На языке крови

Лес был живым. Он дышал. Не ветром — тем дыханием, что бывает в костях мертвецов, затаившихся в земле. Тьма здесь не просто сгущалась, она тянулась к коже, вползала под неё, обволакивала внутренности, как плотная ткань савана. Гермиона стояла прямо у кромки деревьев, не сделав ни шага вперёд. Её спина всё ещё ловила бледное сияние Хогвартса — такое далёкое, ровное, будто это был не замок, а воспоминание. Мысленно она видела, как наверху, за окнами, может быть, кто-то ещё не спит. Может, Беллатрикс. Может, Нарцисса. А может, и никто. И это было бы справедливо. Она не двинулась. Её ноги вросли в землю, как корни. Мышцы каменные, кожа, натянутая на кости, глаза прищурены, будто вглядывалась не в чащу, а в саму смерть. Палочка в руке — не оружие. Последняя кость, что осталась цела. Сжимала её так, будто от этого зависела жизнь. А может, действительно зависела. Судорога прошла по спине. Резкая. Как плеть. Затем по пояснице. Потом — вниз, в ноги. Колени сдали бы, если бы не привычка держаться. Она не дрожала. Но внутри — всё било током. Суставы ныли, будто её только что сняли с дыбы. Время от времени боль в ногах выстреливала вверх — фантомная, тупая, мерзкая. Не оставляла следов, но сжимала дыхание. В грудной клетке шевельнулось то самое. Старая тварь. Тот страх, который уже не имел имени. Который прятался не в тени, а в самой крови. Она не повернула головы. Но чувствовала — замок за спиной дышал. Молча, выжидающе. Как будто знал. Как будто понял, что она ушла окончательно. Что вернётся — только в виде угля или призрака. Если вернётся. Пальцы снова сжали палочку, сильнее. Суставы побелели. Под ногтями кожа начала трескаться. Но Гермиона не ослабила хватку. Она стояла, позволяя боли проходить по телу, как она проходила раньше — в комнате, где стены были из камня, а кровь из неё вытекала, пока не начинала хрипеть от сухости. Боль была родной. Повернуть назад — означало вырвать себе сердце. А у неё уже не было ни сердца, ни того, что его заменяло. Она знала: Беллатрикс, проснувшись и не найдя её, поймёт. Скажет Нарциссе. Та — выругается. Мягко, холодно, по-своему. Потом они, скорее всего, найдут её. Или то, что от неё останется. Если останется хоть что-то. Хотя вряд ли. У неё не было ощущения, что её можно будет собрать. Ни телом, ни даже именем. Гермиона Грейнджер исчезала. Её больше не будет. Только зверь. Или тень. Или прах. Гермиона прикрыла глаза. Тело продолжало болеть — особенно колени, особенно плечи. Там, где были растяжения, вывернутые суставы, сломанные кости. Там, где куски мяса срезали как ткань. Где плоть заживала, а потом снова рвали. Она знала эти места. Каждая клетка знала. И именно сейчас эти клетки пели, хрипели, выли. Словно организм знал, куда она идёт. Она закрыла связь окончательно. Не сразу — сначала попыталась лишь ослабить поток. Потом — полностью. Она знала, что Беллатрикс попытается проникнуть. Увидеть. Услышать. Почувствовать. Но нет. Она не даст. Она не позволит. Там будет только она. Боль — только её. И выбор — тоже. Земля под ногами казалась чужой. Мягкой. Скользкой. Будто готовилась поглотить. Её тело сотрясалось внутри — не от страха, нет. Он выжжен. От напряжения. От памяти. Памяти, что прорезала мозг остро, словно гвоздь. Вспышки — ржавый крюк, скрип железа, кровь на губах, запах горячего металла и пепла. Горло, в которое что-то запихивали, ноги, которые привязывали, чтобы не дёргалась, даже когда орала. Она не помнила криков — но помнила звук. Как рвалась глотка. Как ломались ноты. Она помнила ритм. Музыка боли. До сих пор иногда слышала её ночью. Она шагнула вперёд. Чуть. Мышцы отозвались болью, будто возразили. Она не послушала. Снова шаг. Щиколотки стянуло, колено тянуло вниз, но она не упала. Не сейчас. Она не позволит. Её дыхание стало прерывистым. Не от паники. От нехватки воздуха. Лёгкие словно сдавили изнутри. Как в камере. Как под водой. Грудь стянуло цепью, но она стояла. Она не видела себя заканчивающей Хогвартс. Не видела себя в мантии, с улыбкой. Не представляла, как держит детей. Как обнимает кого-то. Как смеётся. Это было чужое. Вымышленное. Кино, которое ей показывали, пока отрезали ногти. Пока вгоняли стальные иглы под кожу. Пока рвали сухожилия и потом заставляли срастаться снова. Нет у неё будущего. Нет сценария. Нет дороги, где она взрослеет, стареет, сидит у камина. Это всё для других. Не для неё. Она могла умереть здесь. Могла раствориться. Если убьёт Лазаря — и сама умрёт, — будет нормально. Более чем. Покой. Покой, который никто не отнимет. Палочка дрожала. Рука — нет. Магия внутри гудела, как хищник, которому открыли клетку. Не жажда крови. Не жажда мести. Просто — необходимость. Уничтожить. Закончить. Она знала, что это самоубийство. Но когда ты и так уже не жив, смерть — просто завершение. Без трагедий. Без пафоса. Без боли. Просто точка. В голове был хаос. Не мысли — куски. Обрывки образов, звуков, запахов. Тело напоминало. Мозг вспоминал. Сердце молчало. И это было легче всего. Она стояла, напротив леса, вглядываясь в темноту. И каждый нерв говорил: иди. Каждая кость — нет, стой. Но она не слушала ни тех, ни других. Просто ждала, пока успокоится дрожь. Не исчезнет. Она знала — не исчезнет. Но станет привычной. Фоном. Пальцы раз за разом сжимали палочку. Её можно было сломать. Упал бы и обломок. И что? Всё равно магия текла внутри. Готовая