Спокойной ночи, Ваньнин

Солнце, даже в этих богами брошенных дырявых пространствах, по-прежнему выжигало кожу, отбрасывая жалкие тени на иссохшую землю. В воздухе царило удушающее спокойствие. Запах крови и потухшего металла еще витал отражаясь от кожи и одежд. Мо Жань, Тасянь Цзюнь, Наступающий на бессмертных император, стоял, как статуя из белого гранита, в своем смертоносном, безупречном совершенстве. Он должен был испытать триумф. Он должен был видеть, как Чу Ваньнин истекает кровью, как его надежда бушует в ярости, как силы угасают - и наслаждаться этим. Он играл песню смерти на сломанном Цзюгэ. Гуцинь, некогда мощный инструмент защиты и силы своего владельца, теперь стал орудием его гибели. Он сжимал рукоять Бугуя, улавливая в нем всю мощь, но она ускользала, как дым. Все померкло. Звенящая тишина. И внутренний шум, как будто тысяча крыльев, осыпал его, коснулся болью. Из глаз медленно, будто капающее, обжигающее кожу масло, текли слезы. В них был невысказанный ужас, пронизывающий до костей. - Нет, - хрипло прошептал Тасянь Цзюнь. Голос его был глух и словно отзывался эхом в глубине души. - Ты не посмеешь меня оставить! Я не позволял! Слова вырывались из его горла, как рвущий водопад. Его тело дрожало, а внутри пропитанное исчадием безысходности, разрывало грудную клетку сердце. Всходило через кожу, как сухой облупленный цветок. Чу Ваньнин лежал перед его ногами. На его бледном лице, стертом страданием, и в его черных глазах не было ни намека на жизнь. Казалось, что вечность уже забрала его. Неправильно. В мгновение, с ошеломляющей, почти нереальной секундностью, подхваченный на руки, Чу Ваньнин был перемещен во всегда тихий Павильон Алого Лотоса. Теперь пугающе тихий. Пространство вокруг них исказилось, слилось в пульсирующий вихрь белого и черного цветов. Учитель оказался погружен в ласковый водоем, прежде наполнявший его слабое духовное ядро силой. Все шло не так. Вода, наполненная его собственной духовной силой и силой Тасянь Цзюня, не стала заполнять пустоту внутри него. Мо Жань представлял, что она будет пульсировать, исцеляя раны, укрепляя силы, возвращая жизнь. Но пруд заполнялся толстой, липкой и обжигающе-красной тенью, что невесомо плыла по низу. Вода поглощала кровь, как черная дыра. Это было так немыслимо, словно запутанный кошмар, что заставил его солнце уснуть внезапно. С каждым мгновением тело Чу Ваньнина становилось бледнее. Кожа, некогда сильная и упругая, была словно пергамент - она стала настолько тонкой, что можно было различить капилляры и вены, пронизывающие тело. - Нет, нет, нет!!! Так все не закончится! - кричал Мо Жань, голос дрожал от невыносимой боли. Слезы катились вопреки его воле. Власть над миром совершенствующихся в его руках, но сердце разбито на осколки. Все это утратило смысл. Он попытался наполнить пруд еще больше энергией. Но прежде его мощная сила, теперь казалась беспомощной и жалкой. Вода лишь продолжала впитывать кровь учителя и даже лотосы окрасились в алый, теперь точно соответствуя названию. Все эти годы, прожитые в тени ненависти к учителю, все желание отомстить, сделать так, чтобы Чу Ваньнин почувствовал такую же раздирающую боль и унижение - все это потеряло смысл. - Я не хочу, чтобы ты умирал… - прошептал он еле слышно. Его голос стал почти детским, как тогда, когда он впервые поклонился учителю. Отчаянно, он прижал руки к груди Чу Ваньнина, пытаясь передать энергию напрямую. Он примкнул влажными губами к сухим, словно готовым рассыпаться на лепестки, губам Учителя. - Чу Ваньнин, если ты сейчас оставишь меня, я…- шептал он в эти губы. - Я никогда не прощу тебя! - тихий шепот вновь превратился в угрожающий крик, хотя это было больше похоже на беспомощную мольбу. Он взял его руку в свою, ощущая ее ледяной холод. Был ли еще способен Учитель услышать его слова? Мо Жань не знал. Сейчас он понимал лишь, что этот ненавистный человек был его якорем в поглощающей душу бесконечной тьме. Он опустил голову на грудь Чу Ваньнина, плача и проклиная себя, находясь в агонии потери. - Зачем я так тебя ненавидел? Внезапно, легкое прикосновение скользнуло по щеке. Мо Жань открыл глаза и увидел, что Чу Ваньнин пытается до него дотянуться. Он быстро схватил слабеющую руку Учителя и прижал к себе. Момент замер в