Тени Времени и Пепел Сердца

***

Зима сковала юго-западные земли Фиора ледяным кулаком, 16 февраля выстудило лагерь "Когтя Змея" до хруста. Снег лежал рваными пятнами, смешанный с грязью и золой, а сосны гнулись под ветром, их ветви скрипели, как старые кости. Костры горели слабо, дым стелился низко, цепляясь за палатки, что потемнели от мороза и времени. Лошади жались друг к другу, их дыхание клубилось в воздухе, а повозки с добычей застыли, покрытые инеем, как забытые могилы. Наруто, теперь пяти с половиной лет, тащил вязанку дров через лагерь, его худые ноги проваливались в снег, а цепи звенели, обжигая кожу холодом. Его золотистые волосы, длинные и спутанные, падали на лицо, покрытое новыми шрамами, а голубые глаза были острыми, как лезвие, но пустыми, как эта зима. Месяцы сделали его твёрже — он не плакал, не говорил лишнего, его ненависть к Зейду и бандитам стала тихой, но глубокой, как колодец. Он думал о маме, о её боли, и о побеге, что жил в его снах, но кошмары — её кровь, его провал — напоминали, как тонка грань между мечтой и смертью. В палатке Зейда воздух был тяжёлым от запаха угля и пота, лампа мигала, бросая тени на шкуры, что висели, как содранная кожа. Мицуки сидела на груде мехов, её тело изменилось до неузнаваемости за эти четыре месяца. На 38 неделе беременности её живот стал огромным, натягивая рваную тунику до предела, ткань трещала по швам, обнажая кожу, покрытую тонкими красными линиями растяжек. Её грудь, когда-то пышная, теперь была тяжёлой, болезненной, обхватом за 95 сантиметров, соски потемнели до цвета спелой сливы, проступая сквозь ткань. Её фигура — песочные часы с тонкой талией и широкими бёдрами — потеряла былую лёгкость, бёдра округлились ещё больше, а ноги отекли, заставляя её двигаться медленно, с трудом. Золотисто-каштановые волосы, некогда блестящие, теперь висели тусклыми прядями, слипшимися от грязи и пота, а лицо осунулось, скулы заострились, под глазами легли тёмные тени, как следы бессонных ночей. Её кожа, когда-то гладкая, теперь была шершавой, с пятнами от холода и работы, а руки, огрубевшие от труда, дрожали, когда она касалась живота. Ребёнок шевелился постоянно, его толчки были сильными, почти жестокими, и каждый раз она сжимала зубы, подавляя отвращение. Она ненавидела его — не его самого, а Зейда, чья кровь текла в нём, чья тень лежала на её жизни. Но ненависть смешивалась с виной: она знала, что ребёнок не выбирал отца, как она не выбирала эту клетку. Её тело болело — спина ныла, как будто кто-то бил её молотом, суставы скрипели, а низ живота тянуло, предвещая близкие роды. Токсикоз отступил, но его место заняла слабость, что сковывала её, как цепи, и страх — не за себя, а за Наруто и за то, что будет, когда ребёнок родится. Она сидела, её пальцы чертили узоры на мехах, а мысли были с Наруто. Она видела его три дня назад — худого, с холодными глазами, с руками, что больше не дрожали. Он не был её мальчиком, и это рвало её сердце. Она знала, что роды близко, и эта мысль была как нож: родить здесь, в этом аду, значило отдать ещё одну жизнь Зейду. Но она не сдастся. Я уведу их обоих, — думала она, сжимая кулаки. Наруто и этого ребёнка. Зейд вошёл, его чёрные волосы были припорошены снегом, а серые глаза блестели холодом. Он сбросил плащ, посох с рунами поставил у стены, и его взгляд упал на Мицуки. — Скоро родишь, — сказал он, его голос был низким, с хрипотцой. — Не подведи меня, красавица. Мицуки подняла глаза, её взгляд был твёрдым, несмотря на дрожь в теле. — Это не твоё, — прошептала она, её голос был как лезвие. — Это моё проклятие. Зейд рассмеялся, звук был резким, как треск льда. Он шагнул к ней, наклонился, его пальцы коснулись её живота, и она отшатнулась, но он сжал её плечо. — Проклятие? Назови как хочешь. Но он будет мой. Как