И бетон вам будет пухом...

      Нил бегал. Очень много бегал.              Его кроссовки мерно отбивали ритм по асфальту университетского городка, сливаясь с тяжелым, прерывистым стуком собственного сердца. Раннее утро окутало кампус прохладной, сырой дымкой, сквозь которую едва пробивались первые лучи солнца. Воздух был влажным и насыщенным, им было трудно дышать, но Нил гнал себя вперед, заставляя легкие гореть, а мышцы ныть от перенапряжения.              Только так. Только этот физический ад, эта монотонная, изматывающая работа мышц могла хоть отчасти заполнить дыру в груди, что зияла внутри с того самого вечера. Тишина в его голове была оглушительной. Она давила на виски, заставляя их пульсировать в такт шагам, но даже эта боль была желаннее, чем абсолютная, безмолвная пустота.              Уже прошло четыре дня. Он не появлялся на тренировках — Эбби, осмотрев его тем вечером, вынесла вердикт: сотрясение и глубокий порез. Пусть и не требующий швов, лишь пару скоб, но достаточный для отстранения.               - Никаких нагрузок, Нил, — сказала женщина, и в ее глазах, профессиональных и спокойных, он все же уловил тень ужаса, когда ее взгляд скользнул по старому узору шрамов на его животе. — Только отдых. Остальное обсудим позже.              Настоящий профессионал. Она не стала расспрашивать. Не тогда.              Он свернул с главной аллеи на узкую тропинку, ведущую к дальнему озеру. Тело протестовало, каждое движение отзывалось тупой болью в висках и резью в боку, но он игнорировал это. Нил чувствовал себя лучше ощущая физический дискомфорт. Он не давал ему утонуть в собственных мыслях.              А ещё были они. Сет и Элисон.              Нил старательно их игнорировал. Его дни выстроились в новый, мрачный ритм: два часа бега на рассвете, пока кампус еще спал, затем возвращение, быстрый душ и — долгое, неподвижное лежание на кровати, уткнувшись лицом в стену. Он не спал, просто существовал, пытаясь не думать, не чувствовать. Затем — еще два часа бега поздним вечером, когда тени становились длинными и густыми, почти осязаемыми, как и его тоска.              И каждый раз, возвращаясь в комнату, он находил на тумбочке следы их назойливой заботы. Утром — тарелка с бутербродами и термос с крепким, слишком сладким кофе (как потом выяснилось - почерк Сета). Вечером — упаковка обезболивающего, пачка новых пластырей и бутылка электролитного напитка (явно инициатива Элисон). Однажды он нашел даже новую пачку сигарет его марки — это было уже похоже на коллективное помешательство.              Нил не понимал. Что им от него нужно? Зачем они это делают? Он не просил о заботе, не нуждался в их жалости. Они будто выбрали его своим личным благотворительным проектом, несчастным мальчишкой, о котором нужно заботиться, чтобы потешить свое самолюбие. Может, им просто было скучно? Или они чувствовали себя виноватыми после «знакомства»? Их навязчивое внимание казалось Джостену формой издевательства, только более изощренной — когда тебя не бьют, а прикармливают, словно бездомного щенка, от которого ждут вечной благодарности за кусок колбасы.              Гордон, застав его однажды возвращающимся с утреннего забега, только покачал головой.              — Ты в своем уме, Джостен? С сотрясением мозга устраиваешь марафоны. Эбби убьет нас обоих, если ты рухнешь где-нибудь в парке.              — Отстань, — хрипло бросал Нил, протирая пот со лба грязным рукавом.               Отстань. Отвали. Оставь меня в покое. Я не твой питомец и не твой больной родственник.              — О, непременно. Как только ты перестанешь выглядеть как зомби третьей свежести, — огрызался Сет, но в его глазах читалась не злоба, а неподдельная озабоченность, которая бесила Нила еще сильнее. Эта искренность была хуже насмешек. Ее было невозможно отразить колкостью.              Элисон, которая теперь будто дежурила в их общей гостиной, подхватывала эстафету:              — Он прав. Ты себя в могилу загнать хочешь. Дай телу зажить.              В ответ Нил лишь закатывал глаза и захлопывал дверь спальни, погружаясь в дневной ступор у стены.              Зачем пытаетесь меня спасти?  Мне не нужно это. Мне нужно, чтобы вы все исчезли.              