ФАТА МОРГАНА

      По шее, по ключицам у Сережи от призмы свет с окна расплавленный широким мазком. Прядей по полу вокруг головы нимб ветром едва-едва колышет – самому перебрать волос море расплескавшееся руками хочется, между пальцами чтоб волной, по векам сомкнутым дрожь невесомая, от ресниц параллелей косые тени, скулы вычерчены резко, под ключицами впадинки – губами глубину ощутить их хочется, – и в пятне света солнечного кожа совсем белая.       Дима на него – на всю красоту эту невыносимую, – залипает, залюбовывается, в волосы ему взглядом путается, взглядом тело гладит – по рукам дрожь от касаний фантомных: кажется, что реально касается его, кожи температуру чувствует почти…       Знает: на самом деле ведь никакой магии, просто оптика обычная земная, законы – единственные ненарушаемые, – физики земной, но чем дольше на все это смотрит, в моменте вообще уже все забывая, тем сильней сердце в грудь колотится.       Так и стоял бы, так и остался бы в этой секунде замершей, не дыша почти и не шевелясь, не тревожа его такого – как-то вообще забывая, что от окна сквозняком сифонит холодным и пол вообще-то не сильно теплый и на твердом паркете костями лежать явно больно – но пусть хоть секунду он не…       – Долго стоять там будешь?       Все так же – глаз не открывая, не шевелясь почти: физически чувствовал его приближение, чувствовал взгляд его на себе ласкающий…       Всего его чувствовал, все тепло его, коконом бережным обнимающее...       А в себе к нему в ответ хоть что-то?       – А ты так долго еще лежать будешь? Не больно? Спину чувствуешь еще? – По-доброму, с улыбкой тихой; если бы хоть полусловом, хоть полужестом намекнул – Дима бы в кровать на руках его отнес. – И стекляшка эта… У нас внеплановый сеанс смены ориентации?       – Это в обратную сторону не работает… И вообще не работает никакая смена...       Через силу как будто, полуслышно, с выдохом свистящим, голос чужой совсем – как будто и говорить совсем не хочет; и вот так он в света пятне створами оконными посеченном лежит – и кажется, что нефтяные разливы синяков под глазами не такие черные – скулы только острее вычерчены; Диме кажется: внутри все ломит, все судорогой сводит – от желания прикоснуться, просто рядом с ним лечь, теплом его солнечным согреться…       Ударила в голову дурная кровь: нет сил порыву своему противиться – и он движением одним скользящим плавным просто на пол с Сережей рядом опускается, прислоняется к плечу плечом, рукой руку находя; физически чувствует – сердце в груди заходится сумасшедше, в голове мыслей тысячи и тысячи миров, никогда может быть не существовавших за секунду проносятся – от давления шибанувшего, от любви оглушившей, от ощущения тепла, от…       Рука с рукой переплетенная холодеет, подрагивает едва-едва – и совсем безвольно опадает, расслабляясь.       Отпуская.       Не держа.       И сам он вдруг весь как мертвый совсем становится, не дышит почти – и точно не спит, и даже не засыпает.       – Сереж? Все в порядке? – По центру ладони, по кисти, по предплечью голому кончиками пальцев, касаясь едва, – из тебя же пол часа назад энергия ключом била…       – А теперь она бьет меня гаечным ключом по голове.       И совсем бы в комок сжался, конечности слишком тяжелые – как не свои, – в узел свернул, в грудь пустую коленками заржавевшими воткнулся, лишь бы сильнее закрыться, лишь бы не развалиться совсем на куски – лишь бы сильнее темень свою чумную изнутри не расплескать – но даже на это как будто нет сил.       Ни на что нет сил – и что-то в ответ Диме болтать получается больше по инерции сонной: получается только бред какой-то полусвязный в ответ выворачивать, как-то наугад правильно в слова буквы складывая.       