ты. Как твой щенок. Она сжала зубы, её ногти впились в ладони, но она молчала. Она думала о Наруто, о побеге, о том, как вырвет их из этого льда. Снаружи Наруто бросил дрова у костра, его дыхание клубилось в морозном воздухе. Бандит со шрамом на губе посмотрел на него, его нож блеснул в свете огня. — Шевелись, щенок, — буркнул он. — Холодно, а ты копаешься. Наруто кивнул, его глаза не дрогнули, но внутри всё кипело. Он думал о маме, о том, что она страдает, и о ноже, что всё ещё ждал его. Его кошмар — её кровь — вспыхнул в голове, но он прогнал его. Я найду путь, — подумал он, и это было как клятва. Зима сжимала лагерь, а роды Мицуки приближались, как буря, готовая разнести их жизни в клочья. Зима душила лагерь "Когтя Змея" морозным дыханием, 16 февраля снег сыпал мелкой крупой, что колола кожу, как иглы. Костры тлели под ветром, их жар едва пробивал стылый воздух, а палатки дрожали, будто боялись рассыпаться. Ледяная корка хрустела под ногами, смешанная с грязью и угольной пылью, а тени сосен тянулись длинными когтями через сугробы. Наруто волок вязанку дров к телеге, его босые ступни посинели, цепи звякали, как мёртвый колокол, а дыхание вырывалось белыми клубами. Его золотистые волосы, свалявшиеся от грязи, липли к щекам, а голубые глаза, холодные и острые, следили за каждым шагом бандитов. Он думал о маме, о её боли, о том, как она теперь едва ходит. Его кошмары — её крик, её кровь — были живее этого мороза, но он гнал их, сжимая кулаки. Я уведу её, — думал он, и это было не мечтой, а клятвой, вырезанной в его сердце. В палатке Зейда холод пробирался сквозь швы, лампа чадила, отбрасывая рваные тени на стены, что гудели от ветра. Мицуки лежала на мехах, её тело стало чужим за эти месяцы. На 38 неделе её живот был огромным, кожа натянулась, как барабан, покрытая багровыми полосами растяжек, что змеились от пупка к бокам. Грудь отяжелела до боли, соски, тёмные, как уголь, выпирали под туникой, что рвалась на плечах, обнажая ключицы, ставшие острыми, как лезвия. Её бёдра округлились, но ноги отекли, вены проступили синими нитями, а ступни ныли, будто их топтали. Лицо осунулось, кожа потрескалась от мороза, губы кровоточили, а под глазами лежали чёрные круги, как тени её страхов. Золотисто-каштановые волосы, некогда живые, теперь висели тусклыми прядями, их концы секлись, как её надежда. Её тело ломило — спина горела, будто в неё вбили гвозди, низ живота тянуло, а ребёнок бил изнутри, как кулаком. Она чувствовала его силу, его жизнь, и это было хуже боли. Она ненавидела его — не его, а Зейда, чья кровь текла в нём, чья жестокость отравила её. Но вина грызла её: она хотела убить его, хотела вырезать это дитя, но теперь, чувствуя его толчки, она не могла ненавидеть до конца. Он не Зейд, — думала она, но мысль о родах — здесь, в этом аду — душила её. Она знала, что роды близко, может, дни, и страх за Наруто, за себя, за этого ребёнка был как лёд в венах. Я убегу, — шептала она себе. С Наруто. И с ним. Зейд сидел у огня, его чёрные волосы слиплись от снега, а серые глаза блестели, как сталь. Он точил нож, скрежет лезвия резал тишину, а посох с рунами лежал рядом, его сияние угасло в холоде. Он бросил взгляд на Мицуки, его губы скривились. — Не помирай пока, — сказал он, его голос был грубым, как гравий. — Мне нужен твой щенок. И этот тоже. Мицуки сжала кулаки, её ногти впились в ладони, кровь текла тонкой струйкой. Она подняла голову, её глаза вспыхнули. — Они не твои, — прошептала она, её голос был хриплым, но твёрдым. — Никогда не будут. Зейд хмыкнул, его нож сверкнул, когда он повернул его в руке. — Упрямая. Это мне в тебе нравится. — Он наклонился ближе, его дыхание пахло вином. — Родишь — и я решу, что с вами делать. Она отвернулась, её тело дрожало, но не от холода, а от ненависти. Она