Но самым странным было то, что против своей воли он начинал привыкать к этому преследованию. Их назойливая опека стала чем-то вроде ориентира, маркером, разделяющим его дни. Бутерброды Сета были слишком жирными, а кофе — приторным, но он начал машинально съедать всё, просто чтобы залить в себя топливо. Пластыри Элисон были гипоаллергенными, будто она знала, что его шрамирования кожа слишком чувствительна к таким вещам. Даже их голоса за дверью, их попытки достучаться — все это стало частью фонового шума его существования. И иногда, в самые тихие и пустые моменты, этот шум даже… помогал. Напоминал, что за стенами его комнаты все еще существует жизнь, пусть и глупая, навязчивая и совершенно непонятная ему.              Даже Мэтт, всегда неугомонный и громкий, стал вести себя тише. Он пару раз пытался завести разговор о чем-то отвлеченном — о музыке, о предстоящем сезоне, — но, наткнувшись на глухую стену молчания, отступал.              Теперь он лишь хлопал Нила по плечу (осторожно, избегая больной стороны) и бормотал: «Держись, новичок. Если что — мы рядом». Его беспокойство было грубым и прямым, как удар кулаком, но от этого не менее искренним. Нил видел, как Мэтт переживает не только за него, но и за Дэя, который метался по стадиону как раненый зверь, зажатый между гневом Ваймака и игнором Эндрю.              А вот самому Кевину, судя по всему, было плевать на травмы Нила. Его звонки и сообщения приходили с пугающей регулярностью, всегда с одним и тем же посылом:              «Джостен. Тренировка. Через час. Не опаздывать».               Когда Нил впервые проигнорировал это, Дэй подкараулил его у общежития после пробежки.              — Ты что, не понял? — голос парня звучал как пенопласт по стеклу. — Твои проблемы никого не интересуют. Пока ты можешь шевелить ногами — ты работаешь.              — Отстань, Дэй. Я отстранен, — бурчал Нил, пытаясь обойти его.              — Я решаю, когда ты отстранен! — рычал Кевин, преграждая путь. — «Лисы» не нянчатся с симулянтами. Сегодня в десять. Не заставляй меня искать тебя.              Угроза висела в воздухе, тяжелая и от этого ещё более раздражающая. Эти ночные «тренировки» были одним пунктом из того огромного перечня, что заставлял Нила по-настоящему беситься. Он продолжал игнорировать и эти манипуляции, но подсознательно всегда отмечал, где находится Кевин, опасаясь его внезапного появления.              Эндрю же после той ночи словно испарился. Он не появлялся в общежитии, не попадался на глаза. По рассказам Мэтта, Ваймак, узнав, что он «пытался покалечить нового ребёнка», впал в ярость. Вместо отстранения от игр и тренировок, используемое в качестве карательной меры в подобных случаях, которое только обрадовало бы Миньярда, тренер придумал ему наказание похуже: общественные работы на стадионе. Он должен был красить, мыть и скрести всё, до чего мог дотянуться. Монотонная, унизительная и отупляющая работа, которая отнимала всё его свободное время и выматывала не хуже любой тренировки. Для человека, который жил по своим правилам и превыше всего ценил контроль, это была настоящая пытка. Теперь Эндрю приходил на обязательные тренировки с таким ледяным, убийственным видом, что даже Кевин предпочитал не попадаться ему на глаза, и исчезал сразу после, снова отправляясь отбывать повинность. Эта вынужденная покорность со стороны Миньярда была тревожнее любой открытой угрозы. Она была неестественной, словно тишина перед взрывом. Но у Нила не было сил думать об этом. Он отложил эту проблему на потом, поставив в бесконечном списке своих забот где-то между «отделаться от болтовни Элисон» и «пережить сегодняшний день».              Лео.              Имя пронеслось в голове само по себе, сорвавшись с какого-то обостренного чувства или просто из глубин отчаяния. Оно было беззвучным, но отзывалось разрывающей болью в груди. Он зажмурился, пытаясь сконцентрироваться на жжении в легких, на боли в мышцах, на чем угодно, только бы не на этом.              Как же они все меня задолбали, Лео…