рвать. Готовая жечь. Её имя, когда-то звучавшее на собраниях, на уроках теперь значило только то, что она жива. Всё. Не личность. Не символ. Просто человек, который не сдох. Пока. И сейчас она шла умирать. Не с радостью. Не с героизмом. Просто — потому что это надо. Потому что, может быть, это остановит что-то. Кого-то. Пусть даже ценой её тела. Она сделала ещё шаг. Склонила голову. Вдохнула сырой запах мха и гнили. Подумала о Беллатрикс. Нарциссе. О том, что, может быть, они всё поймут. А может, и нет. Белла будет злиться. Не кричать — она кричит только в бою. Просто сожмёт зубы и уйдёт на крышу, как всегда. Нарцисса промолчит. Потом сделает вывод. Не сердится — просто обрубает. И Гермионе плевать. Правда. Не потому, что не важно. Потому что не держит. Не держит ничего. Её шаги стали ровнее. В голове появилось странное спокойствие. Словно всё уже случилось. Словно она идёт не убивать, а завершать. Итог. Кульминацию. Как в пьесе, где уже всё решено, и зрителям остаётся только досмотреть до финала. Тьма леса раскрылась перед ней. Она переступила черту. Почва сменилась. Воздух стал другим. И где-то вдалеке, совсем на краю восприятия, что-то хрустнуло. Ветвь. Звук. Неважно. Она шла. С холодной кожей. С горячим нутром. С магией, бурлящей под поверхностью. Без страха. Без надежды. Просто шла. Умирать — если потребуется. Убивать — если успеет. Шла одна. Медленно. Как будто земля цеплялась за её подошвы, не отпуская. Как будто сама ткань мира пыталась задержать её, дать ещё минуту, ещё вдох. Но каждый шаг был упрямством. И болью. И решением, которое не сдвинулось бы ни на йоту, даже если бы ей сейчас навстречу вышла сама Беллатрикс. Даже если бы крикнула. Даже если бы умоляла. А она не будет. Гермиона знала это. Белла не из тех, кто ломается от чужих выборов. Ей бы хватило злости, чтобы отпустить — даже если потом эта злость разорвала бы её изнутри. Под ногами трещали ветки. Каждое движение отзывалось в теле тупым откликом боли. Суставы ныли, как будто каждое связующее звено в её теле было намотано на ржавую проволоку. Левая лодыжка уже начинала ныть всерьёз, бедро сводило судорогой после каждого третьего шага. Не то чтобы она удивлялась. Последствия. Всё, что делалось с ней тогда, в той пещере, где кости ломали не ради пытки, а просто потому, что могли. Потому что её не считали живой. Потому что каждый крик был доказательством, что она ещё дышит, а значит — есть повод продолжать. Она чувствовала: воздух становится плотнее. Тёмные деревья, между которыми она пробиралась, уже не были просто пейзажем. Лес будто замыкался. Не волшебством — чем-то другим. Тяжестью. Безмолвной, липкой тьмой, в которой каждый её шаг становился поступком. Но она продолжала идти. И чем глубже она погружалась, тем чаще возвращалась одна и та же мысль: а не эгоистка ли она, в конце концов? Не подлая ли, до самой сути? Воспользоваться доверием, пронзить признанием, оставить в постели — и уйти. Без слова. Без прощания. Отключить связь так резко, что Белла, проснувшись, почувствует лишь пустоту. Гермиона видела это перед глазами. Беллатрикс сидит на кровати, тёмные волосы спутаны, глаза полны льда и понимания. Не боли. Не страха. Просто знание. Грейнджер ушла. Навсегда. Наверное, это было хуже, чем выстрел в спину. И всё же — Гермиона знала, что не могла иначе. Не сейчас. Не в таком состоянии. Она не думала, что справится. Просто не верила. И, наверное, самое подлое было в том, что Беллатрикс действительно верила. Тратила своё время, свою силу, свои нервы, каждый день в этом чёртовом медпункте, наблюдая, как Гермиона срывается, глохнет, огрызается, превращается в ледяную версию себя. Ни разу не ушла. Ни разу не бросила. Даже когда Гермиона плевалась ей в лицо — не только словами, а действиями, взглядом, тишиной, болью, которую отгораживала как могла. И после всего этого она оставила её в кровати, без объяснений. Потому что не могла. Потому что знала — объяснение было бы ложью. Неважно, как его обернуть. Слова в таком случае — это просто пыль, которую разгоняет первый же сквозняк. А правда была проста: Гермиона не могла жить дальше. Не в этом мире. Не с этим телом. Не с этим прошлым. И потому — она ушла. Оставив Беллу со всем, что накопилось между ними. Наверное, это и было самым настоящим эгоизмом. Она замедлилась. Прислонилась спиной к дереву. Ладони вспотели. Палочка чуть скользнула. Она перехватила её — сжала так, что побелели костяшки. Не было ни страха, ни колебаний. Была только боль. Постоянная, фоновая, расползающаяся. Та, что не снимали зелья. Та, что не уходит после лечения. Потому что не в теле. Потому что в сознании. Беллатрикс говорила — надо жить. Не просто встать, не просто выжить. А выстроить заново свою жизнь. Блок за блоком. Кость за костью. Без оглядки. Она смотрела на Гермиону так, будто верила — получится. Она верила, что Грейнджер способна выбраться. И, может быть, именно это было самым невыносимым. Вера. Когда ты сам в себя не веришь, но кто-то рядом всё ещё держится за возможность. Беллатрикс была такой. Никогда не показывала жалости. Потому что знала: жалость убивает. Она смотрела ей в глаза и требовала — жить. Не словами. Не приказами. Просто своим присутствием. Тем, как не уходила. Тем, как оставалась. Как иногда просто сидела рядом, даже если Гермиона не говорила ничего часами. И всё же — она ушла. Гермиона ушла. Потому что