хрупкой, болезненной тишине. - Мо Жань, - голос Чу Ваньнина был столь тихими и хрупким, будто мог разлететься на куски от малейшего дуновения ветра. - Прости меня. Я тебя не уберег. Мо Жань чувствовал, как гранитная оболочка его холода трескается. Вся решительность, сила и слепой расчет - испарялось, оставляя за собой лишь отчаяние. Чу Ваньнин кашлянул, и слабая струйка крови показалась в уголке губ, но он продолжил, несмотря на это: - Я был холоден и не защитил тебя от зла и ненависти, - он провел дрожащей и почти неконтролируемой рукой по линии подбородка Мо Жаня. Ткань его одежды была столь же холодна, как и его пальцы. Его голос становился почти неразличим. - Я всегда любил тебя, Мо Жань. Я любил тебя так сильно, но не умел это показать… я думал, что строгость сделает тебя сильнее… это моя ошибка. Он замолчал. Его взгляд обычно резкий и пронзительный, стал мягким. Затем Чу Ваньнин слабо, едва заметно, взял руку Мо Жаня и сжал ее в своей. В этой, теперь кажущейся маленькой, безжалостный прежде, руке была вся его любовь, связавшаяся в узел с отчаянием и сожалением. Мо Жань чувствовал, как на глаза вновь наворачиваются слезы. Они текли, падая на лицо Чу Ваньнина, смешиваясь с кровью и холодной испариной: - Нет, Учитель! Ты должен остаться со мной! Я… я не хочу остаться без тебя…Здесь слишком холодно. Чу Ваньнин слабо улыбнулся. Его дыхание становилось все тяжелее и прерывистее: - Спокойной ночи, Мо Жань... - прошептал Чу Ваньнин и это было словно эхо, уходящее в бесконечность. И он затих. Полностью затих. Его рука опустилась, вырываясь из призрачного объятия. Глаза медленно закрылись. В нем не осталось крови и нечему было больше стекать с соленого от слез Мо Жаня лица. Чу Ваньнин бездыханно лежал, словно песнь Цзюгэ, затихшая навсегда. Пронзающую тишину разорвал нечеловеческий вой и рев Мо Жаня: - НЕТ! ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ТАК СО МНОЙ ПОСТУПИТЬ! - но тело в его руках с каждым уходящим мгновением становилось все холоднее. И уже никакие крики не могли вернуть свет в эти угасшие глаза. Мо Жань остался один среди алых вод и алых лотосов, держа и баюкая в руках бездыханное тело человека, которого он так ненавидел и так нуждался в его любви. Теперь он ощутил, что на самом деле значит слово «поздно». Он уткнулся лицом грудь Чу Ваньнина. Весь его мир свернулся в эту сжатую, беспомощную фигуру, лишенную жизни и тепла. Боль больше не терзала его - она оказалась запертой в стеклянной клетке - и словно со стороны наблюдал за трагедией, которую же сам и создал. Он больше не плакал. Слезы испарились словно утренняя роса. Вместо этого, его губы, привыкшие к испепеляющим прикосновениям, нежно, почти жалостливо коснулись замерших губ Чу Ваньнина – губ, которые никогда не улыбнутся, никогда больше не прошепчут слова, который тот посмел сказать лишь на пороге смерти: «Я люблю тебя». Пальцы Мо Жаня, дрожащие, неуверенные, опутали заострившиеся черты лица Чу Ваньнина – нежные линии его скул, изящную линию его носа, суровый, но привлекательный контур губ. Он прикасался к нему с такой нежностью, словно стараясь запомнить каждую деталь, каждый штрих, каждый отпечаток жизни, навсегда ушедшей. Внезапно, словно отчасти исцеленная мукой смерти, на его лице озарилась сумасшедшая, необъяснимая улыбка. Это была не радостная, не облегчённая гримаса – она была пронизана болью, отчаянием и самой глубокой, необъяснимой тоской. Кажется, там, внутри разорванного сердца, продолжал искриться отголосок тех чувств, которые он так тщательно пытался подавить. Словно с последним, болезненным напоминанием о его собственной роковой ошибке, таяла и его жизнь. Он прошептал, едва различимо, из последних резервов души: - Я люблю тебя, Учитель. Слова, словно осколки стекла, разлетелись в воздухе, неся с собой всю тяжесть утраты. И теперь, этот маленький, на грани с безумием, жест, этот еле уловимое лукавство, стал его последним, самым болезненным признанием. Мо Жань медленно укрыл своим телом мертвую фигуру Чу Ваньнина. Последовала абсолютная, абсолютная тишина. Тишина павильона Алого Лотоса, в которой, наконец, растворился остаток Тасянь Цзюня. А с ним, закрыл глаза и Мо Жань. Остатки его хриплого, обмороженного голоса эхом разлетелись по поверхности воды: - Спокойной ночи, Ваньнин.