***

      Шел седьмой день его отстранения, когда на телефон наконец пришло долгожданное и одновременно пугающее сообщение от Эбби:              «Медосмотр сегодня в 15:00. Буду ждать тебя в медкабинете Лисьей норы»              Голова практически не болела, рана на боку затянулась розовой, слегка зудящей полоской новой кожи. Физически он был почти в порядке. Но внутри все сжималось в один тугой, тревожный узел. Он понимал, что Эбби уже мельком видела шрамы — в тот вечер, когда обрабатывала порез. Но то была лишь верхушка айсберга, жалкий фрагмент той карты боли, что была выжжена на его теле. От нервов заныл и зазудел старый, давно заживший шрам от пули на плече — предательское напоминание, которое всегда обострялось, когда он волновался.              Как же мне чертовски не хватает тебя в такие моменты, — безнадежно подумал он. Лео бы точно нашел что-то язвительное и одновременно ободряющее, что можно сказать по этому поводу.               «Ну что, покажешь медсестре свои боевые шрамы? Может, получишь скидку на лечение?»               Или просто молча стоял бы рядом, своим вечным присутствием давая понять, что Нилу не придется проходить через это в одиночку.              Кабинет Эбби пах антисептиком, ванильным кофе и спокойствием, которое казалось Нилу фальшивым. Сама Эбби встретила его своей мягкой, деловой улыбкой, но в глазах читалась настороженность.              — Ну что, Нил, как самочувствие? Голова не кружится? Тошноты нет?              — Нет, — односложно ответил он, усаживаясь на кушетку. — Все в порядке.              — Прекрасно. Тогда начнем.              Осмотр был стандартным и методичным: вес, рост, давление. Эбби щелкала ручкой, занося данные в его новую медкарту. Затем она надела перчатки и взяла кровь из вены — быстрым, точным движением. Нил даже не моргнул.              — Хорошо, — Эбби убрала пробирку с темно-красной жидкостью в стойку. — А теперь, милый, мне нужно, чтобы ты полностью оголил верхнюю часть тела.              Сердце упало куда-то в район кроссовок. Он почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки.              — Это… обязательно? — руки машинально дёрнулись в попытке прижать толстовку как можно плотнее к телу.              Эбби посмотрела на него прямо, ее взгляд был мягким, но непреклонным.              — Правила лиги и университета, Нил. После любой серьезной травмы и перед допуском к тренировкам мы обязаны провести полный осмотр. Мне нужно убедиться, что нет никаких скрытых повреждений, гематом, и… — она слегка запнулась, подбирая слова, — …и что на теле нет следов от инъекций запрещенных препаратов. Это чистая формальность для всех спортсменов.       Он понял. Ему не отвертеться. Сжав зубы так, что чуть не хрустнула челюсть, Нил медленно, будто на плахе, стянул с себя верх. Холодный воздух кабинета обжег кожу моментально покрывшуюся мурашками.              Он не смотрел на Эбби, уставившись в белый потолок, но чувствовал, как чужой взгляд скользит по его торсу. Сначала профессионально-оценивающий, а затем… Затем наступила тишина. Неприятная, оглушительная. Он слышал, как дыхание женщины на мгновение прервалось.              В её сторону молчаливо смотрели старые, побелевшие шрамы от порезов, след от пули на плече, более свежие отметины от осколков стекла на предплечье, и самый страшный — большой, келоидный рубец на груди от утюга, тот самый, что оставил ему на память любимый папочка. Это была не просто карта драк и уличных разборок – как у других лисов. Это была летопись всей его жизни.              Он рискнул взглянуть на нее. В широких глазах Эбби читался настоящий, неподдельный ужас, а следом за ним — дикая, всепоглощающая жалость. Для этой женщины все лисы были будто собственные дети — колючие, сложные, но свои. И вид того, через что пришлось пройти одному из них, явно ранил ее глубоко.              Но Эбби была профессионалом до кончиков пальцев. Она сглотнула, резко выдохнула и взяла себя в руки. Ее голос был на удивление ровным, лишь чуть более тихим, чем обычно.              — Хорошо, — она приблизилась, чтобы осмотреть заживающий порез от лезвия Эндрю, аккуратно пропальпировала. — Заживает хорошо. Инфекции нет.              Эбби закончила осмотр в молчании, подав ему знак - можно одеваться. Нил поспешно натянул толстовку, чувствуя, как горит лицо от пережитого волнения.              Когда же он вновь повернулся к женщине, она смотрела на него не как врач на пациента, а как взрослый на израненного ребенка.              — Нил… — она начала осторожно. — Ты хочешь об этом рассказать?              Он покачал головой, глядя куда-то мимо нее, в стену.              — Нет. Это было давно. И я не хочу об этом говорить.              Эбби кивнула, принимая его ответ. Она не стала давить, не стала читать лекций о том, что ему нужна помощь.              — Я понимаю. Но запомни, — она положила руку Нилу на плечо, и это прикосновение было теплым и ласковым. — Мой кабинет, мой дом — это безопасные места. Если захочешь поговорить — приходи когда угодно. Без осуждения. Договорились?              