думала о Наруто, о том, как он таскает дрова в этом морозе, о его глазах, что стали чужими. Мой мальчик, держись, — шептала она про себя, сжимая меха. Она знала, что должна жить, чтобы увести их — его и ребёнка, которого не хотела, но не могла бросить. Снаружи Наруто закончил с дровами, его пальцы онемели, кровь сочилась из трещин на коже. Бандит с длинными волосами стоял у костра, его плеть висела у пояса, а глаза следили за мальчиком. — Хватит пялиться, щенок, — рявкнул он, его голос был как треск льда. — В яму, пока не замёрз. Наруто кивнул, но его взгляд поймал нож на поясе бандита — тот же, что он видел месяцы назад. Его сердце заколотилось, кошмар вспыхнул: мамина кровь, его ошибка. Но он прогнал его, его мысли были ясными: Я дождусь. Он пошёл к яме, его шаги были твёрдыми, несмотря на холод. В палатке Мицуки почувствовала новый толчок, её лицо исказилось, а рука легла на живот. Роды были близко, и она знала, что времени мало. — Мы уйдём, — шепнула она, её голос был как ветер в соснах. — Все трое. Зима сжимала лагерь, а её роды надвигались, как туча, готовая разорвать их судьбы. POV: Зейд Я помню тот день, когда их привели — мать и щенок, в грязи, в цепях, их глаза блестели, как у загнанных оленей. Она была красавицей, даже тогда, с разбитой губой и порванной туникой. Фигура — как у статуи, грудь полная, бёдра широкие, лицо, что просило пощады, но обещало огонь. Я знал: она моя. Не потому, что хотел её — хотя и это, — а потому, что такие ломаются красиво. Щенок был мелким, золотые волосы, голубые глаза, весь дрожал, но смотрел, будто нож в меня вонзить готов. Я смеялся тогда. Ребёнок? Против меня? Пыль под сапогами. Но что-то в нём цепляло — не страх, а искра, что не гасла. Я оставил его жить. Не из жалости — она держит его в узде. Пока он дышит, она моя. Теперь, девять месяцев спустя, я сижу в своей палатке, а зима жрёт лагерь, как волк. Она лежит там, на мехах, её живот — как бочка, готова лопнуть. Она изменилась: лицо осунулось, кожа потрескалась, глаза — как угли, что тлеют под пеплом. Но всё ещё красива, даже так. Ребёнок мой, я знаю, и это греет — моя кровь, моя сила. Она ненавидит его, я вижу, но мне плевать. Она родит, и я получу ещё одного раба. А может, больше — если он будет как я. Щенок её всё ещё таскает дрова, всё ещё смотрит, как будто планы строит. Я смеюсь над этим, но мои люди нервничают. Глупцы. Он — никто. А она — моя цепь, что держит их обоих. Зима грызла лагерь "Когтя Змея" 16 февраля, мороз выстудил воздух до стеклянной хрупкости, а снег скрипел под ногами, как раздавленные кости. Костры едва держались, их дым путался в ветре, что выл, как зверь. Палатки застыли, покрытые инеем, а тени от сосен лежали на сугробах, как чёрные трещины. Наруто шёл к яме, его вязанка дров осталась у костра, а руки онемели от холода. Его голубые глаза, острые и пустые, поймали тень бандита, что следил за ним. Он думал о маме, о её боли, о том, как она теперь почти не встаёт. Кошмары — её кровь, его провал — были его спутниками, но он шептал себе: Я найду нож. Я уведу её. Его ненависть к Зейду была как лёд — твёрдой, но готовой расколоться в любой миг. В палатке Зейда холод резал кожу, лампа тлела, её свет дрожал на шкурах, будто боялся угаснуть. Мицуки лежала на мехах, её тело было чужим. Её живот, огромный, с багровыми растяжками, казался готовым разорвать её, грудь болела, соски тёмные, как ночь, проступали сквозь рваную ткань. Лицо осунулось, губы потрескались, под глазами — чёрные провалы, а волосы, золотисто-каштановые, висели, как мокрая пакля. Ноги отекли, вены выпирали, а спина ныла, как будто её ломали. Ребёнок бил изнутри, и она сжимала кулаки, ненавидя его — не его, а Зейда, чья кровь текла в нём. Но вина жгла: она хотела убить его, но теперь, чувствуя его силу, думала: Он