жить так, как она жила, — это было хуже, чем ад. Восстановление, шаги, тренировки, каждая минута сдерживания ярости, магии, криков в голове. Это не была жизнь. Это была подготовка к смерти. Она чувствовала это. Каждой клеткой. Её нутро знало: всё закончится здесь. В этом лесу. На этих тропах. И может быть, это честно. Честнее, чем оставаться. Честнее, чем пытаться стать кем-то, кто она уже не была. Беллатрикс заслуживала кого-то, кто дышал. Кто мог улыбнуться. Кто мог отвечать на прикосновение, не сжимаясь от боли. А не её — обломок, хрустящую скорлупу от сломанного существа, которое всё ещё выглядит как человек, но давно перестало им быть. Наверное, это и был её прощальный подарок. Не признание. Не поцелуи. А уход. Чтобы не заражать собой. Чтобы не тащить за собой. Белла справится. Она сильная. Она всегда была сильной. Переживёт. Проклянёт. Забыть не сможет — но справится. У неё будет жизнь. Без Гермионы. И, может, именно в этом была надежда. Что хотя бы одна из них выберется. Она снова двинулась вперёд. Тело отзывалось болью. Грубой, безобразной, рефлекторной. Древние связки, которые рвались, кости, которые неправильно срастались, позвоночник, который трещал под каждым шагом. Но всё это — фон. Она уже не слушала. Где-то впереди был Лазарь. Сила, что скользила по этому лесу, как яд. Гермиона чувствовала её кожей. Не магией — кожей. Той самой, по которой текла кровь на дыбе. Той самой, которую отрезали, чтобы потом заставить вырастить снова. Кожа помнит. Она подсказывает. Вот и сейчас — она знала: он рядом. Не близко. Но достаточно. И магия внутри отзывалась, как зверь, почуявший запах добычи. Всё, что ей нужно было — это дойти. Сделать то, ради чего она родилась во второй раз. Ради чего её вернули. Не для жизни. Не для мира. Для финала. Если ей суждено умереть — пусть так. Пусть это будет её путь. Без речей. Без подвигов. Просто — конец. И если после всего Белла простит… если поймёт… если не возненавидит — этого хватит. На один момент. На один последний вдох. Но если не простит — что ж. Она имела право. А Гермиона — имела выбор. И она его сделала. Она тряхнула головой, резко, как будто пыталась сбросить с себя чью-то руку, как будто кто-то действительно касался её мысли. Эта мерзкая, липкая волна сожаления, тянущаяся за ней хвостом, как запах пепла на обгоревшей одежде, — она не должна была быть здесь. Не сейчас. Не тогда, когда она наконец дошла. До самого края. До той черты, которую столько месяцев подбирала по миллиметру, шаг за шагом, под выдохи, под боль, под кровь, под всё, что было ей возвращено взамен украденного. Хватит. Она не пришла сюда умирать красиво. Не пришла разыгрывать трагедию. Она пришла, чтобы отомстить. Чтобы сразиться. Чтобы уничтожить. Губы дрогнули в усмешке — сухой, вымученной, с привкусом металла на языке. Угрызения совести? Вот уж чего она не заказывала. Что бы там ни думали Нарцисса или Беллатрикс, как бы они ни пытались её направить, как бы не всматривались в неё с этим своим дурацким, хрупким ожиданием, что она изменится, — она не собиралась. Это было бессмысленно. Это было чуждо. И, откровенно говоря, жалко. Гермиона давно перестала быть человеком, на которого возлагают надежды. Она прикрыла глаза, вдавила ногти в ладонь, настолько глубоко, что кожа побелела под напряжением, и позволила зверю вырваться. Этому мерзкому, едкому голоду, который всё это время свербел под ребрами. Ни капли стыда. Ни капли самоконтроля. Только пульсирующая волна инстинктов, которые долгие месяцы держали в цепях. Она позволила себе не сдерживаться — впервые по-настоящему. Не на тренировке. Не в споре. А вот здесь. В лесу. Где всё началось. Где всё должно было кончиться. Когда открыла глаза, они горели. Красный, кровавый, жуткий свет, который плескался в зрачках, обрамлённый расширившимися, обнажёнными клыками. Губы чуть приоткрылись, дыхание выровнялось, заточилось. В этом было что-то почти безумное. Почти сладкое. Как запах мяса на голодный желудок. И если бы кто-то оказался сейчас рядом, его бы точно не спасло ни слово, ни защита, ни попытка объясниться. Кровь. Ей бы сейчас крови. Горячей, не разбавленной, свежей. В идеале — человеческой. В более реальном варианте — любой. А ещё лучше — союзников. Холодный расчёт в её голове складывался так же, как складывался бы у хищника: нужно укрытие, нужно направление, нужна гарантия, что спину прикроют. Никаких планов, никаких оговорок. Все эти ловушки, схемы, возможные исходы, которые часами разбирали с Нарциссой, — мусор. Всё это было для тех, кто верит, что сможет выжить. Она же пришла, чтобы закончить. Они с Беллатрикс вырисовывали карту в уме. Проговаривали, как в шахматах: ход — ответ, шаг — защита. Всё расписано. Варианты отхода. Потенциальные слабые места. Всё было. До тех пор, пока Гермиона не поняла, что не собирается ни отступать, ни отрабатывать. Она не пехотинец. Она не посланник. Она проклятие. И если уж идти — то одной. Честнее. Быстрее. И результативнее. Значит, нужно было найти тех, кто выживает в этом лесу без прикрас. Кентавры. Древние, заносчивые, презирающие и людей, и вампиров с одинаковым рвением. Но с кентаврами, по крайней мере, можно было говорить. Они не вели себя, как выродки из Клана. Не упивались чужой болью ради прихоти. У кентавров был кодекс. И Гермиона надеялась, что он ещё не прогнил. Она вдохнула глубоко. Воздух шелестел в