Он лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Благодарность и стыд странным образом смешались внутри него.              — Отлично, — Эбби снова стала собранной и деловой. — Тогда считай, что с медосмотром ты закончил. С завтрашнего дня можешь возвращаться к тренировкам. Но без фанатизма, следи за самочувствием.              Она сделала последнюю пометку в карте и вдруг словно вспомнила.       — О, кстати, сегодня вечером я буду пробовать новый рецепт пирога с ананасом и киви. Буду рада, если заглянешь на чай.       Она улыбнулась ему своей привычной доброжелательной улыбкой, словно между ними только что не происходило ничего из ряда вон выходящего. Словно она не видела его душу, вывернутую наизнанку в виде шрамов на коже.              Нил кивнул, что-то невнятно пробормотал про «посмотрим» и почти бегом выскочил из кабинета, жадно глотая прохладный воздух коридора. Он был свободен. Его допустили.              Эх, теперь Кевин оторвётся на нём по полной…              

***

             Нил решил не идти обратно в общежитие. Вместо этого он бродил по кампусу, бесцельно петляя между корпусами, пока солнце не начало клониться к горизонту, окрашивая небо в багровые и оранжевые тона. Его мысли путались, возвращаясь то к неподдельному ужасу в глазах Эбби, то к ее теплому, материнскому прикосновению. Она видела. Видела всё. И не оттолкнула. Но даже это странное чувство признательности не могло пересилить глухое, животное желание спрятаться.              Инстинкты беглеца, отточенные годами, настойчиво шептали о том, чтобы сменить обстановку, исчезнуть, раствориться в сумерках. Они грозились взбунтоваться, требуя немедленного бегства от этой давящей, чужой заботы, от этих людей, которые лезут в душу без спроса.              Спрятаться. Спрятаться сейчас же.              Но Нил, в ответ, старательно приглушил этот голос, заставил его заткнуться. Он не убежит. Не сегодня. Побег — это то, что всегда в итоге возвращало его к началу.              Чтобы немного успокоиться и вымотать тело до состояния, когда мысли перестанут быть такими громкими, он решил не откладывать вечернюю пробежку до темноты. Сейчас было идеальное время — переходное между днем и вечером, когда кампус начинал пустеть.              Он свернул на знакомую тропинку, ведущую к дальнему озеру — своему обычному маршруту. Земля под ногами была мягкой после недавнего дождя, а воздух остыл, становясь свежим и чистым. Он нашел свой ритм — быстрый, почти сбивчивый, заставляющий сердце биться чаще и выжигающий всё лишнее из головы. Каждый вдох обжигал легкие, каждый выдох выходил облачком пара в прохладном воздухе.              Он бежал, концентрируясь на жжении в мышцах, на гуле крови в ушах, на мерном шуршании кроссовок по грунтовой дорожке. Он бежал от образов шрамов на своем теле, отразившихся в глазах Эбби. Бежал от памяти о ее руке на своем плече — теплой, тяжелой, почти невыносимой в своей доброте.              Он бежал, пока бок не начал ныть знакомой тупой болью, напоминая о не до конца зажившей ране. Бежал, пока сумерки не сгустились окончательно, и первые фонари не зажглись вдоль аллей, отбрасывая длинные, искаженные тени.              И только когда силы были окончательно на исходе, а дыхание превратилось в прерывистые, хриплые вздохи, он замедлил шаг, перейдя на шаткую, усталую рысь. Тело горело, ноги подкашивались, но внутри наступило подобие пустого, изможденного спокойствия. Тревожные мысли отступили, уступив место физической усталости.              Он остановился, опершись руками о колени, и стоял так, пытаясь отдышаться, глядя на темную воду озера, в которой отражались первые звезды. Было тихо. И по-своему мирно. В этом моменте не было давящей пустоты, только усталость и странное, почти забытое ощущение – что на сегодня он уже сразился со своими демонами и хоть ненамного, но отодвинул их.              Нил не хотел возвращаться. Возвращение означало стены, потолок, четыре угла, в которых его поджидали воспоминания. Но деваться было некуда. Собрав волю в кулак, Нил медленно побрел обратно в сторону общежития, чувствуя, как по телу растекается приятная, знакомая истома. Мышцы ныли ровно настолько, чтобы заглушить нытье в душе. Возможно, сегодня ночью он сможет заснуть.              