От шума в голове уже дурно становится, мысли бесконечные – и все спутанные какие-то, поганые, шипением фоновым в змеиный – уроборос, – клубок свернулись и никуда деть невозможно было: настолько сразу много скопом невыносимым, что в окно выйти хочется – вот прямо в этот солнечный полдень, не по-осеннему светлый…       Но даже на это сил не хватает.       Сил хватает только на абсолютное бесконечное ничто.       Сил остается только и дальше лежать безвольно в радуге, в света пятне разлитом – а чувство такое, что внутри не осталось ничего, кроме тряпок и тлена; сил осталось, похоже, только на то, чтобы и дальше – барахтаться в этом болоте, дальше тупеть от задумчивости несвязной где-то на тревожной грани яви и полусна-полубреда, чтоб и дальше по течению в мутном потоке плыть...       А в итоге все равно окончательно утонуть.       От самолета, слишком низко мимо летящего, смерть может быть чью-то несущего, гул – резкий, пронзительный, громче всего остального фонового шума, прямо в мозг врезается, корежит, в груди, садня, резонирует, – и кажется, все здание всеми своими этажами под спиной и выше головы до самой крыши дрожит – или это кровь прямо по мозгу врезает и шатает так нервы изношенные – даже на полу лежа безвольно, – и только поэтому без романтики всей этой дурацкой?       Чувствует: воздуха дрожащего тонны сверху навалившиеся в земную твердь вдавливают, вздохнуть глубоко не дают, под черепом как ядерный взрыв беззвучно почти от центра краям боль расходится; от окна ветра порывом невесомая пыль – невидимая, неощутимая, – как саваном накрывает и даже через призму луч, на спектр растаявший, – как гвоздь гробовой; нет сил от него увернуться – хоть и надо всего лишь миллиметр в сторону, к Диме ближе, к теплу его, к телу, – но воли не хватает на это.       И даже голову, мороком изнутри налившуюся, приподнять нет сил никаких, чтобы шею ломящую выпрямить хоть на секунду, даже глазами двинуть не хватает бензина догорающего – перед глазами все плывет – плывет все в темных потоках мутной тьмы: как в сточных вод канаве обрывки случайные – так Сережа это все в голове своей чувствует – как на дне колодца, в самой глубокой коллектора точке и от окна свет сквозь глаза замылившиеся полузакрытые как на дно падающий – такой же рассеянный кажется, грязный какой-то, темный; даже призмы мазок широкий – и тот чужой, потусторонний…       Как будто еще не сгоревший, но уже гаснущий все быстрей.       Призма – перекошенный многогранник, на самом краю подоконника – кажется, дунь только и упадет, – в свету прозрачный совсем, невидимый почти, солнца луч пойманный на спектр ломающий, – единственное, что, кажется, реальным остается.       Дереализация: прочее все превращается в тени размытые, перестает настоящим казаться – как комикса страницы отрывок, фантазией собственной оживленный; остается лишь стекла кусок угловатый – Сережа глазами на нем замирает и все никак не может взгляд отвести: смотреть уже больно, слезы наворачиваются колючие, но не смотреть еще больнее – еще больнее, еще муторнее становится, если глаза закрыть, если под черепом освещение выключить.       Если остановиться, поток мысленный наизнанку обратно вывернуть – от тишины в голове станет еще хуже.       Вот так вот вечно летел, себя совсем не жалея, все хотел успеть, все попробовать, на износ ебашил, опоздать боясь, боясь, что не хватит ебучего бесконечного времени – а его и правда не хватало и вечно не успевал ничего, а когда действительно остановился наконец, когда, кажется, даже время появилось на что-то еще новое – хотеться перестало вообще.       Похуй как будто стало; назад оглянешься – а было там хоть что-то действительно стоящее?       Хоть что-то настоящее?       А дальше, там, впереди по дороге – хоть что-то видно?       