не виноват. Но рожать здесь... Роды были близко, и страх за Наруто, за себя, за это дитя был как нож в горле. Зейд стоял у входа, его чёрные волосы блестели от талого снега, посох с рунами в руке слабо мерцал. Он посмотрел на Мицуки, его голос был как скрежет железа: — Скоро, да? Не расслабляйся, мне нужен живой. Мицуки подняла взгляд, её глаза вспыхнули, но голос был тихим, как шёпот ветра: — Ты не получишь его. Ни его, ни Наруто. Зейд шагнул к ней, его сапоги оставили грязь на шкурах. Он наклонился, его пальцы сжали её подбородок, заставляя смотреть в его глаза. — Смелая, — хмыкнул он, его дыхание пахло углём. — Но ты моя. И они тоже. Не забывай. Она вырвалась, её рука легла на живот, где ребёнок толкнулся, и она зажмурилась, подавляя крик. Она думала о побеге, о Наруто, о том, как уведёт их обоих — её мальчика и это дитя, которого не хотела, но не могла бросить. Снаружи бандит с длинными волосами пнул сугроб, его плеть хлопнула по бедру, когда он заметил Наруто у ямы. — Чего встал, щенок? — рявкнул он, его голос резал мороз. — В яму, пока не окоченел. Наруто посмотрел на него, его глаза были как лёд, но он кивнул и спрыгнул вниз. Его мысли были с мамой, с ножом, что он видел, с побегом, что зрел в его голове. Кошмар — её кровь — вспыхнул, но он сжал кулак: Я буду быстрее. В палатке Мицуки открыла глаза, её пальцы сжали меха. Роды надвигались, как туча, а её решимость — бежать с Наруто и ребёнком — была как уголь, что тлел подо льдом. Зима вгрызалась в лагерь "Когтя Змея" 16 февраля, мороз стягивал воздух, как аркан, а снег сыпал рваными хлопьями, что таяли в грязи, оставляя чёрные пятна. Костры чахли, их дым вился, как змеи, между палаток, что скрипели под ветром, будто старые гробы. Ледяные сосульки свисали с повозок, блестя, как клыки, а земля застыла, смешанная с золой и кровью. Наруто сидел в яме, его маленькие руки дрожали от холода, цепи обжигали запястья, а дыхание застывало в воздухе, как его надежда. Его голубые глаза, острые и пустые, смотрели на край ямы, но видели маму — её боль, её слёзы. Кошмары терзали его: её крик, её кровь, его ошибка, что убивала её. Но он сжимал кулаки, его ненависть к Зейду была как уголь в груди — тёмная, горячая, живая. Он думал о ноже, о побеге, о том, как уведёт её, даже если лагерь раздавит его. В палатке Зейда холод кусал кожу, лампа тлела, её свет дрожал на шкурах, будто боялся умереть. Мицуки лежала на мехах, её тело было не её — живот, огромный, с багровыми растяжками, выпирал, как угроза, готовая разорвать её. Грудь ныла, тяжёлая, с тёмными сосками, что проступали сквозь рваную тунику, бёдра отяжелели, ноги отекли, вены горели синими узлами. Лицо осунулось, кожа потрескалась, губы кровоточили, а под глазами лежали тени, как следы её боли. Золотисто-каштановые волосы висели, как мёртвый мох, их концы ломались от мороза. Ребёнок бил изнутри, его толчки были как удары судьбы, и она сжимала зубы, ненавидя Зейда, чья кровь текла в нём. Но вина душила: она хотела убить его, но теперь, чувствуя его жизнь, думала: Он не виноват. Но рожать в этом аду... Роды были на пороге, её спина ломило, низ живота тянуло, а страх — за Наруто, за себя, за это дитя — был как лезвие в горле. Зейд стоял у огня, его чёрные волосы блестели от инея, посох с рунами лежал у стены, как спящий зверь. Он посмотрел на Мицуки, его глаза сузились, а голос был как треск льда: — Не тяни, красавица. Родишь — и я решу, что с тобой дальше. Мицуки сжала меха, её взгляд был острым, несмотря на слабость. — Ты ничего не решишь, — сказала она, её голос был хриплым, но яростным. — Я не твоя. Зейд хохотнул, его смех был как скрежет ножа по камню. Он шагнул к ней, его сапоги оставили следы в грязи. — Упрямишься? — Он наклонился, его пальцы сжали её руку, не сильно, но угрожающе. — Ты моя, пока