Первым делом он направился в душ. Ледяные струи воды смыли пот и напряжение, ненадолго вернув ясность мыслям. Он стоял, упираясь ладонями в кафельную стену, позволяя воде бить по затылку. К Эбби он, понятное дело, уже не пойдёт. Один раз за день вывернуть душу наизнанку перед чужим человеком – более чем достаточно. Мысль о ее пироге вызывала скорее нервную усмешку, чем аппетит. Ему нужно было только одно: горизонтальное положение и забытье.              Ну… точнее, Нил так думал.              Едва он, в чистых спортивных штанах и свежей футболке, переступил порог их общей комнаты, как дверь распахнулась без стука. На пороге стояла Элисон, со скрещенными на груди руками и выражением полной уверенности в своей правоте.              — Отлично, — начала она без предисловий. — Ты уже привел себя в человеческий вид. Экономим время. Поехали.              Нил замер с полотенцем на шее.              — Куда? — глупо спросил он, хотя прекрасно догадывался, о чем идёт речь.              — К Эбби. На пирог. Не притворяйся, что забыл.              — Я не еду, Элисон, — он повернулся к ней, еле сдерживая раздражение. — Я был у нее сегодня. Мне хватило на весь год. Я спать.              — Это не для тебя! — огрызнулась она, и в ее тоне вдруг послышалась неподдельная обида. — Эбби позвонила мне. Она нервничает. Она испекла этот дурацкий пирог, всех пригласила, а они… ребята вежливо отказались! Она расстроена. И мы поедем и будем есть этот блевотный пирог и улыбаться, потому что она старалась для нас. Понял?              Нил смотрел на нее, пытаясь понять, серьезно ли она это говорит.        — Ты хочешь, чтобы я поехал утешать взрослую женщину, потому что ее пирог никто не хочет есть?              — Абсолютно верно! — парировала она без тени сомнения. — Она для нас как мать. А хорошие сыновья иногда героически жертвуют своими вкусовыми рецепторами ради маминого счастья.              Он хотел отказаться. Хотел вырваться и уйти. Но где-то в глубине души его кольнуло. Он вспомнил взгляд Эбби в кабинете – полный ужаса, но и бесконечной жалости. Вспомнил ее руку на своем плече. Она видела самое худшее, что в нем было, и не оттолкнула. И теперь она сидела дома одна с несъедобным пирогом.              — Ладно, — неожиданно для себя выдохнул он. — Но есть условие.              — Какое? — насторожилась Элисон.              — За рулем будет Сет.              Она фыркнула, отмахнувшись.              - Не ссы, я прекрасный водитель…              - Элисон. Ты. Меня. Сбила. Помнишь? Тот самый солнечный день, я иду себе спокойно, а ты на своём железном коне решаешь со мной познакомиться поближе. Или ведет Сет, или я остаюсь. Третьего не дано.              В этот момент Гордон, до этого молча наблюдавший за перепалкой (оказывается он вошёл следом за Рейнольдс), выступил вперед с видом верховного арбитра.              — Дилемма, — произнес он, многозначительно подняв палец. — С одной стороны, мое врожденное чувство самосохранения. С другой — моя же врожденная галантность. — он повернулся к Элисон. — Прости, солнышко, но в данном случае инстинкты берут верх. Твое вождение — это как игра в русскую рулетку, только вместо револьвера — руль, а вместо пуль — пешеходы и придорожные киоски. Помнишь историю с тем ларьком с кофе?              — Он сам бросился мне под колеса! — возмутилась Элисон, но Сет уже взял ее под локоть.              — Конечно, конечно, — успокаивающе сказал он, направляя ее к выходу. — Все киоски сами виноваты. Поэтому твое место — на пассажирском сиденье, где ты не опасна для окружающего мира и его малой архитектурной формы. А мое — у руля спасителя. Джостен, ты идёшь?              — Иду, — Нил сдался, с обречённым вздохом плетясь за ними. — Но только если вы оба замолчите хотя бы на пять минут.              Он потянулся за кроссовками, на лице застыла гримаса – что-то между раздражением и... чем-то еще. Чем-то, что отдаленно напоминало принятие. Эта парочка была стихийным бедствием, которое невозможно остановить, можно только переждать. И, возможно, даже получить от этого какое-то извращенное удовольствие.              Дорога до дома Эбби превратилась в хаотичный перформанс. Элисон устроилась на пассажирском сиденье как диджей на собственной вечеринке — музыка гремела на максимальной громкости, а она, закрыв глаза, подпевала и отбивала ритм ладонями по приборной панели.              — Можешь сделать хоть немного потише? — проворчал Сет, старательно вглядываясь в дорогу. — Я тут, вообще-то, пытаюсь не убить нас всех.              — Ты просто не чувствуешь ритм! — парировала Элисон, но все же убавила громкость на пару делений. — Нил, поддержи меня! Музыка же огонь!              