И – на мгновение вдруг, как вспышка ярко: красоты хочется, хочется вытворить что-нибудь – и не хуйню как обычно, – что-то, за что потом можно будет реально гордиться собой, вспоминать и искренне каждый раз радоваться – но комета проносится так же стремительно, как и вспыхивает, сгорает и гаснет все быстрее, без остатка – силы кончаются, не начавшись, рук не поднять – к полу как магнитом притянутые, намертво приваренные.       И мыслей в голове никаких совсем; не думается даже – снова уже, – а ради чего все мучения были?       Чего ради дальше пытаться барахтаться?       – …точно нормально? Сереж?.. Слышишь?       Да вообще заебись, лучше всех.       Так чувствует; так бы и сказал – надо сказать, ведь это Дима, ближе него – никого, но…       Это ебучее но.       Да что же, блять, такое-то, еб твою мать?       Но нет никакого желания говорить – страшная вот такая хуйня.       Тут ведь не притянешь, что не хочется, чтобы психические беды стали национальным достоянием – с Димой можно обо всем вообще.       Тогда что?       Что-то хоть в темени этой видно?       Сережа глазами широко раскрытыми до слез наворачивающихся на пронзительный свет оконный смотрит, в небо за окном стеклянное в стеклянное по-осеннему теплое солнце – и видит только полное беспросветное нихуя, только тьму абсолютную.       И – чувствует примерно все тоже самое: тот же морок, тот же холод близкий, ту же темень все ближе надвигающуюся. Чувствует: над головой тучи чернотой все сильней наливаются, сгущаясь, и ебануть должно уже вот-вот. И ничего больше: ночь полярная над Колымой, тьма первозданная, где звезд никогда не было и уже не будет.       Неужели все?       Любви срок дают три года – у них еще недавно она казалась вечной и…       И – себе даже как будто – даже на дне помойного ведра гонимых мыслей всегда все их годы такого не держать старался – себе даже страшно шепотом признаться: неужели у них любовь была – и как-то вышла вся, как ветром развеяло?       – Мне, может, уйти лучше?       Не слышит, а больше всем телом его голос чувствует по воздуха дрожанию, по вибрациям, и сам так же на ультразвуке шепчет:       – Как хочешь.       Секунда, кажется, растягивается в сломанную вечность, рвется и по швам трещит.       – Похоже, я и правда не тот, кто тебе нужен.       – Ну и кто?.. – Даже договорить не хватает воли; знает: Дима и так поймет.       Всегда понимал.       – Психотерапевт.       Смешно.       Но смеяться нет сил.       Плакать хочется от бессилия этого дурацкого, но слезы все пролиться никак не могут и по мозгам скрежет елозит – нудно, муторно, тяжело, как по стеклу железом, все тело судорогой мелкой сводит, мышцы выворачивает, корежит…       Но нет никаких ебаных сил даже пошевелиться: как будто тело по случайности умерло уже, а сознание так и осталось, в нигде повиснув.       – Тогда скорее уж дьявол… Ему хотя бы можно выгодно продать душу за излечение башки…       Едва слышно шепчет, едва ли разборчиво, язык, горло и связки не напрягая почти – и до конца сам не верит во все это: просто треп бессмысленный; можно ли выиграть в ядерной войне против себя самого?        – Тогда… Давай уедем? Вот прямо сейчас все бросим и уедем… Хочешь?       Диме кажется – как чувствовал – с первой секунды, как руку он опустил, как рука в руке собственной похолодела, – как чувствовал: что-то не то.       Давно уже чувствовал, много всего, слишком много, надеясь и веря, что это не оно, искренне не желая видеть, как Сережа все это отчаянно скрывать пытался – вот уже сколько, – со всех своих ебанутых сил отыгрывал свое обычное заебись-все-круто, сам, наверное, верить не хотел, что еще чуть-чуть и… И Дима, его чувствуя, по инерции бессознательной верил в это все заебись, и так же надеялся, что ошибается, что просто временные трудности, просто, ну, как-то вот в моменте навалилось и…       Не ошибался, похоже.       