лёгких, обволакивал изнутри, как лёд. Сухой, затхлый, с привкусом коры, плесени и чего-то приторного — магия. Клан уже знал. Они должны были почувствовать. Тот, кто хоть раз сталкивался с волшебником, не мог не отреагировать. Она чувствовала, как пространство дрожит под её шагами. Лес шепчет. Прячется. Замер. Отлично. Пусть знают. Гермиона шагала без страха. Напротив — с уверенностью, что больше терять нечего. Она уловила запах кентавров почти сразу — резкий, с примесью трав, пота, древесной пыли и чего-то металлического. Они были где-то севернее. Не близко, но достаточно, чтобы дойти. Она свернула, пропуская один ствол, второй, третий. Одежда цеплялась за ветки, ткань издавала шорох, но ей было плевать. Если уж придётся — пойдёт на копья. Лучше быть проколотой их металлом, чем погребённой под лапами Клана. Она знала, что границы охраняются. Наверняка их магия накладывала отпугивающие слои, какие-то сигнальные чары, которые кричали при приближении чужака. Она не замедлилась. Ни на секунду. Потому что сейчас она не несла в себе магии, которую можно было классифицировать как «человеческую». Её нутро пело в ритме древних ритуалов. И кентавры, если они хоть немного чувствовали, должны были понять, кто идёт к ним в гости. Гермиона пересекла условную черту — и сразу почувствовала, как магия повела себя иначе. Воздух стал плотнее. Влажнее. Тяжелее. Струйки силы сворачивались в тугие клубки где-то у земли. Это был сигнал. Это была реакция. И она уже знала, что за ней наблюдают. Она не пыталась показать дружелюбия. Не опускала палочку. Не делала вежливых жестов. Только выпрямилась. Сделала ещё один шаг. И ещё. Зная, что каждую мышцу её тела сейчас просвечивают, словно сквозь лупу. Её запах — явление здесь чуждое. Её пульс — неправильный. Её тело — мёртвое. Она — враг. — Ну давайте, — бросила она в темноту. — Я здесь. Ответа не последовало. Ни слова. Ни копья. Но она знала: услышали. В следующую секунду воздух разрезал свист. Её плечо вздрогнуло от удара. Глухой звук, как по дереву. Её отбросило назад на полшага, и она, зарычав, схватилась за валявшийся рядом корень, удержалась на ногах. Плечо налилось болью. Стрела — деревянная, толстая, с кованым наконечником — глубоко вошла в плоть, пронзая насквозь мышцы. Она выдохнула. Не крик. Не стон. Просто короткий, скользящий выдох через зубы. — Ещё. Словно в ответ, из леса раздался топот. Гермиона выпрямилась. Грудь поднималась и опускалась. Кровь капала с локтя, пропитывая рукав. Но глаза её не изменились. Красные, как закат. Горящие. Открытые. Бесстрашные. Она знала, что всё идёт по плану. Её. А не чьему-то ещё. Гермиона выдохнула сквозь зубы и, не теряя времени, ухватилась за древко стрелы. Дерево было грубым, едва обработанным, оно будто само царапалось внутри мышцы. Сила удара оценилась сразу: не чтобы убить — чтобы остановить. Или предупредить. Она сжала пальцы, потянула, и стрела вырвалась из плеча с характерным хлюпающим звуком. Кровь хлынула, тёплая, вязкая, заливая ткань, и капнула на землю. Она отбросила её в сторону, даже не обратив внимания, как стрела пронеслась по воздуху и, зацепив корень, отлетела в сторону, зарывшись в мох. На коже осталась зияющая, рваная дыра — но ткань уже шевелилась, замыкаясь. Кровь остановилась почти сразу, оставив только медленно стягивающийся сгусток мяса. Она осталась стоять, не двигаясь. Ни шагу вперёд, ни в сторону. Никакой агрессии. Лес дышал напряжённо, как живое существо, затаившееся перед рывком. Листва чуть шелестела от лёгкого ветра, но Гермиона уже не обращала на это внимания. Она слушала. Слышала. Щелчок тетивы. Дыхание. Камни, задетые копытами. Глухой топот, почти неразличимый для человеческого уха. Кентавры. Их было много. Она ощущала, как они окружали её, словно кольцо хищников, решивших сперва рассмотреть добычу. Не торопились. Уверенные. Но не без страха. Их шорохи, перешёптывания, едва слышные команды — всё выдавалось вампирскому слуху с отчётливой ясностью. Один отступил чуть влево, другой подал знак правее. Окружение почти замкнулось. Она продолжала стоять. Голова чуть склонена, глаза щурились в темноту. Скалиться не стоило. Не сейчас. Но уголки губ дрогнули в ухмылке — короткой, хищной, безрадостной. Знала ведь. Один шаг — и залп. Один поворот запястья — и с неба сыпанёт град стрел. Ей не нужен был этот сигнал. Она пришла не драться с ними. Медленно, очень медленно, она подняла руки. Одна — сжата в кулак. В другой — палочка, которую она удерживала без угрозы. Она держала её вдоль предплечья, не поднимая, не направляя ни на кого. — Думаете, я тварь, — тихо проговорила она. Голос её звучал хрипло, почти шершаво. Она не повышала его — не нужно. Они слышали. — Не спорю. Полувампир. Получеловек. Полуразрушенная. Но я здесь не за тем, чтобы жрать вас или плясать на костях. Я пострадала от Клана. Так же, как и вы. Тишина. Лес слушал. Кентавры — тоже. Кто-то зашевелился правее, тонкие ветви хрустнули под ногой. Щелчок снова — тетива натянута до предела. Запах железа, древесины и натёртой кожи. Один из них стоял ближе других. Дышал чаще. Злился. — Ты пила кровь одного из наших! — выкрикнул кто-то из-за деревьев. Голос молодой, злой, срывающийся на гортанный рык. Он вышел из себя. Возможно, потому что был тем самым, кто видел, как это произошло. Или знал того, у кого она пила. Гермиона щурилась, не опуская руки. Лицо её не