Нил, сидевший сзади, лишь покачал головой, глядя в темное окно. Но странное дело — его раздражение таяло с каждым километром. Этот дуэт был как природное явление — бессмысленное, но завораживающее.              Когда их небольшая, но шумная компания переступила порог дома, Эбби встретила их в дверях. Перед ними стояла слегка растерянная женщина в заляпанном мукой фартуке, с сажей на щеке и виноватым выражением лица.              — Ой, вы и правда приехали! — воскликнула она, и в ее широко распахнутых глазах читалась неподдельная, почти детская радость, смешанная с тенью сомнения. Она нервно вытерла руки о фартук, оставив еще одно мучное пятно. — Я уже думала... что пирог и вправду получился слишком... э-э-э... экзотичным. Может, просто закажем пиццу?       — Что ты, Эбби! — с таким энтузиазмом, что он не мог не быть наигранным, воскликнула Элисон, сбрасывая куртку на ближайший стул. — Мы же команда! Значит должны поддерживать друг друга во всех начинаниях! Особенно в кулинарных экспериментах! Правда, парни? — она обвела Сета и Нила взглядом, полным немого приказа поддержать речь.              Сет, бледнея, бросил короткий, панический взгляд в сторону кухни, откуда доносился тот самый злополучный сладковато-пряный запах, словно ожидая увидеть там не безобидный пирог, а дымящуюся бомбу замедленного действия, готовую стереть их всех в порошок.              — Абсолютно верно! — выдавил он наконец, и его голос сорвался на фальцет. Гордон сглотнул, попытался улыбнуться, и получилось нечто среднее между кашлем и нервным смехом. — Мы... э-э-э... просто жаждем гастрономических открытий! Не каждый день выпадает шанс попробовать... — он замолчал, безнадежно ища подходящее слово, — ...нечто уникальное.              Нил просто молча кивнул, чувствуя, как его собственная решимость медленно тает. Казалось, сами стены в гостиной были пропитаны этим густым, обволакивающим ароматом, парализующим волю.              Но Эбби сияла. Ее минутная растерянность полностью растворилась, сменившись счастливым, безудержным возбуждением. Она буквально светилась изнутри, готовая поделиться своим кулинарным «шедевром».              — Ну тогда проходите, располагайтесь поудобнее! Я сейчас, сию секунду, принесу главное угощение... — она засеменила к кухне, попутно поправляя полотенце на плече и на ходу смахивая со лба прядь волос. Дверь за ней захлопнулась, оставив троицу наедине с нарастающим чувством обреченности.              Пока из-за двери доносились приглушенные, но энергичные звуки ее возни, Сет резко наклонился к Нилу, понизив голос до конспиративного шепота:                     — Слушай, держи носовой платок наготове. Или салфетку. Или просто руку. На случай, если понадобится быстро и незаметно избавиться от... доказательств. Проверенная тактика, не подводила еще ни разу.              Элисон, с орлиным слухом подслушавшая совет, безжалостно щипнула Сета за локоть.              — Ай! Что опять?              — Веди себя прилично! — прошипела она в ответ, растягивая на лице сладко ядовитую улыбку. — Сиди смирно, ешь что дают и хвали от души. Как положено воспитанному человеку.              — Я всегда веду себя прилично, — обиделся Сет, потирая ушибленное место. — Это мой желудок иногда проявляет анархистские наклонности и наотрез отказывается сотрудничать с... экспериментальной кухней.              Его жалобы были прерваны возвращением Эбби. Она вышла из кухни не спеша, с торжественным, почти священным видом, бережно неся перед собой на вытянутых руках, злополучный пирог, укутанный в праздничное кухонное полотенце.              Он был... ярким. Слишком ярким. Ярко-желтые, почти кислотные кусочки ананаса и изумрудно-зеленые, до неестественности сочные ломтики киви утопали в румяной, но подозрительно влажной и местами липкой на вид корочке. От всего этого великолепия исходило волнами то самое сокрушительное благоухание.              Наступила мгновенная, вежливая пауза.              — Вау, — первым выдавил из себя Сет. — Это... очень ярко. Прямо тропики на тарелке.              — Пахнет... интенсивно, — добавила Элисон, героически сохраняя на лице восторженную маску, хотя ее нос предательски сморщился. — Очень... насыщенно. Чувствуется... букет.              Нил просто стоял и смотрел. Молча. Он чувствовал, как по его спине бегут ледяные мурашки, а в желудке предательски холодеет. Зрелище было куда более пугающим, чем он мог себе представить.              — Садитесь, садитесь, чего стоите! — счастливо приглашала Эбби, с лёгкостью расставляя на столе яркие керамические тарелки. — Я так старалась найти интересное, нетривиальное, а главное полезное сочетание. Читала, что киви и ананас — самое то для иммунитета!              С этими словами она с энтузиазмом, не оставляющим места для возражений, принялась водружать каждому на тарелку по внушительному, тяжелому куску пирога. Сет посмотрел на свой как приговорённый — с тихим ужасом и принятием неизбежного. Казалось, он уже мысленно прощался со своим желудком.              Нил медленно, с величайшей осторожностью поднес вилку ко рту, чувствуя себя сапером на минном поле. Вкус был... неописуемым. Приторно-сладкий, почти сахарный ананас вступал в чудовищный, дисгармоничный союз с резко-кислым киви, а какой-то пряный, явно не принадлежащий десертам привкус, возможно, карри или куркумы, довершал эту гремучую смесь, оставляя на языке странное послевкусие. Он быстро сделал большой глоток воды, пытаясь смыть это ощущение.              — Ну как? — с надеждой спросила Эбби, смотря на них сияющими глазами и сложив руки на фартуке. — Понравилось?              — Очень... необычно! — выдавила Элисон, насильно проглатывая свой кусок и стараясь не морщиться. — Прямо... экзотический микс!              — Да-да... взрыв вкуса, — поддержал Сет, с нечеловеческим усилием сохраняя на лице невозмутимое, даже заинтересованное выражение, хотя его глаза выдавали панику. — Очень... оригинально.              Нил лишь молча кивнул, не рискуя открыть рот, опасаясь последствий.              — Ой, Сет, я смотрю, ты уже почти всё съел! — обрадовалась Эбби, заметив, что он быстрыми, почти паническими движениями успел расправиться с большей частью порции. — На, возьми ещё кусочек, побольше! Я же знала, что тебе понравится!              Лицо Сета вытянулось, приобретя выражение человека, внезапно осознавшего всю глубину своей ошибки. Он с немой тоской посмотрел на второй, ещё более внушительный ломоть, который Эбби с радостью водрузила на его тарелку, словно награждая его за хорошее поведение.              — Эбби, я... я бы не... — попытался он возразить, слабо поднимая руку в защитном жесте. — Я ещё не совсем... то есть... я медленно ем...              — Пустяки! — весело парировала Эбби, совершенно не понимая его отчаяния. — Мужчине нужно хорошо питаться! Особенно спортсмену. В этом пироге столько витаминов!              Сет беспомощно посмотрел на свой «приз», затем — на Элисон и Нила в немой мольбе о помощи.              — Ой, Эбби, извини, мы совсем забыли тебя предупредить! — вдруг воскликнула Рейнольдс, хлопая себя по лбу. — Сет же сегодня перед ужином жаловался, что у него лёгкое несварение! Говорил, что надо быть с едой повнимательнее. Правда, Сет? — она повернулась к нему, широко открыв глаза и многозначительно подмигнув.              На мгновение он застыл с открытым ртом, затем его лицо озарилось пониманием.              — Ах да! — поспешно подхватил он, с облегчением хватаясь за это спасательное колесо. — Совсем из головы вылетело. Спасибо, что напомнила, Эли. Действительно, неловко получилось... — он с искренним сожалением посмотрел на добавку. — Такой замечательный пирог, а я... э-э-э... должен быть осторожен.              Эбби нахмурилась, но больше с беспокойством, чем с разочарованием.              — Боже мой, Сет, почему сразу не сказал? — укоризненно покачала она головой. — Надо было предупредить! Я бы тебе травяной чай заварила, а не пирог подкладывала.              — Я не хотел расстраивать... — пробормотал Сет, с облегчением отодвигая от себя злополучную тарелку.              — Вот именно! — подхватила Элисон, ловко забирая его тарелку и перекладывая пирог на свою. — Поэтому я и напомнила. А этот кусочек я сама доем — он такой вкусный, что жалко оставлять! — она с энтузиазмом принялась за добавку, делая вид, что это самое вкусное угощение в её жизни.              Нил наблюдал за этой маленькой сценой с едва заметной улыбкой. Он видел, как плечи Сета расслабились от облегчения, как Эбби переключилась на заботу о его «несварении», и как Элисон, хоть и слегка кривясь, героически справляется с дополнительной порцией.              Воздух в комнате снова стал лёгким и непринуждённым. Кризис был предотвращён, и вечер продолжился под аккомпанемент весёлого щебетания Эбби и благодарных взглядов Сета в сторону его неожиданной спасительницы.              

