался Сергей. — Не спится.       Вершинин скривился. Мужчину периодически мучила бессонница, это была не новость. Но в последнее время Паше стало казаться, что такие проявления стали сходить на нет.       Он с сочувствием поглядел на Костенко и некоторое время молчал, а затем заявил: — Думаю, я бы мог помочь.       — Да что ты? — всё так же монотонно фыркнул Сергей.       — А ты не смейся, — отозвался Паша. — Мне кажется, это примерно то же самое, что транслировать желание или ощущение.       Костенко поднял голову и нахмурился.       — Так, стоп. Вот экспериментировать на мне не надо.       — Почему это?       — Не горю желанием.       — А вдруг поможет.       — Не нужно, как-нибудь сам разберусь.       Сергей хотел было сказать что-то ещё, но его взгляд вдруг расфокусировался, мужчина чуть качнулся и закрыл глаза, мягко опадая на спинку дивана и роняя раскрытую книгу себе на грудь. Паша приблизился, забрал книгу, с усилием нажал на плечо Сергея, заставляя того принять полностью горизонтальное положение на диване. Юноша ещё какое-то время поприсутствовал в комнате — всё ещё держал напор собственного воздействия на мужчину. Вершинин подумал, что организм Костенко должен перейти из состояния искусственного сна в состояние естественного, но ведь для этого, пожалуй, нужно время. Поэтому проведя в зале ещё минут десять, юноша всё же продолжил свой путь на кухню, а, напившись вдоволь, вернулся в спальню, попутно удостоверившись, что Костенко спит.       Зато утром Пашу на кухне встретило весьма недовольное и суровое лицо Сергея.       — Доброе утро, — проговорил Вершинин. — Чё такой хмурый?       — Надо тебе какой-то этический кодекс составить.       — Для меня одного? — усмехнулся юноша.       — А что, много подобных претендентов?       — Ой, да чё там писать? — отмахнулся Паша, плюхнувшись за стол. — Всякое такое, мол, убивать нельзя, мучить нельзя и прочее я и так знаю.       — Мы тебе вот такую главу, — Сергей с мрачным видом развёл руки вертикально, как бы демонстрируя размер, — пропишем про одну только работу с мыслями. И это уж не говоря про всё остальное.       — А чё там с мыслями? Я ж, вон, никого с ума пока не свёл вроде.       — А что мы, ждать будем? — почти строго поинтересовался мужчина.       Паша тоже нахмурился: — Ты опять? Лишь бы меня в каком-нибудь вредительстве подозревать?       — Я тебя, Паш, ни в чём не подозреваю, — буркнул Костенко, отложив лопатку, и, отойдя от плиты, приблизился к юноше. — Но мне не нравится, когда ко мне в голову без спроса лезут. И, уверен, никому не понравится. Я хочу, чтобы ты понимал: надо иметь границу. Использовать свои способности только при необходимости, например, рабочей или с согласия.       — Справедливо, конечно, но чё ты так взвился-то? Это ж для твоего же блага было.       Сергей чуть склонился к Паше, слегка нависая над ним: — Я ценю твою заботу, но мне не нужно навязанное благо, понимаешь, о чём я?       Вершинин молчал, поджав губы.       — Не очень-то приятно осознавать, что возникшее желание не твоё и противоречит твоим мыслям. Конечно, пример со мной далеко не самый корректный и показательный, но я хочу, чтобы ты понимал суть. И помнил о ней, когда на других людей воздействуешь.       Сергей хотел добавить что-то ещё, но, видимо, не смог подобрать слова, а потому лишь вздохнул, выпрямился, бегло потрепал Пашу по голове и вернулся к плите. Вершинин смотрел на него исподлобья угрюмым взглядом. Юноше стало несколько стыдно. Признаться, он не думал, что в голове человека возникает противоречие, он был уверен, что мысль, чувство, желание, которое он транслирует, естественным образом встраивается во всю канву сознания. А теперь понял, что оно чужеродно, разум пытается его отторгнуть, а тело выполняет. Вершинин не знал, погрешность ли это его «непрофессионализма», или, в целом, невозможно избежать этого противоречия, но в любом случае ему стало немного стыдно. Он попробовал вообразить это ощущение, когда тело что-то делает, чему-то подчиняется, но мысли и личные желания с этим не согласуются. По коже пробежала дрожь. Действительно неприятное чувство — немного боязно ощущать, что ты будто бы в чужой власти, кого-то невидимого, и страшно думать, что если ты сейчас ему подчинён, то в любой другой момент с тобой могут провернуть что-нибудь гораздо более кошмарное.       