я дышу. И твой щенок тоже. Она вырвала руку, её тело дрожало, но глаза горели. — Наруто сильнее тебя, — прошептала она, и это было как вызов. Зейд выпрямился, его губы искривились. — Сильнее? — Он сплюнул на пол. — Он грязь под моими ногами. А ты... молись, чтобы родила здорового. Она отвернулась, её пальцы впились в меха, а мысли были с Наруто. Она знала, что он там, в яме, в холоде, и её сердце рвалось к нему. Мой мальчик, держись, — думала она, чувствуя, как ребёнок толкается, как роды подступают. Она не сдастся — ради Наруто, ради этого дитя, которое не хотела, но не могла оставить. Снаружи бандит со шрамом на губе грелся у костра, его нож лежал на коленях, а глаза следили за ямой, где был Наруто. Он повернулся к бандиту с длинными волосами, что точил плеть, и заговорил, его голос был низким, как рык: — Мелкий опять молчит. Это не к добру. Длинноволосый хмыкнул, его плеть скрипнула в руках. — Зейд говорит, он никто. Но я видел его глаза — там смерть. Шрам кивнул, его пальцы сжали нож. — Если он дёрнется, я не буду ждать Зейда. Мать или не мать — он опасен. Наруто в яме услышал их, его уши ловили каждое слово. Его сердце заколотилось, кошмар вспыхнул — мамина кровь, его ошибка, — но он прогнал его. Он думал о ноже, что видел, о её боли, о побеге. Я должен быть сильнее, — шепнул он себе, его пальцы сжали цепь, как будто могли её разорвать. Он знал, что она страдает, знал, что роды близко, и это пугало его больше мороза. В палатке Мицуки почувствовала новый спазм, её лицо исказилось, а рука легла на живот. Роды были не за горами, и она знала, что времени нет. — Я уведу их, — шепнула она, её голос был как луч в ночи. — Обоих. Зима давила лагерь, а её роды надвигались, как буря, готовая всё изменить. Ветер хлестал снегом, что резал кожу, как стекло, а сугробы тонули в грязи, пропитанной углём и кровью. Костры шипели, их пламя гнулось под порывами, а палатки гудели, будто держались на последнем дыхании. Сосны качались, их ветви ломались с треском, как кости, а тени метались по льду, острые, как ножи. Наруто выбрался из ямы, его босые ноги скользили, цепи звенели, впиваясь в кожу, а дыхание рвалось из груди, как пар из котла. Его голубые глаза, холодные, но горящие, следили за лагерем — он знал, что мама страдает, знал, что роды близко, и его ненависть к Зейду была как молния, готовая ударить. В палатке Зейда мороз пробивал швы, лампа тлела, её свет дрожал на шкурах, будто сердце, что билось в агонии. Мицуки лежала на мехах, её тело было не её: живот, огромный, с багровыми растяжками, натягивал кожу до предела, готовую лопнуть. Грудь, тяжёлая, как камни, болела, соски, чёрные, как смола, рвали тунику. Бёдра отяжелели, ноги отекли, вены пульсировали, как змеи, а лицо осунулось — скулы торчали, губы трескались, под глазами лежали провалы, как могилы. Золотисто-каштановые волосы, ломкие, как солома, липли к щекам, мокрым от пота и слёз. Ребёнок бил изнутри, его толчки были как молот по наковальне, и она стиснула зубы, ненавидя Зейда, чья кровь текла в нём. Но вина жгла: она хотела убить его, но теперь, чувствуя его силу, шептала: Он не Зейд. Роды подступали — спина горела, низ живота сжимало, как тиски, и страх за Наруто, за это дитя, был как яд в крови. Снаружи лагерь ожил — крик разрезал ночь, лошади заржали, копыта били по льду. Наруто замер у ямы, его уши поймали шум: бандит с длинными волосами тащил пленника, старика, чьи ноги волочились по снегу, как тряпки. Бандит со шрамом на губе шёл следом, его нож сверкал в свете костра, а плеть хлестала воздух, как змея. Старик споткнулся, его колени хрустнули, кровь брызнула на снег, и он рухнул, хрипя. Наруто сжался, его сердце заколотилось, кошмар вспыхнул — мамин крик, её кровь, — но он не отвернулся. — Вставай, мразь! — рявкнул Длинноволосый, его