***

      Вечер завершился на мирной ноте. В воздухе витало легкое, почти невесомое спокойствие, возникшее вопреки всем ожиданиям и ужасному пирогу. Возвращаясь в машину, Сет буквально светился от счастья, его обычная ироничная маска сменилась неприкрытым, почти мальчишеским оживлением. Он то и дело перешептывался с Элисон, их пальцы сплетались в мимолетных касаниях, которые они пытались скрыть от посторонних глаз.              — Ну что, Джостен, — Сет обернулся к Нилу, уже стоя у входа общежития, и хлопнул его по плечу с непривычной для себя теплотой. — Не скучай без меня в нашей берлоге. Я сегодня ночую... э-э-э... на дипломатической миссии. — он бросил преувеличенно томный, полный самодовольства взгляд на Элисон, которая в ответ лишь скептически приподняла бровь, хотя уголки ее губ предательски подрагивали, выдавая еле сдерживаемую улыбку.              Нил лишь молча кивнул, избегая взгляда. Внутренне же он испытывал почти детское облегчение. Перспектива провести ночь в полной тишине, без привычного фонового шума от бесконечных видеоигр Сета, его храпа или утренней возни, казалась немыслимой роскошью. Мэтт ещё утром предупреждал их о свидании с Дэн, так что тоже должен вернуться не скоро.              Джостен буркнул что-то невнятное, по типу «не забывайте предохраняться» и, повернувшись, быстро скрылся в здании.              Поднимаясь по лестнице, он ловил себя на мысли о странности происходящего. Всего пару часов назад он готов был на все, лишь бы избежать этого вечера. А теперь... Теперь внутри оставалось тихое, смутное тепло, словно проглоченный кусок того самого пирога все-таки обладал каким-то магическим свойством, пусть и не кулинарным.              Комната встретила его тишиной и полумраком. Он зажег небольшой светильник, отбрасывающий мягкие тени на стены, и с наслаждением потянулся, чувствуя, как приятная усталость разливается по мышцам. Последовал долгий, горячий душ, смывающий остатки дня. Он методично, почти механически разложил свою спортивную форму на завтра, проверяя, все ли на месте, — привычный ритуал, дававший иллюзию контроля.              И наконец, с тихим стоном облегчения, он повалился на кровать. Пружины прогнулись под его весом, подушка приняла голову с обманчивой нежностью. Нил закрыл глаза, погружаясь в долгожданную, благословенную тишину, готовый провалиться в сон. Рука потянулась к выключателю на шнуре светильника.              Вдруг резкая вибрация телефона разорвала тишину.              Нил вздрогнул, глаза сами собой открылись. Он повернул голову, щурясь в полумраке. Экран телефона осветился холодным, синим, бездушным светом, отбрасывая блики на потолок.              Он не стал проверять сообщение сразу. Просто уставился на светящийся прямоугольник, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Предчувствие, острое и неприятное, скрутило желудок. Он потянулся к аппарату, движение было медленным, неохотным.              Неизвестный номер: Крыша. Буду ждать час.              Две короткие фразы. Без приветствия, без подписи. Просто приказ. Холодный и безличный.              Нил нахмурился, чувствуя, как раздражение поднимается к горлу. Чья-то идиотская шутка? Не тот номер? Он с силой отложил телефон обратно на тумбочку, повернулся на другой бок, спиной к источнику беспокойства, и натянул одеяло на голову, пытаясь заглушить внезапно застучавшее в висках сердце. Он пытался убедить себя, что это ничего. Пустой звук.              Но почти сразу же телефон завибрировал снова — на этот раз дольше, настойчивее, требовательнее. Два сигнала подряд.              С проклятием, сорвавшимся с губ, он снова потянулся к аппарату. Его пальцы были уже не такими уверенными. Новое сообщение освещало его лицо в темноте, подчеркивая напряженные скулы и широко раскрытые глаза.              Неизвестный номер: Если не придешь, к утру копы найдут исчерпывающее досье на одного никому не известного паренька с кривыми поддельными документами. Всё в твоих руках, Джостен.              Текст будто обжег его. Ледяная волна чистого, животного страха и ярости прокатилась по его спине, сковывая мышцы. Он резко сел на кровати, простыня сползла на пол. Пальцы судорожно впились в край матраса, белея в сумерках. Дыхание перехватило, в груди застучало молотом.              Только один человек.              Только один человек мог знать это.              И только один человек мог угрожать с такой пугающей, абсолютной уверенностью, не оставляя места для сомнений.              Сердце бешено колотилось, отдаваясь глухими ударами в висках. Он сглотнул комок, пытаясь прогнать внезапную сухость во рту. Его пальцы дрожали, когда он с трудом набирал ответ, буквы расплывались перед глазами.              Нил: Миньярд?              Ответ пришел мгновенно, словно кто-то ждал, уставившись в экран, не отрываясь.              Неизвестный номер: Уже теряешь время. 55 минут.              Всё нутро Нила кричало предупреждая об опасности. Это была ловушка. Однозначно. После их последней встречи, после ножа, после пламенной ненависти, витавшей между ними... Но в этих кратких, безэмоциональных сообщениях сквозил тот же абсолютный, нечеловеческий контроль, что и в самой личности Эндрю. Он не блефовал.              Нил посмотрел на часы. Полночь. Призрачная тишина общежития давила на уши. Он посмотрел на свою смятую кровать, на подушку, которая всего минуту назад манила мягкостью и покоем, казалась единственным безопасным местом во вселенной. А потом снова на телефон — на этот крошечный экран, который внезапно стал порталом в мир прошлого, угроз и темных секретов, от которых он так отчаянно пытался убежать.              С тихим сдавленным стоном он поднялся с кровати. Движения были резкими, отрывистыми, почти механическими. Он потянулся за своей самой темной, старой, безликой толстовкой, натянул ее на себя, чувствуя, как тяжелая, потертая ткань становится своего рода доспехами, щитом от предстоящего.              Он вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь, словно преступник, и направился к лестнице, ведущей на крышу. Навстречу неизвестности. Навстречу Эндрю.