Завтракали в тишине. Паша уткнул свой взгляд в тарелку и мрачно размышлял о своём воздействии и о чужих словах. А потом, когда Сергей наскоро мыл посуду — он терпеть не мог оставлять грязную посуду, — его вдруг со спины оплели руки юноши.       — Ты прав. Извини. Подумаю над тем, как менее критично воздействовать.       Паша уткнулся носом в чужое плечо. Сергей вздохнул.       — Хорошо. Ты, главное, помни, что эта твоя способность не плохая, ты можешь её использовать во благо, просто это тоже надо делать с умом.       Вершинин согласно промычал прямо в плечо мужчины. Потом вдруг заявил: — Я ценю, что ты всё это рассказал. Ты не очень-то любишь о чувствах говорить.       — Да что ты? — язвительно отозвался Костенко.       Паша цокнул языком.       — Знаешь, в телесной психологии пишут, что от всех сдерживаемых в себе переживаний, от того, что человек закрытый, может остановиться сердце.       — Так, ну всё, — фыркнул Сергей. — Не хочу начинать день с составления моего психологического портрета.       Паша тихо рассмеялся. Костенко закончил мыть посуду и, вытерев ладони, извернулся в руках юноши.       — Да я и не составляю твой портрет, — улыбнулся Вершинин. Он немного смягчился: — Просто будь внимательнее к себе. Ладно?       Сергей буркнул что-то нечленораздельное и попытался отвести взгляд, но Паша вжался поцелуем в его губы.

***

      Чем больше Вершинин сближался с Костенко, тем откровеннее и доверительнее становились касания, разговоры. Иногда они, конечно, казались неловкими, даже неприятными, но оба понимали, что порой это вещи, которые надо обсудить или которые наболели, а от этих неловкостей, некоего совместного срама связь друг с другом станет только крепче.       — Ты не думал, что любишь меня вынужденно? — спросил как-то вечером Костенко у Паши, доверительно притулившегося к его боку и безмятежно листавшего ленту соцсетей в телефоне.       Это звучало откровенно. Так, словно Сергей вдруг одним махом всю душу целиком обнажил, причём перед роем направленных на него лезвий.       — В смысле? — не понял Вершинин. Он мгновенно переменился в лице, нахмурился и поднял взгляд на мужчину.       — Ну, — задумчиво протянул тот, — так уж сложилось, что ты больше всего времени в этом «чужом» мире проводил со мной, почти все контакты — со мной. Я всё заполонил в твоей жизни. Тебе просто деться некуда было.       Сергей звучал ни капли не шутливо. Скорее, даже наоборот — несколько тоскливо, обеспокоенно, эта мысль явно была с ним давно и, судя по всему, ужасно его тяготила. Паше стало как-то тяжело на душе.       — Если бы ты мне совсем не нравился, поверь, даже пребывание двадцать четыре на семь не заставило бы меня влюбиться. Ну, вернее, не только в тебя, вообще в любого человека, кто мне был бы не по душе.       — Резонно. Но всё-таки у тебя тут из знакомых несколько друзей, да я. И выбрать-то не из кого.       — Если бы мне так уж сильно захотелось, я бы нашёл себе кого-то из, так скажем, «внешнего» мира. — Паша снисходительно и мягко вздохнул. — Я ведь уже выбрал тебя. И я тебя полюбил не за то, что ты просто чаще других маячил рядом. Или хочешь сказать, что я с тем же успехом, мог повиснуть на шее у какого-нибудь дежурного?       Сергей расхохотался, Вершинин, старавшийся изобразить серьёзность в этой шутливой фразе, приложил все усилия, чтобы сдержать смех. Мужчина ласково зарылся пальцами в волосы юноши.       — Ладно, звучишь убедительно, чертец.       — А ты? — вдруг уже серьёзнее спросил Паша.       — Что я?       — Или у тебя подобное возникало? Ощущение, что ты любишь меня только потому, что я подобрался к тебе ближе всех?       Костенко улыбнулся, проницательно заглядывая ему в глаза.       — Если бы ты был мне не по нраву, я бы тебя ближе всех и не подпустил.