Страшно стало? Да пиздец как страшно.              Страшно так не было никогда за все их годы – за все их годы по ощущениям собственным, по чутью нечеловеческому Сережа только раз в болоте похожем казался утопленным и даже тогда это так жутко не выглядело: тогда было не так.       Тогда не было так.       – Вот прям все бросим? И кино окончательно навсегда?       Да. Все, что хочешь, то и да, – так хочет Сереже сказать, но слова поперек горла встают, коверкаются, крошатся, снова слипаются и вместо этого дурость какая-то идиотская скачками выпрыгивает, перемешанная страхом окончательно сейчас все испортить движением неосторожно неправильным.       – Если тебя съемки заебали… Необязательно же прямо навсегда бросать. Ты ведь любишь это все, умеешь прекрасно… Можно же попробовать что-то новое, но в том же направлении… И тем более – у тебя уже большой опыт, ты вполне мог бы пойти преподавать… Инструктировать там типа в чем-нибудь…       Так хочется сейчас к нему прикоснуться, обнять крепко, всеми конечностями спутаться и ничего вообще сейчас не говорить, пока буря проходит – но так чертовски боится, что просто не дыша почти просто рядом с ним на полу полулежит и смотрит на него – такого родного…       И как будто чужого совсем, кого-то другого; сам до конца не знает – кто перед ним сейчас на самом деле: все тот же Сережа или…       – У меня такое чувство, что я мог бы инструктировать только в том, как правильно все проебать.       – Зачем ты так? Все совершают ошибки, все устают и это не делает никого плохим, ты знаешь же… Нужно время – и обязательно станет легче. Просто так иногда бывает и… И всегда в конце концов можно уйти в порно.       Из последних сил Дима шутить пытается – лишь бы хоть как-то его из болота расползающегося вытащить, но – чувствует: словами сейчас только хуже сделать может – что бы вообще ни говорил, ни думал…       Но молчать невозможно.       И действительно, и правда ведь, похоже только это самое хуже – Сережа глазами мутными на него перекатывается, – как будто совсем стеклянно-тусклыми, а вместо глаз у него стекла осколки, рекой слез все никак непрольющихся замутненные.       – Прости… Я не… Мне, может, все-таки уйти лучше?       Глазами так же безвольно обратно в сторону переплывает, проваливается, куда-то внутрь себя взгляд блуждающий опуская, шепчет на выдохе совсем еле слышное – как хочешь.       – Как хочешь, Дим.       А сам он как хочет? Сережа и понять до конца не может сквозь стену темени мутной, хочет ли он чего-то еще – вообще еще хоть чего-то в этой жизни.       И даже нет понимания ясного, что вообще происходит; даже не страшно – ну почти.       Даже как будто почти похуй на все абсолютно.       Даже на себя.       Тем более на себя.       А на Диму?       Ничего не видит перед глазами закрытыми. Практически полное безразличие, хрустальное до прозрачности. И не чувствует ничего – внутри: внутри головы пустота такая, что кажется – череп это изолятор с ватой обитыми стенами, заполненный газом и белым шумом и никакая настоящая мысль там появиться вообще не может уже никогда – да и была ли у него хоть раз за двадцать семь ебаных лет хоть одна настоящая – стоящая, – собственная мысль?       Кажется: тело собственное – это просто оболочка, просто реквизит бездушный, фальшивка, просто кукла безвольная, с каких-то несостоявшихся съемок случайно украденная, внутри полая, с почерневшими от гари стенами, заполненная непотопляемой пустотой.       Кажется: теперь вместо всего многогранного бесконечного цветного яркого внутреннего волшебного у него пустота одна выжженная, а вместо тела муляж – муляж, который думает, что чувствует – чувствует прикосновения близкого тепло остывающее, ветра дыхание, солнца энергию бесконечную…       Чувствует, как рядом тепло родное рывком исчезает – только воздух потоком дергается.       