дёрнулось. Она даже не моргнула. Просто говорила. — Он сам дал её мне. Добровольно. Я не рвала его. Не кусала в ярости. Он остался жив. Цел. Я не тронула ни жилы, ни горло. Это было по согласию. Шорохи усилились. Перешёптывания стали злее. Кто-то заскреб копытом по земле. Но она не замолкала. И не отступала. — Я знаю, вы не верите. Мне — нет. Никогда не поверите. Потому что у вас свои законы, свои счёты. Вы — гордые. Вы — свободные. Вы не склоняетесь, даже когда лес горит. Я это уважаю. Потому и пришла. Не в поклоне. Не с кровью. С предложением. Воздух чуть дрогнул. Переступили. Один, потом другой. Но не подходили ближе. Затаились. Она почувствовала, как чьи-то глаза прожигают ей висок. Силуэт мелькнул между деревьями. Высокий. С роскошной гривой. Вооружённый. Но пока не угрожающий. — Они забирают всё, — продолжила она, — ваше. Местами уже взяли. Ловят ваш народ. Режут. Сосут кровь. Вы это знаете. Притворяетесь, что не ваше. Что границы ещё держатся. Но Клан не знает слова «граница». У них есть только «всё». Всё — или смерть. Тот, что стоял левее, наконец показался. Массивный, с чернеющим луком и медной пряжкой на груди. Его глаза были узкими, как у волка. Грудь вздымалась под броней из старого дерева. Он подошёл ближе. Медленно, как и она минутами ранее. Её палочка так и осталась прижатой к предплечью. — И ты хочешь, чтобы мы пошли за тобой? — спросил он, глядя прямо в глаза. В голосе — ни злобы, ни удивления. Только подозрение, настороженность и… капля интереса. — Против тех, кто пьёт кровь так же, как ты? — Да. Потому что я пью не для того, чтобы строить империю из костей. Не чтобы продавать детей на кровь. Не чтобы устраивать обряды из мяса и железа. Я пью, потому что иначе умерла бы. И не выбирала я это. — Вы всё так говорите, — буркнул кто-то сзади. — Не выбирали. Не хотели. Но зубы у всех есть. А уши — нет. Гермиона сдвинулась — чуть ближе к дереву, чтобы не стоять в открытом. Всё ещё держа руки на виду. Её губы скривились. — Я пришла сюда не вымаливать прощение. Мне оно не нужно. Я не герой. Не спаситель. Я просто единственная, кто пойдёт туда. Внутрь. Кто найдёт их гнездо. И я сломаю его. Даже если сдохну на месте. — Ты уже мертва, — бросил первый, тот, что говорил о крови. — Ты просто ходишь. — Может быть. — Она усмехнулась. — Тогда считайте, что я призрак. Призрак, который ломает двери и жжёт засовы. Тот, что был главнее, молчал. Долго. Его взгляд не отпускал. Он изучал. Впитывал. Взвешивал. Потом выдохнул. — И что ты хочешь от нас? — Чтобы вы не были моими врагами. Чтобы дали пройти. И — если есть хоть капля злости, если осталась память — пошли за мной. Ответа не последовало. Только тяжелая тишина. И взгляд, в котором не было ни веры, ни согласия — только возможность. И для Гермионы этого было достаточно. Она не стала дожидаться, пока кто-то из них кивнёт или отпустит многозначительный вздох. Она понимала — договорённости с кентаврами не скреплялись рукопожатием, не утверждались формальностями. Они либо давали тебе дышать, либо вонзали копьё в глотку. И если сейчас не полетела вторая стрела, значит, было позволено идти. Тонкая нить. Не соглашение — допущение. И она не собиралась тратить этот шанс. Она медленно, по сантиметру, начала движение вперёд. Ноги ступали бесшумно, сквозь мягкую подстилку из игл, мха и веточек. Плечо ноющее, свежая регенерация щекотала нервы под кожей, но боль была привычной. Она даже не морщилась. Держала осанку ровно, взгляд — перед собой. Не спешила. Как зверь, вошедший в логово другого зверя: без паники, без лишнего движения, с уважением к территории, но и без страха. Каждый её шаг был заявлением: я не враг — пока вы не сделаете меня им. По бокам лес слегка оживал — то приглушённый скрип натягиваемой тетивы, то движение в тени, где мелькали силуэты. Несколько кентавров шли параллельно, почти бесшумно, будто растворяясь в деревьях. Они не приближались, но и не уходили. Следили. За каждым движением, за каждым вдохом. Их копья и луки оставались наготове, но направлены были пока что в землю. Это было не приглашение. Это было испытание. И она его принимала. — Ты даже не знаешь, где их логово, — донёсся голос слева, резкий, брошенный в воздух, словно пробный камень в воду, чтобы посмотреть, как пойдут круги. Гермиона остановилась. Резко. На вдохе. Повернула голову лишь наполовину — ровно настолько, чтобы дать понять, что услышала. Взгляд её остался направлен вперёд, но в голосе, когда она заговорила, уже не было напряжения. Только хрипотца, уставшая злость и что-то, похожее на усталую, но непоколебимую уверенность. — Знаю. Шорох. Кто-то переместился ближе. Ветер качнул верхушки деревьев, и в этом шелесте что-то стало острее. Прислушались. — Я была там, — продолжила она. — Долго. Не как гость. Не как шпион. Меня держали. Резали. Крошили. Вшивали в стены. Я знаю запах их ритуалов. Их барьеры. Их силу. Они вплели меня в эту структуру, думая, что, если ломать достаточно долго — всё развалится. Но не всё. Снова тишина. Более тяжёлая. Она не смотрела на них. Не стоило. Не сейчас. В лесу нельзя было смотреть прямо — это означало вызов. Она просто стояла, дышала и говорила. — Я слышу их, даже сейчас. Под корнями. Внизу. Они спят, но не спят. Чуют, что кто-то вошёл. Их магия трещит в земле, будто ржавое железо. Я могу пройти их охрану. Я проваливалась в неё столько раз, что теперь знаю наизусть. Я