***

      Вершинин, как Костенко уже, очевидно, успел заметить, оказался весьма настойчивым и жаждущим — его мало что могло остановить, если ему хотелось драйва, если ему хотелось сделать по-своему, если ему хотелось ласки. И в том числе — если ему хотелось секса. И особенно его ничего не останавливало, если он выдумывал что-то этакое относительно секса.       — Паш, ну всё, меру тоже знать надо, — проговорил Сергей, разрывая поцелуй.       Вершинин привычно заглянул к нему в кабинет и уже минут пять сидел на бёдрах мужчины, горячо с ним целуясь.       — А что тебе не нравится? — хитро ухмыльнулся юноша.       Мужчина положил свои руки на бёдра Паши и улыбнулся: — Мне, конечно, всё нравится, но работа не ждёт.       Ухмылка Вершинина переменилась и стала походить на жадный оскал.       — Да? Ну тогда работай, не отвлекайся, — проговорил юноша, соскользнул с чужих бёдер, но не встал на ноги, а опустился на колени перед Сергеем.       — Ну? И что удумал? — вскинув бровь, спокойно поинтересовался Костенко.       — Ничего, что тебе бы не понравилось.       — Паш, если что-то придумал ты, то шанс, что я это не одобрю, очень велик, — шутливо подметил мужчина.       — Ха-ха, — членораздельно проговорил Паша язвительным тоном. Его руки вдруг легли на чужие бёдра: — Расслабься, уж больно много напрягаешься. Я тебе с этим помогу.       Его руки уже оказались на чужом ремне, и Вершинин принялся ловко расстёгивать брюки мужчины.       — Стоять, — фыркнул Костенко, пытаясь поймать руки юноши. — Мы не будем снова трахаться на работе.       — Почему это? — усмехнулся Паша. — И потом, мы не будем трахаться, я просто сделаю тебе приятно.       Вершинин ловко попятился, забираясь под стол мужчины, и дёрнул на себя его кресло на колёсиках.       — Паш, бессовестный, вылезай оттуда.       Юноша склонился, выглядывая из-под стола на Сергея.       — Не притворяйся, что тебе не хочется, чтобы я взял у тебя в рот. Неужели ты ни разу не фантазировал об этом?       — Паш, я о таком, как ты выразился, не фантазирую.       — Зря. Мог бы неплохо скрасить свои рабочие будни.       Юноша нахально водил руками по чужим бёдрам. Надо признать, это заводило мужчину. Сам Паша его невероятно заводил. Откровенно говоря, вся эта его вольность, неординарность в противовес привычному течению вещей искушали Сергея, внутренне подбивали на то, чтобы поддаться юноше и всем тем желаниям, которые он пробуждал внутри Костенко. И сейчас, смотря в хитрые зелёные глаза, заискивающе взирающие на него из-под стола, мужчина чувствовал, что не то чтобы не может отказать Паше — нет, отказать он мог твёрдо, решительно, без проблем. Он не хотел отказывать ему.       Вершинин, видимо, тонко уловил чужие колебания и перемену настроения. Он хищно оскалился и снова заскользил ладонями по чужим бёдрам, но на этот раз уже однозначно и целенаправленно — вновь к ремню брюк. Чужая рука вдруг тяжело опустилась на его макушку, и пальцы, пожалуй, даже властно сжали волосы. Сергей склонился ближе к Паше и тихо, твёрдо пророкотал: — Ну тогда будь умницей, сделай всё быстро. У меня много дел.       Вершинин не смог удержать вырвавшийся шумный выдох — такая интонация, манера, почти повелительный тон, да ещё и в таком контексте, заставили ощутить, как по собственному телу поползли волны жара.       — А кто ж тебе мешает их делать? — улыбнулся юноша. Он сдвинулся ещё глубже под стол, немного неудобно скрючившись, дёрнул стул Сергея ближе. — Работай, сколько угодно. Чтоб ты не отвлекался, камеру включу.       — Что? — не смог сдержать изумление Костенко. — Мы так не договаривались.       Он дёрнулся было назад, но Паша заговорщически возвестил из-под стола: — Уже включаю.       