Завтра, которого не было.

— Привет. Гарри сжал телефон так, что костяшки пальцев побелели. — Алло, мистер! — бодрый голос ведущего резанул слух. — Мы звоним людям случайным образом! И если вы фанат Луи Томлинсона, у вас есть возможность задать ему вопрос! Луи сейчас в эфире, и он с радостью пообщается с вами! Гарри застыл. Они что, издеваются? В комнате было тихо, но в голове гулко отдавалось эхо их голосов. «…его музыка вдохновляет миллионы…» «…он помогает людям справляться с болью…» «…его песни спасают…» Гарри резко втянул воздух. — Вам это там смешно, да?! — его голос взорвал тишину, сорвавшись на крик. — Вам весело?! В студии замолчали. — Вы несёте эту чушь про вдохновение, про спасение! — голос дрожал, но не от страха, а от злости. — Как будто хоть один из вас знает, что это такое! Тишина. — Вы говорите, что ваша музыка помогает?! — он усмехнулся горько. — Каким людям? Тем, кто в одну секунду теряет всё? Тем, кто даже не знает, сколько дней провёл в этой чёртовой больнице? Тем, кто только вчера мог ходить, а сегодня… — его голос сорвался, но он тут же его поднял, — а сегодня даже не может выключить проклятое радио?! Он тяжело дышал, чувствуя, как всё внутри сжимается в один тугой узел. И вдруг услышал спокойный голос: — Боль — это не соревнование. Гарри замер. — Никто не может сказать, чья боль больше, а чья меньше, — продолжил Луи ровным тоном, без нотки жалости. — Потому что каждый чувствует её по-своему. Гарри молчал. — Ты сейчас страдаешь, и, возможно, тебе кажется, что никому до этого нет дела. — Луи говорил спокойно, но в его голосе была странная уверенность. — Но знаешь, в чём парадокс? В самые тёмные моменты жизни у нас всегда есть выбор: остаться в этой темноте или искать хоть какой-то свет. Гарри сглотнул. — Иногда кажется, что смысла нет, — продолжал Луи. — Но это не значит, что его не будет завтра. В голосе не было утешения. Не было жалости. Просто факт. Гарри сжал телефон. Ему хотелось что-то сказать, бросить вызов этим словам, но он вдруг понял — он не знает, что сказать. Гарри молчал. Сердце гулко билось в груди, но не от злости. Что-то дрогнуло внутри, будто Луи отодвинул пыльный занавес, за которым Гарри так прятался. — Ты можешь ненавидеть этот разговор, можешь ненавидеть меня, — спокойно добавил Луи. — Но если ты всё ещё слушаешь, значит, какая-то часть тебя хочет услышать ответ. Гарри чуть приоткрыл рот, но в этот момент связь оборвалась. Гудки. Он смотрел на экран, осознавая, что звонок сорвался, но почему-то не мог сразу опустить руку. Тишина в комнате нарушилась, когда из радио зазвучали первые ноты. “Don’t you let it kill you, Even when it hurts like hell…” Не дай этому убить тебя, Даже когда чертовски больно… Гарри замер. Песня заполняла пространство, обволакивала его, и каждое слово било точно в цель. “Oh, whatever tears you apart, Don’t let it break your heart…” О, что бы ни разрывало тебя на части, Не давай разбить тебе сердце… Он закрыл глаза. Слова Луи всё ещё звучали в его голове, смешиваясь с текстом песни. “Time takes time to heal it, You can’t do it by yourself…” Время, нужно время, чтобы исцелиться, В одиночку тебе с этим не справиться… “Oh, whatever tears you apart, Don’t let it break your heart…” О, что бы ни разрывало тебя на части, Не давай разбить тебе сердце… Что-то сжалось в груди. Гарри почувствовал, как что-то внутри него медленно трескается. Как будто его сердце, разбитое, измученное, вдруг начало искать, за что зацепиться. Второе дыхание. Тихо, почти шёпотом, он выдохнул: — Чёртов ублюдок.