сапог врезался в рёбра старика, хруст костей эхом разнёсся по лагерю. Старик дёрнулся, его пальцы скребли лёд, но сил не осталось. Шрам шагнул ближе, его нож взлетел, лезвие поймало свет, как молния. — Хватит возиться, — прорычал он, его голос был как гвоздь в доску. — Кончай его. Длинноволосый ухмыльнулся, его плеть свистнула, обвиваясь вокруг шеи старика, как удав. Он рванул, старик захрипел, его глаза вылезли из орбит, кровь хлынула изо рта, пузырясь на снегу. Наруто стиснул кулаки, его ногти впились в ладони, кровь текла, но он смотрел, запоминая: плеть, нож, их движения. Я должен быть быстрее, — подумал он, его глаза поймали нож Шрама, что висел у пояса, слишком низко. Старик затих, его тело обмякло, как мешок, Длинноволосый отпустил плеть, она шлёпнулась в кровь. Шрам сплюнул, его нож вернулся в ножны, но его взгляд метнулся к яме — прямо на Наруто. — Чего пялишься, щенок? — Его голос был как лезвие, готовое резать. — Хочешь так же? Наруто молчал, его глаза не дрогнули, но внутри всё кипело. Он шагнул назад, цепи звякнули, и спрыгнул в яму, его сердце билось, как барабан. Нож. Я возьму его. Кошмар — мамина кровь — вспыхнул, но он сжал кулак: Не сегодня. В палатке Зейд стоял у огня, его посох с рунами слабо мерцал, как глаз зверя. Он услышал крики снаружи, но не двинулся — его взгляд был на Мицуки. — Слышала? — сказал он, его голос был как шорох гравия. — Так бывает с теми, кто не слушает. Мицуки сжала меха, её тело дрожало, новый спазм сжал живот, и она закусила губу, чтобы не вскрикнуть. — Ты не сломаешь нас, — прошептала она, её глаза были как угли, готовые вспыхнуть. Зейд наклонился, его пальцы поймали её запястье, сжав, как клещи. — Сломаю, — сказал он, его дыхание обожгло её щеку. — Твой щенок уже трещит, как лёд. А ты... родишь, или я вырежу его сам. Она вырвалась, её рука легла на живот, где ребёнок бил, как в клетке. Она думала о Наруто, о побеге, о том, как уведёт их — её мальчика и это дитя, которое ненавидела, но не могла бросить. — Мы уйдём, — шепнула она, её голос был как нож в темноте. Снаружи Длинноволосый пнул тело старика, кровь растекалась по снегу, как чернила. Шрам посмотрел на яму, его губа дёрнулась. — Мелкий видел, — буркнул он, его рука легла на нож. — Надо сказать Зейду. Длинноволосый фыркнул, его плеть свернулась в кольцо. — Зейду плевать. Но следи за ним. Он не просто щенок. Наруто в яме сжался, его пальцы впились в грязь, а мысли летели: нож, побег, мама. Кошмар — её кровь — был близко, но его воля была ближе. Я дождусь, — подумал он, и это было как огонь подо льдом. Зима сжимала лагерь, роды Мицуки надвигались, а их судьбы балансировали на лезвии, готовом разрезать всё.       Костры тонули в ветре, их искры гасли в сугробах, а палатки гнулись, их шкуры трещали, как паруса в бурю. Ледяная корка на земле ломалась под сапогами, хрустя, как стекло, смешанная с кровью и углём. Наруто стоял у края ямы, его маленькие руки дрожали, цепи звенели, обжигая запястья, а голубые глаза горели, как факелы в ночи. Он видел смерть старика — плеть, нож, кровь, что текла, как река, — и его разум пылал: Я не дам им забрать её. Кошмары — мамин крик, её кровь — были ближе, чем этот мороз, но он сжимал кулаки, его ненависть к Зейду была как клинок, что он точил в сердце. Лагерь кипел. Бандит с длинными волосами тащил тело старика к краю лагеря, его сапоги скользили, кровь мазала снег красными полосами, как кистью безумца. Бандит со шрамом на губе шёл за ним, его нож всё ещё блестел в руке, лезвие ловило отблески костра, а плеть волочилась, цепляя грязь. Вдруг лошадь взбесилась — рванула узду, копыта били лёд, верёвка лопнула с треском, и повозка, что стояла рядом, накренилась, её колёса скрипнули, грозя рухнуть. Длинноволосый выругался, бросил тело и кинулся к лошади, его