Сергей поднял голову и глянул на камеру. Огонёк уже привычно мигал. Костенко тихо выругался и остался на месте — хотел ведь, вот и получил теперь, зачем же рыпаться. Да к тому же, если всё же идти на попятную радикально, встать из-за стола, выдернуть из-под него Пашу, то, вероятно, на камере это будет вызывать вопросы, если кто-то вдруг захочет просмотреть. И потом, Вершинин внизу уже расправился с ремнём, молнией и пуговицей. Сергей почувствовал, как ткань одежды сползла чуть ниже. Он, уложив обе руки на стол, разложил перед собой нужные бумаги, придвинул открытый ноутбук и занялся делом.       Костенко едва сумел сдержать моментально выбитый из лёгких воздух, когда внизу горячие, влажные губы коснулись головки его уже отвердевшего члена. Вершинин явно не хотел растягивать удовольствие и, пару раз проведя языком, вобрал внутрь. Честно говоря, сосал он плохо, неумело, но, впрочем, где ж ему было учиться. Паша старался вспомнить и воспроизвести, что с ним самим проделывали девушки, ещё когда он с ними встречался или просто спал в своём мире. После нескольких не особо удачных попыток взять глубже юноша перестал так отчаянно стремиться это воплотить и ограничился лишь короткими движениями головы, принимая максимум до середины. Зато он неплохо работал языком и вместо амплитуды движений ловко и старательно вылизывал член.       Костенко за столом старался усмирить дыхание и взяться за дело. Получалось лишь ненадолго, потому что очередные Пашины точные, приятные движения едва ли не подкидывали Сергея на месте. Сконцентрироваться на рабочих вопросах не получалось от слова «совсем». В итоге, Костенко, чуть склонив голову, упёрся лбом в ладонь руки, опёртой локтём о поверхность стола, так, чтобы немного прикрыть лицо. Иногда жмурился, судорожно дышал, с усилием удерживая рвущиеся наружу вздохи и стоны, параллельно усердно делая вид, будто работает, вчитывается в бумаги или информацию на компьютере, иногда даже что-то якобы помечал. Невозможно было полноценно думать о работе, когда просто прекрасно ощущалось, как внизу Паша вылизывает языком головку, иногда соскальзывает и водит уже по всей длине, как он нарочито мягко, дразняще касается губами, как втягивает щёки, создавая лёгкий, приятный вакуум. У Костенко внутри всё сжималось от этих ощущений, его насквозь прошибало, вело, почти размазывало, но приходилось держать подобающий внешний вид. Сергей сильно стискивал зубы, ощущая, что скоро может кончить.       Внезапно дверь в кабинет открылась, на пороге стоял мелкий служащий. Вершинин замер, не успев выпустить член изо рта, а Костенко поднял голову. Юношу видно не было: стол со сплошными боковыми стенками стоял под углом к двери, а задняя стенка была длинная, но до пола не доходила. Зато часть между полом и краем стенки была перегорожена брошенным прямо тут Пашиным рюкзаком, в котором он вечно что-то таскал, и парой коробок с документами Костенко.       Сергей, быстро считав реакцию вошедшего и поняв, что тот ничего этакого не видит, несмотря на всё это, мысленно обругал и себя, и Пашу за то, что они оба проворонили открытую дверь.       — Что? — несколько недовольно рявкнул Костенко.       — Вас вызывают, — осторожно оповестил работник, — просили передать, что на цокольном этаже сбор спецгрупп, вы тоже должны присутствовать.       — Буду через пару минут, — отозвался мужчина. — Свободен. И стучать научись, — всё тем же строгим, твёрдым, пожалуй, даже сердитым тоном гаркнул он.       — Виноват, товарищ генерал, — последовал ответ. — Больше не повторится.       — Свободен, — ещё раз проговорил Костенко, и работник удалился, закрыв за собой дверь. — Вырубай камеру и вылезай, — почти неслышно добавил Сергей, обращаясь к Паше.       Огонёк на камере погас, но юноша вылезать не спешил, он лишь немного выглянул из-под стола.       — Не торопись, я закончу, — оповестил он.       Костенко фыркнул: — Времени нет, мне идти надо.       — Ничего, минутку-другую без тебя перетопчутся.       — Паш, вот чего тебе не хватает, так это дисциплины.       — Знаю, ты мне уже сто раз говорил. Не ворчи. Тем более, ты, правда, хочешь идти на какое-то там рабочее собрание со стояком? — заискивающе поинтересовался Паша.       Сергей недовольно скривился и тяжело вздохнул.       — Бегом, — скомандовал он.       Вершинин торопливо вновь скрылся под столом и поспешно возобновил свою работу. Юноша быстрее двигал головой, старательнее и стремительнее работал языком, заодно принялся помогать себе руками. Камеру он включать уже не стал, и Сергей получил возможность без притворства жмурить глаза и, едва сдерживаясь, закусывать костяшку на руке.       Паша справился и впрямь быстро — довёл и без того распалённого Костенко буквально за минуту, не без удовольствия ощущая, как ему изливаются прямо в рот. Сергей лишь мелко дрогнул, судорожно выдохнул, невольно прикрывая глаза, и, замерев на несколько секунд, выскользнул из Пашиного рта, торопливо вынимая из ящика в столе салфетки и быстро приводя себя в порядок. Юноша выбрался из-под стола и принялся отряхивать колени.       — Паш, ты просто невыносимый, — беззлобно, почти шутливо заявил Костенко, уже застегнувший штаны, поднявшийся и шагнувший к Вершинину.       — Возможно, — усмехнулся тот, — только на твоих-то крепких плечах меня и можно вынести.       Паша расплылся в бессовестной улыбке. Сергей вскинул руку и вытер подушечкой большого пальца лоснящиеся от слюны губы юноши. Тот, разомкнув губы, попытался поймать чужой палец. Костенко легонько щёлкнул его по носу и хотел было убрать руку, но вдруг перехватил голову Вершинина под подбородком, чуть сжал и по-хозяйски дёрнул к себе.       — Я тебя дома за твои шалости на пласты разложу, — тихо, вкрадчиво, горячо пророкотал он прямо в лицо Паши, хищно улыбаясь и не отрывая взгляда своих глаз от чужих.       Затем убрал руку, взял пиджак со спинки стула и начал обходить Пашу, намереваясь выйти из комнаты. Юноша судорожно выдохнул — ему уже не терпелось испытать на себе Сергеево «наказание». Сам Костенко, поравнявшись с Вершининым сбоку, подался ближе, отпечатал на чужой щеке влажный поцелуй и шепнул уже мягко: «Спасибо», после чего, на ходу натягивая пиджак, поспешно вышел из кабинета, провожаемый увлечённым взглядом.

***

      Паша перевернулся на постели и, ещё не раскрыв глаза, с удовольствием ощутил чужое тепло. Юноша придвинулся ближе и, размежив веки, поглядел на Сергея. Тот из-за шевелений под боком, видимо, проснулся и тоже сонно посмотрел на Пашу.       — Доброе утро, — чуть охрипшим после сна голосом проговорил юноша и улыбнулся.       Он, да и Костенко тоже, ждали эти выходные. Несмотря на то, что юноша с Сергеем жили в одной квартире, на этой неделе они едва ли виделись, разве что по утрам, и то не всегда, да ещё бегло на работе. Была уже середина осени. Паша, как и обещал мужчина, поступил в академию, на работе он сейчас появлялся в основном для тренировок — планы ему действительно составили, теперь он занимался более целенаправленно, под контролем специалистов, если таких вообще можно было выделить в столь специфическом вопросе. Получалось неплохо, продуктивно, Паша даже освоил некоторые новые вещи, например, почти научился перемещать не только предметы, но и себя самого, принцип был тот же. Получалась практически телепортация, но юноша осваивал её, откровенно говоря, несмело и очень осторожно — ещё свежи были в голове воспоминания о застрявшем в дереве учёном. Но в остальном было интересно, даже круто так заниматься, правда, Паша порой всё же скучал по тем тренировкам, которые проводил Сергей.       Костенко тоже был занят: на этой неделе на него помимо всей прочей работы навалилось несколько операций, и мужчина засиживался в управлении допоздна. Юноша обычно ложился спать без него, а просыпался, уже когда Сергей встал.       