Чувствует, как внутри вся пустота космическая в клубок ледяной сжимается, давя на сердце испуганное.       И глаза тяжелые из-под век выворачивая на свет потускневший физически чувствует, что остался один: один как в трансе уже какое-то время лежал – как труп в морге забытый на секционном столе на самом краю пустоты.       Из окна холодом прет, за окном, кажется, даже воздух теменью беспорядочной пропитался, солнца луч золотой в пелену закрыв – призма из прозрачной сделалась мутной.       Сережа сам не свой всем телом вздрагивает, вздергивается, сквозь мрак налипший продраться пытается – все тело пронзает болью насквозь; на локтях приподнимается, вспомнить пытаясь, что говорил и думал секунду – или вечность, – назад, прислушивается, кажется, всем телом, каждой клеточкой болящей, подшерстком – тихо…       Тихо.       Тихо, даже ветер не воет, но тишина эта звучит громче взрыва, громче выстрела, больнее, чем пять пуль навылет.       Все.       И обратно валится резко умышленно, просто руки расслабляя, чтоб побольней затылком удариться, чтоб болью насквозь пронзило, чтоб проснуться уже наконец окончательно...       Или уснуть – уснуть по нелепости случайной, да так, чтобы не проснуться больше никогда.       А хотя… Не похуй ли уже?       И новое вдруг что-то – понемногу, по капле, – выкатывается из самых пыльных темных углов: чувство, что теперь окончательно проебано абсолютно все. Чувство невосполнимой утраты: как из плоти живой кусок вырвали, оставив пустоту звенящую; кажется – теперь проебано уже точно все, по дурости проебано самое важное, то, что заставляло все эти годы держаться на поверхности сточных воды канавы, то, что не давало тонуть, когда казалось, что пиздец настал…       Новое?..       Просто очень хорошо забытое старое.       Сам до конца понять не может, сколько лежит бездумно безвольно по полу размазанный – и шорох-скрип слыша, осознать и понять пытается…       Показалось?       Если не показалось – то хорошо все будет – или хотя бы чуть-чуть получше, хотя бы не настолько плохо: такая шизоиздная уверенность в обладании тайным знанием.       Но сам – реально, объективно и доказано, – все равно понять до конца не может и глаза не открывает, вообще не двигается, не встает, хоть и все тело все так же ломит чудовищно, еще сильнее, чем было до, и глаза закрытые изнутри что-то до боли жжет, колет, греет и режет и…       И почти не вздрагивает, когда рядом как-то вдруг снова тепло чувствует.       Вроде и рядом – но все равно далеко; но – хоть громом по черепу, хоть из нагана расстрельного прямо промеж ушей и ебись оно конем, – уверен, что чувствует: взгляд его на себе напряженный, встревоженный, дыхание частое поверхностное, тела жар, мыслей неслышимый шелест, прикосновений недавних фантомы…       Или кажется только – без дурацкой романтики, – и все это только последние электрические импульсы умирающего мозга в умершем теле с остановившимся сердцем?       Только один способ проверить – или поверить, или окончательно разочароваться, – и Сережа через силу в стороны расталкивает веки отекшие тяжелые, через силу глаза вверх и вбок задирает, шею гнет, чувствуя костей скрип…       В проеме дверном как стена белый сам не свой в косяк пальцами намертво вмерзнув до костяшек занемевших стоит Дима – замерший, залипший, светом пронзительно-ярким облитый…       Странно как.       Почему глаза так жжет невыносимо? Не заметил даже, как солнце снова из-за туч вырвалось.       – Долго стоять так будешь?       Горло изнутри как слов осколками невысказанными посеченное, глотку от боли сводит, – или это просто шеи заломанной мышцы болят и остальное все тоже только поэтому такое тяжелое как рана рваная?       Дима улыбается искренне; улыбка на лице как трещина.       – Пока сам не прогонишь… Ты же знаешь.       