Завтра, которого не было.

Гарри очнулся от глухого шума за окном. Его веки были тяжелыми, как будто кто-то наложил на них камни, а во рту пересохло, словно он не пил воду целую вечность. Голова гудела, мысли путались. Он моргнул, чувствуя, как перед глазами пляшут тени. Белый потолок, приглушенный свет, едва слышный гул приборов. Больница. Его тело казалось чужим. Он попытался пошевелить пальцами рук — получилось. Плечи, руки — все на месте. Но когда он попробовал поднять ногу, ничего не произошло. Еще раз. Еще. Ничего. Паника взорвалась в груди, как оглушительный гул сирены. — Что… — его голос был хриплым, слабым. Он сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Дверь открылась, и в комнату вошла медсестра. Молодая, с аккуратно собранными волосами и уставшим взглядом. Она молча проверила капельницу, поправила простыню. — Что случилось со мной? — прохрипел Гарри, не сводя с неё глаз. — Почему я… не могу пошевелить ногами? Она замерла. Всего на долю секунды, но Гарри заметил. В её взгляде мелькнуло что-то похожее на жалость. — Врач скоро придёт, — сказала она ровным голосом и тут же отвернулась, проверяя мониторы. — Нет, подождите! — Голос Гарри сорвался, стал резким. — Ответьте мне. Что с моими ногами? Она сжала губы, быстро бросила взгляд на дверь, словно ища выход, а потом вдруг торопливо направилась к выходу. — Врач объяснит, — бросила через плечо и исчезла за дверью. Гарри остался один. Всё внутри похолодело. Ему не нужен был врач, чтобы понять правду. Всё встало на свои места. Бесчувственные ноги. Паническая спешка медсестры. Жалость в её взгляде. Он больше не сможет ходить. Эта мысль ударила по нему, как грузовик. Он не закричал, не позвал никого. Только сжал пальцы в кулаки и уставился в потолок, позволяя отчаянию захлестнуть себя целиком. Гарри не знал, сколько времени прошло. Минуты, часы, дни? Он попытался вспомнить, каким был его последний вечер перед тем, как очнулся в этом стерильном аду, но память была рваной, словно старый, потрепанный фильм. Он уставился на свои ноги. Они были на месте. Длинные, худые, те же, что и всегда. Только не двигались. Только вчера он мог ходить. Или это был не вчера? Он сжал простыню в пальцах, пытаясь удержаться за хоть какую-то реальность. Злость вспыхнула в нем мгновенно, как вспыхивает спичка. Почему это случилось с ним? Почему именно он? Гарри сжал зубы, чувствуя, как бешено колотится сердце. Он хотел разнести все к черту, швырнуть что-то, закричать, но его тело отказывалось ему подчиняться. Проклятая беспомощность. Через полчаса дверь снова открылась. Та же медсестра. Она еще раз проверила капельницу, поправила одеяло, даже мельком взглянула на него. — Врач скоро будет, — повторила она. Гарри ничего не ответил. Только смотрел на нее холодно, с презрением, как на предателя. Она снова не задержалась. Быстрые шаги, движение, дверь закрылась. Исчезла. Но что-то осталось. Из тумбочки на другом конце комнаты вдруг раздался приглушенный голос. Медсестра оставила свое маленькое радио. Гарри зажмурился. Ему было не до чужих разговоров. «…и у нас в студии человек, который вдохновляет миллионы по всему миру…» Он отвернулся. «…его музыка помогает людям справляться с болью…» Гарри стиснул зубы. «Луи Томлинсон!» — О, вот ублюдок, — пробормотал он, глядя в потолок. Слишком громко. Слишком не вовремя. Какой-то певец там говорит про вдохновение, про боль. Как будто он что-то понимает в этом. «Я рад, если кому-то мои песни помогают, — сказал теплый голос. — В мире столько людей, которым больно. Если я могу хоть немного спасти их…» — Да что ты вообще знаешь, — процедил Гарри. Он хотел выключить радио, но тумбочка стояла слишком далеко. Чертова беспомощность снова ударила по нему. Он схватил подушку, собираясь накрыть ею голову, но в этот момент в палате зазвонил телефон. Он резко замер. Гарри посмотрел на экран. Незнакомый номер. Нахмурился. Тяжело сглотнув, он поднял трубку. — Алло? — Привет, — ответил тот же голос, который только что звучал по радио.