могу провести вас. Шорохи снова. Один из кентавров, тот, что был старше, с морщинами на лице, как пересохшая древесина, шагнул чуть ближе. Его копыто тяжело коснулось земли, но он не поднял оружие. В его глазах была смесь презрения и сомнения, но не ярость. — Провести. И куда? В западню? — Я туда иду, чтобы умереть, — ответила Гермиона, не моргнув. — Мне плевать, вы пойдёте за мной или нет. Я вас не уговариваю. Не уговаривала ни секунды. Но если хотите вернуть лес, если хотите, чтобы ваши дети снова ходили по своим тропам, а не прятались, как тени, — идите. Или стойте. Решайте сами. Он долго смотрел на неё. Потом — коротко хмыкнул, будто рассмеялся внутри себя. — И ты думаешь, мы тебе поверим? — Я не думаю. Я знаю, что вам надоело бояться. А значит, вы ищете, за кем идти. Даже если презираете его. Потому что хуже уже некуда. Он молчал. Остальные — тоже. Ветер снова шевельнул листву, и на этот раз в нём слышалась какая-то иная музыка — как будто лес прислушивался. Гермиона смотрела вглубь чащи, туда, где деревья сгущались, где начиналась настоящая темнота. Где она однажды потеряла себя. И где намеревалась закончить это всё. — Им плевать, кто вы. Кентавры, люди, твари, мрак. Они не различают. Они сжигают и берут. Они будут жрать лес, пока тот не вытолкнет их обратно, — добавила она уже тише. — Или пока кто-то не вырвет у них сердца и не развесит по границам. Несколько копыт шевельнулись. Кто-то прорычал. Низко, утробно. Это был гнев. Это была память. Возможно, даже согласие. Но она не ждала подтверждения. Сделала шаг. Один. Второй. Потом — ещё. Шла прямо, осторожно, медленно, с палочкой, прижатой к телу, пока лес не принял её полностью. Пока кентавры не исчезли из поля зрения — не потому, что ушли, а потому что растворились. И если бы кто-то наблюдал со стороны, то увидел бы, как кто-то уходит в самую глубину Запретного леса — один, со следом крови на плече, с глазами, в которых больше нет ничего человеческого. Гермиона вышла из кольца. Шаг за шагом. Медленно, без спешки, будто не было копий, натянутых луков и напряжённых тел за её спиной. Она чувствовала их — тяжесть десятков глаз, прикованных к её спине, пульсацию сердец, бьющихся в разнобой, от страха, от ярости, от сомнений. Никто не двигался. Никто не отозвался. И всё же тишина, наступившая вслед за её уходом, не была равнодушной. Она дышала вниманием. Лес стоял в напряжённой тишине, как будто сам затаил дыхание. Гермиона остановилась на краю поляны, не оборачиваясь. Слова прозвучали хрипло, почти безжизненно, но чётко, будто они выскребались изнутри. — Если решитесь… Я оставлю знаки. На коре. Вы их увидите. Следы читать умеете — в этом я уверена. Ни шороха в ответ. Ни один кентавр не шелохнулся. Но она всё равно слышала. Столько ударов сердца, что любой обычный человек бы сбежал от этой какофонии в истерике. Она же только усмехнулась себе под нос, криво, без веселья. Вдохнула — и прыгнула вперёд. Тело поддалось с жадностью. Вампирская скорость ударила в кровь, будто в вену вкололи огонь. Всё вокруг превратилось в один сплошной размазанный тоннель зелёно-чёрных оттенков. Она неслась, словно пущенная стрела, изгибаясь между деревьями, перепрыгивая корни и овраги, уходя от веток, как будто предугадывала их расположение за секунду до того, как они могли её задеть. Шум леса сливался в единый гул. Но она не слышала его. Слышала другое. Писк. Треск. Сдвиги магии, как вибрации в глубине леса. Они проснулись. Почувствовали. Уже ищут. Гермиона не сбавила темп. Бежать — это не спасение. Это отвлечение. Она была наживкой, и ей нужно было выглядеть именно так — дикой, неостановимой, опасной. И при этом — доступной. Уязвимой. Импульс за импульсом, шаг за шагом, она двигалась к логову. Но каждый второй ствол, мимо которого она проносилась, получал на себе резкий, почти выжженный знак. Рунный след, вдавленный пальцами в кору, будто когтями. Не очевидный, но достаточно заметный для тех, кто умеет видеть. Она делала петли. Специально. Уводила внимание. Сбивала с толку. Вампиры не глупы. Но и не особенно стратеги. Их инстинкты — это и их сила, и их слабость. Они чуют, кто нарушает границы, особенно если это бывший узник. Особенно если тот несёт с собой яд мести. Они её уже наверняка почуяли, слышали биение сердца, пульсацию магии, узнали запах крови. И она чувствовала их — не глазами, не ушами. Кожей. Вязкий, склизкий ужас тянулся из глубин, щупальцами пытаясь зацепиться за её магическое ядро. Она узнала этот мерзкий привкус. Лазарь рядом. Гермиона не дрогнула. Ни разу. Никакой паники. Страх — это уже не её валюта. Она его выжгла. Вырезала. Он умер на третьем круге боли, на пятой регенерации, когда от неё не осталось ничего, кроме хребта и шёпота. Теперь было только дело. Уничтожение. Цель. Она действовала. Быстро. Методично. С почти клинической ясностью. За её спиной, далеко в чаще, кто-то зарычал. Высокий, пронзительный звук, как визг лисы, скрещённый со скрипом железа по стеклу. Один из них сорвался. Или несколько. Она не остановилась. Только изменила маршрут. Заставила себя отпрыгнуть вбок, резко, вывернув сустав, чтобы разорвать прямую траекторию. Петля. Снова петля. Потом короткий рывок вверх — на обрубок дерева. С него — вниз, в овраг. На коре остался ещё один знак. Пахнущий её кровью. Яркий. Чёткий. Сердце билось рвано, но не от страха. От возбуждения. От