И такие недели не были редкостью. Оба порой скучали по вечерам, когда можно было посидеть вместе, посмотреть что-нибудь, да даже просто поболтать. Юноше ещё очень нравилось лежать на диване, опустив голову на колени мужчине, пока Костенко читал ему вслух книгу, а Паша, чтобы не валяться «совсем уж без дела», силой мысли переворачивал страницы, Сергею ведь неудобно: одной рукой книгу держит, другой — гладит юношу по голове. А прекращать ощущать чужую ласку Паше вовсе не хотелось. Или, например, нравилось вместе чаёвничать. Заедая, разумеется, солёной карамелью. Костенко так и не пристрастился к ней, но Вершинин обнаружил, что если целовать мужчину с ещё оставшимся привкусом солёной карамели, то Сергей вовсе не против, скорее, даже наоборот.       — Доброе, — отозвался Костенко.       Он тут же сгрёб Вершинина в охапку, прижав к себе и снова лениво прикрывая глаза. Паша уткнулся носом куда-то в его шею и лихо закинул на Сергея ногу. Время было около двенадцати, но никому не хотелось вставать. Вершинина первое время это даже удивляло, он боялся, что Костенко и по выходным вскакивает ни свет, ни заря, но Сергею нравилось лениво валяться в кровати всё утро.       — Как дела в академии? — поинтересовался мужчина.       — Нормально, — отозвался Паша. — Всё прикольно, только, блин, на парах по английскому что-то всё по одному месту.       — Опять?       — Блин, ну, плохо у меня с английским, что ж я сделаю.       Сергей хотел было ляпнуть что-то вроде: «А что ж ты в школе-то делал?», но вовремя прикусил язык. Он не хотел лишний раз напоминать Вершинину о его родном мире. Юноша, конечно, уже давно свыкся с тем, что теперь живёт здесь, он не рвался искать способы перемещаться назад, ему тут было даже, пожалуй, комфортно, но всё-таки Паша иногда скучал и тосковал по дому, по родителям. Мужчине не хотелось будить в нём воспоминания о них.       — Ну а что тут сделаешь? Учи.       Паша закатил глаза и фыркнул. Сергей шутливо пихнул его в бок.       — Кому как не тебе знать, что плохое знание языка иногда может сыграть злую шутку?       Всё-таки напомнилось. Ну что ж теперь. Паша, впрочем, об этом, видимо, не думал.       — В работе пригождается иногда, — добавил Сергей.       — Ой, ну тебя, умник, — буркнул юноша. — Вот ты меня и учи тогда.       — А что, тебе пар в академии мало?       — А ты объясняешь лучше.       Костенко зарылся пальцами в чужие волосы.       — Ну, если ты, правда, хочешь, пообъясняю тебе чего-нибудь.       Паша благодарно улыбнулся. Затем добавил: — Сон опять сегодня снился.       Сергей вздохнул. Он без пояснений знал, о каком сне говорит юноша — периодически ему по ночам виделось что-то про Зону, особенно про ту, что была его частью. Паша, конечно, этого уже давно не боялся, но во сне это всё равно брало его за душу и не выпускало. Вершинин был вымотан после подобных снов.       Костенко хотел сказать что-нибудь поддерживающее, но юноша заговорил сам: — Знаешь, что подумал?       — М?       — Ты мой якорь.       — Что?       — Ну, помнишь, ты мне тогда, давно, когда ещё только первый сон приснился, а мы с тобой поругались, сказал, что то, что мне дорого, держит меня в сознании, и пока это так, Зона никогда мною не завладеет. Конечно, друзья и всё такое меня тоже держат, но ты. Ты мой главный якорь.       Сергей притянул Пашу ближе к себе и поцеловал в висок. Уточнения, почему юноша так сказал, были не нужны.       — Знаешь, — задумчиво протянул Костенко, — ты тоже мой главный якорь.       И ему тоже не нужно было ничего пояснять, Паша всё понимал. Он преданно уткнулся носом куда-то в плечо Сергея и беззаботно прикрыл глаза. Вершинин больше не тосковал по «своему» миру, временами, конечно, на него наваливалась некая светлая, немного печальная ностальгия, но она была уже несколько фоновой. Душевные раны начали затягиваться, внутри уже не так ныло. Паша больше не испытывал жгучее, неутолимое, хотя, скорее, безутешное желание вернуться «домой». Потому что он уже был дома.