По вискам и выше, в волосах путаясь, глаза разрезая, муть взбалтывая что-то пронзительное катится. Призмы луч налившийся, слезы или конденсат – Сережа до конца понять не может.       И сказать больше ни слова не может.       Просто клочки слов колючих через силу сглатывает, просто руку бессильную к Диме тянет…       Надеясь, что он поймет.       Как всегда понимал.       И надеется, что в этот раз поймет тоже.       И конечно он все понимает – не верит до конца тому, что видит, и пока иллюзия новая не растаяла, и даже если глаза его обманывают, то руки не смогут, – просто от косяка дверного силой себя отклеивает, отшатывается и, шатаясь, полупадая, на пол к Сереже опускается, близко-близко, ближе, чем можно себе представить; голову его, всего его, сколько может на колени к себе притягивает, по скулам, по щекам, по шее в радуги пятном возродившимся гладит…       – А я думал, что ты и правда…       Громко сказать сил опять не хватает, глотку опять сжимает спазмом противным, и Сережа шепчет сдавленно как может, слова из себя вытягивая, к руке ластится…       И до молний цветных жмурится, руку собственную задирая, его перехватывает, по ладони, по кисти, по предплечью и выше гладит, к себе тянет ближе, чтобы рядом еще ближе, г-споди, куда уж ближе, лег…       Хочется, чтобы Дима ближе был.       Странно так: снова чувствовать, что чего-то искренне хочется.       Странно – из собственного искореженного бессильного ничего, внутри пустотой по ребрами звенящего, заново учиться чувствовать – заново вспоминать, каково это – когда из вакуума бездонного как будто само собой откуда-то приходит нечто совершенно иное.       – Думал, что? Что я тебя оставлю?.. Я не смогу, пока сам не прогонишь… Не прогонишь же?       Рядом, поддаваясь, соглашаясь, подчиняясь, как Сережа к себе тянет, – рядом прямо на пол укладывается.       Руки его ледяные негнущиеся своими перехватывает, к губам жмет, вместе с ним в радугу окунается и даже почти не чувствует этого.       – Не прогоню… Еще скажи, что любил бы меня, даже если бы я был червем.       – Я любил бы тебя, даже если бы ты был Птицей… Что бы ни случилось, Сереж, ты ведь знаешь… Как бы не было плохо… Я тебя не… Не после всего, что мы с тобой пережили.       – Даже если это дорога в никуда?..       – Даже если… Попытаемся пройти ее вместе.       Сережа знает, что никакой магии в словах этих на самом деле нет и говорить фразами своих персонажей – уже сыгранных, еще ненаписанных, уже кем-то придуманных, – кринж и вообще не денди, но лучше придумать ничего не может.       Не может до конца еще отличить – иллюзия это все, просто света игра или реальность, не знает, обманывают ли его глаза и просто не моргая, до слепоты, до молний ломящих на Диму смотрит, как солнечный луч, через его глаза, через всего него проходя как через призму на спектр распадается.       Сереже кажется – дышать больно становится.       Сереже кажется, что он начинает возрождаться из пустоты – медленно, по четверти шага, по миллиметру, по кусочку, как в съемке замедленной – но за осколком осколок в целое снова собирается, один к одному притягивается.       Остро до дыхания перехватывающего чувствует: свет как будто бы насквозь проходит, на спектр распадаясь, всеми семью цветами на него падает, внутри что-то опять зажигая…       Остро до хрипоты чувствует: он понемногу оживает обратно.       Фата моргана: иллюзия на иллюзию, зеркальная противоположность, одно на одно наслаивается, и чары тьмы недавней, казавшиеся непобедимыми, рушатся, опадая, отпускают.       Чувствует точно – дышится легче.       Не знает, не понимает, обманывают ли его глаза, но уверен, что тело не может врать и просто выдыхая, как перед в ледяную воду прыжком, навстречу ближе к Диме льнет, губами губы по памяти находя.