концентрации. Она чувствовала, как внутри поднимается нечто древнее. Вампирская суть, звериное нутро. Жажда. Жажда крови, битвы, погони. Но она держала это в узде. Почти. Ещё чуть-чуть. Ещё немного. Когда придёт время — отпустит. Когда будет нужно — даст вырваться наружу. Но не сейчас. Шорохи усилились. Слева. Справа. Кто-то скользил в темноте, быстро, изломано. Она не оборачивалась. Не было смысла. Сражаться сейчас — глупо. Они ждут ошибки. Ждут замедления. Один удар — и ты пища. Но она знала, что делать. Она знала этот лес лучше, чем они думали. И она уже вела тех, кто мог всё изменить. Если решат. Спустя ещё пятьсот метров, когда дыхание стало сухим, а в лёгких появился металлический привкус, Гермиона наконец замерла. На мгновение. Чтобы ослушаться инстинкта. Чтобы сделать то, чего от неё не ждали. Замереть. Притихнуть. Слушать. И они ошиблись. Вампиры пронеслись мимо — слишком торопливо, слишком алчно. Не учли, что человек, даже полувампир, может мыслить, а не просто спасаться. Гермиона снова двинулась. На этот раз — в тень. Медленно. Осторожно. Дыша через нос, улавливая следы магии. Они стелились по земле, как роса. Густая, чёрная, вязкая. Её вели. Она узнавала тропу. Возвращалась туда, откуда выбралась. Но теперь — по собственной воле. Где-то позади в лесу вновь послышались звуки. Глухие удары копыт. Скрежет. Рёв. И… стрелы. Одна. Вторая. Гермиона услышала визг. Рык. Слишком далеко, чтобы понять, кто кого. Но достаточно близко, чтобы ощутить: кто-то решился. Кентавры двинулись. Или, по крайней мере, начали. Она не улыбнулась. Она не могла. Её лицо осталось каменным. Только взгляд чуть сузился. А пальцы крепче сжали палочку. Дальше — глубже. Осталась всего одна петля. Ещё один поворот — и логово будет видно. И тогда всё начнётся. По-настоящему. Гермиона сделала шаг. Тишина перед ней сгустилась, как будто сама тьма замерла, прижимаясь к земле, дожидаясь сигнала. Лес был слишком тихим. Неестественно тихим. Ни одного хруста, ни взмаха крыла, ни дыхания ветра. Только звук собственных шагов, приглушённых мягкой подстилкой из мха и гниющих листьев. В нос ударил слабый запах — старой крови, сырости, чего-то… мерзкого. Она знала этот запах. Знала до отвращения. Знала до дрожи в мышцах. В следующий миг из тени вынырнула фигура — вытянутая, костлявая, кожа белее снега, волосы, словно пепел, спутанные и влажные. Глаза — алые, как свежий ожог, без зрачков, только круги света, сверлящие насквозь. Вторая тень отделилась от ствола дерева, и третья вылезла из-под корней. Они не шли. Они скользили. Быстро. Голодно. Уверенно. Беззвучно. — О, — хриплый голос срывался с уст одного из них, вытягивая гласные, как когти. — Наша детка вернулась. Второй усмехнулся. Его губы были рваными, будто кто-то когда-то пытался разорвать их вручную и забыл закончить. — Ты скучала? Хочешь поиграть? Мы вот скучали. Очень. У Гермионы на миг сорвало дыхание. Грудь сжало, как будто вцепилась чья-то холодная рука. Внутри что-то кольнуло — не страх, нет. Воспоминание. Рвущиеся связки. Осколки зубов на языке. Металл, ржавчина, гной. Глаза, точно такие же. Рты, шепчущие что-то за гранью языка. И крик. Её собственный. Крик, который никто не слышал. Никто — кроме них. Её пальцы на мгновение разжались, палочка качнулась в воздухе. Но она схватила её крепче. Вдох. Выдох. Грудь поднялась. Зрачки сузились. Снизу вверх — из диафрагмы в гортань — поднялся жар. Он обжигал, очищал, жёг всё, что мешало. Всё, что оставалось человеческим. Алый свет прорезал зрачки, и вены под кожей заалели, проступая как алые жилы. Она не будет дрожать. — Поиграем, — процедила она, голос хрипел, но был твёрдым. — Только теперь я устанавливаю правила. Они рванулись первыми. Один — снизу, с углом атаки, рассчитанным на перелом лодыжки. Второй — прямо в грудь, с когтями, вытянутыми вперёд, как пики. Третий исчез. Гермиона даже не успела проследить, куда. Инстинкт сработал быстрее, чем разум. Тело само отклонилось, одно движение — и Редукто в упор разнесло плечо первому. Но он даже не закричал. Тело скрутилось, проросло тенью, он просто распластался по земле и начал затягиваться обратно. Второй ударил — когти прошли по боку, вырывая плоть. Она зашипела, чуть не потеряв равновесие, но тут же вдарила другим заклинанием через плечо, почти вплотную. Жар разорвал воздух, вгрызся в бледную кожу, с шипением сжёг часть его лица. Он отшатнулся, но не упал. — Живее, — выдохнула Гермиона, ощущая, как кровь сочится из боковой раны. Она регенерировала, но слишком медленно — рана была глубокой. Её одежда пропиталась багровым, ткань прилипла к коже. Боль пронизывала, но была как старый друг — она не отвлекала. Она напоминала, что она ещё жива. Напоминала, зачем она здесь. Третий появился внезапно — сверху. Прыжок с ветки. Когти — в спину. Гермиона почувствовала толчок, закатилась вперёд, успела перекатиться и кинуть в воздух Конфринго. Ветка разлетелась с треском, вампир с шипением рухнул рядом, но тут же поднялся. Их не так-то просто было повалить. Эти твари жили века. Они дышали ночью, пили смерть и учили друг друга как убивать, когда её прабабка ещё ходила в пелёнках. — Ты стала сильнее, — выдохнул первый, теперь с почти сросшимся плечом. — А мы всё так же голодны по твоим страданиям, малышка. — Ты не представляешь, — Гермиона прошипела в ответ. Магия закипала внутри, как вулкан под тонкой коркой земли. Она