плеть свистнула, хлестнув её по крупу. Лошадь заржала, её глаза закатились, но она встала на дыбы, копыта мелькнули, как молнии, и ударили его в плечо. Он рухнул, снег брызнул, а его крик разнёсся, как набат. Шрам рванулся к нему, его нож взлетел, готовый резать верёвку, но лошадь била копытами, лёд трещал, повозка качнулась, и ящики с добычей — мечи, монеты, шкуры — посыпались, их звон смешался с хрипом Длинноволосого. Наруто смотрел, его сердце колотилось, как молот. Сейчас. Он метнулся к краю ямы, цепи рванули кожу, кровь капала, но он прыгнул, его маленькие пальцы вцепились в лёд, ноги скребли стену. Он выбрался, пригнувшись, тень его мелькнула, как призрак, и рванул к повозке, где нож Шрама лежал, упавший в снег, его рукоять блестела, как звезда. Шрам заметил его — его глаза сузились, нож в руке вздрогнул. — Щенок! — зарычал он, его голос был как гром. Он бросил верёвку, его сапоги хрустнули по льду, и он кинулся к Наруто, плеть взлетела, свистя, как ветер. Наруто нырнул, снег взорвался под его коленями, плеть хлестнула воздух, задев его плечо — кожа лопнула, кровь брызнула, но он не вскрикнул. Его пальцы сомкнулись на ноже, рукоять обожгла холодом, он рванул его к себе, клинок сверкнул, как его ненависть. Шрам прыгнул, его рука метнулась к горлу Наруто, но мальчик откатился, лёд резал ладони, цепи били по ногам. Он вскочил, нож в руке дрожал, его глаза горели: Я не умру. — Мразь мелкая! — Шрам рванулся снова, его плеть свистнула, обвивая запястье Наруто, как змея. Он дёрнул, цепи звякнули, нож выпал, клинок вонзился в снег, а Наруто упал, его колени хрустнули, боль взорвалась в голове. Шрам навис, его сапог врезался в рёбра Наруто, хруст был как гром, мальчик задохнулся, но его рука потянулась к ножу, пальцы скользили по льду. В палатке Зейда шум ворвался, как буря. Мицуки лежала, её живот сжимало, как клещами, ребёнок бил, её спина горела, а лицо исказилось от боли. Она услышала крики, звон цепей, и её сердце остановилось: Наруто. Она попыталась встать, её ноги подкосились, туника рвалась, грудь болела, как от угля, а волосы липли к щекам, мокрым от слёз. Зейд обернулся, его посох сверкнул, он шагнул к пологу, но Мицуки схватила его за плащ, её пальцы впились, как когти. — Не тронь его! — Ее голос был хриплым, как крик ворона. Зейд рванул руку, его кулак взлетел, ударив её по скуле — кровь брызнула, она рухнула на меха, её живот сжало, и она вскрикнула, хватая воздух. — Молчи, сука! — рявкнул он, его глаза были как лёд. — Твой щенок сам напросился. Он выскочил, посох в руке загорелся, руны пылали, как ад. Мицуки ползла к пологу, её ногти рвали шкуры, боль рвала тело, но она шептала: — Наруто... держись... Снаружи Шрам пнул Наруто снова, его рёбра хрустнули, кровь текла изо рта, но мальчик дотянулся до ножа, его пальцы сомкнулись, он рванул клинок и ударил — лезвие чиркнуло по сапогу Шрама, кожа лопнула, кровь брызнула. Шрам зарычал, его плеть взлетела, но Наруто откатился, цепи били по льду, он вскочил, нож в руке сверкал, как его воля. Длинноволосый, хромая, рванулся к ним, его плеть свистнула, но Зейд вышел из палатки, его посох ударил по земле, снег взорвался, как пепел. — Хватит! — Его голос был как гром, руны пылали. — Щенок, брось нож, или твоя мать сдохнет! Наруто замер, его глаза метнулись к палатке, кошмар ожил — её кровь, его ошибка. Нож выпал, клинок вонзился в лёд, а его плечи опустились. Шрам схватил его за волосы, рванул, цепи звякнули, и пнул в живот — Наруто рухнул, задыхаясь, кровь текла по снегу. Мицуки доползла до полога, её глаза поймали его — маленький, в крови, живой. Она вскрикнула, её живот сжало, как ножом, роды начались, и она упала, её голос был как шёпот: — Наруто... Зима сжимала лагерь, роды Мицуки начались, а их судьбы висели на нитке, готовой лопнуть.