чувствовала её под ногтями, под языком, в венах, в дёснах. Палочка вспыхнула, всполох огня рванул во все стороны, выжигая корни деревьев, суша воздух. Вампиры отскочили, двое зарычали, глаза засияли ярче. Они пошли в обход. Тактически. Обходили по флангам. Настоящие охотники. Гермиона поняла, что не сможет победить их в лобовой схватке, не в одиночку, не в лесу, который, как назло, был их домом. Но у неё была цель. Не выжить. А дойти. Вырвать Лазаря. Разнести его клыки в пыль. И если ценой станет её плоть — так тому и быть. — Ты знаешь, зачем я здесь, — бросила она, отступая на полшага, всё время держась в круге, не давая им сомкнуться. — И ты знаешь, чем это закончится. — Это закончится тем, что ты снова станешь нашей, — пробормотал тот, у которого не было половины лица. — Нашей любимой игрушкой. Что-то щёлкнуло внутри неё. Щёлкнуло и сломалось. Глаза сузились до предела. Заклинание, что она сдерживала, вырвалось — не слово, не взмах, а просто гнев, вылитый в магию. Вспышка. Алый поток. Нечто между Империо и Круцио, извращённое, усиленное, рваное, сырое. Магия, в которую вцепились эмоции — ужас, ярость, омерзение. Он не успел увернуться. Его отбросило в дерево. С хрустом. Без звука. Остальные замерли. Это было не по правилам. Магия не должна была так работать. Но она не играла по правилам. Они забыли, кто её научил. Кто её мучил. Кто её вырастил. — Ещё кто-то хочет поиграть? — прохрипела она, задыхаясь, чувствуя, как кровь снова проступает сквозь повязку. — Или я могу продолжить путь? Они не ответили. Двое исчезли. Растворились в тенях. Ушли — временно. Не потому, что испугались. Потому что решили выждать. Как всегда. Как учили. Выждать и напасть, когда она уже будет ослаблена. Гермиона рухнула на одно колено, пальцы вонзились в землю. Воздух дрожал, лес казался одушевлённым существом, смотрящим на неё с равнодушием наблюдателя. Палочка дрожала в руке. Она знала: если не встанет сейчас — уже не поднимется никогда. Её внутренности пульсировали, мышцы ныли, клыки выдвинулись до предела. Она проглотила кровь. Чужую. Свою. Уже не важно. Она встала. Развернулась. Сделала шаг. Потом второй. Логово — за хребтом. Там, где земля пахнет мёртвым. Где тени двигаются сами по себе. Где Лазарь ждёт. Или думает, что ждёт. Она собиралась прийти первой. И она собиралась уйти последней. Даже если идти будет некуда. Гермиона шла сквозь вязкое дыхание леса, будто пробиралась не по земле, а по внутренностям чего-то живого и недоброго. Каждое движение отдавалось эхом в теле, фантомной, реальной — не имело значения. Мох под ногами был слишком мягким, воздух — слишком густым. Она ощущала, как магия под кожей вибрировала, как готовая рваться наружу капля перегретой крови. Её ядро гудело, как изношенный механизм, на пределе, готовое в любой момент взорваться — и она не собиралась его сдерживать. Не сейчас. Не здесь. Она опустила глаза на рану в боку. Место, куда вонзились когти второго, запекалось неравномерно, пульсируя. Кожа натягивалась, регенерация шла вяло, лениво, словно тело колебалось: стоит ли вообще срастаться? Гермиона скрипнула зубами, медленно повела челюстью, ловя ощущение боли. Оно не отталкивало. Наоборот. Оно грело. Давало фокус. Концентрацию. Помогало удерживаться в реальности, которую давно уже можно было спутать с ночным кошмаром. Слух уловил крики. Рваные, низкие, со свистом стрел и звуком рвущейся плоти. Где-то за спиной, не слишком далеко — кентавры. Всё-таки сражались. За неё? Нет. За себя. И это устраивало. Не надо было долгов, благодарностей, слов. Она оставила им следы, они пошли — значит, устроили сделку. Хватит. Это не битва света и тьмы, не война идеалов. Это бойня. Сильные магические существа уничтожают других — и в этом, черт возьми, было что-то странно честное. Она вдохнула. Воздух пошёл сухой, пропитанный дымом и старой кровью. Лес дышал ею, словно давно выдохнул всё живое и теперь только ждал финала. Магия внутри давила. Как буря под кожей. Колебалась, рвалась наружу, искала выход. Гермиона знала: перегрев начался. Её усиленное ядро — результат того самого ритуала, что разрывал её на куски и собирал заново, снова и снова, — больше не было стабильным. Слишком много силы. Слишком мало контроля. Она буквально чувствовала, как пульсации расходятся по телу, как внутренности дрожат, мышцы ноют. В другой раз, в другой жизни — это было бы предупреждение. Сейчас — стимул. Она сгорит. Ну и пусть. Вампиры были рядом. Не шли — скользили, дышали её дыханием, шагали по её следам. Она ощущала их, как ощущают хищника спиной. Они не нападали — выжидали. Охота началась. Они играли. Она — нет. Она сжала палочку. Хрустнули костяшки. Вдох — и резкий рывок. Она рванула с места, врубаясь в пространство с вампирской скоростью, петляя между деревьями, наклоняясь, отпрыгивая, будто танцуя на грани удара. Магия уже шипела под пальцами. Первый залп — Сектумсемпра — прошёл по воздуху, оставив после себя кровавую линию на одном из преследователей. Он взвизгнул, отскочил, но не упал. Второй заклинание — Редукто — ушло в ствол, обрушив его прямо на двоих, следовавших за ней. Взрыв — звонкий, сухой — сорвал листву, покрыл всё пеплом. Один захрипел, другой утонул под древесиной. Недостаточно. Она не остановилась. Под ногами проскакивали корни, мох, камни. Движение было её жизнью, её единственным щитом. Вампиры не были медленными. Они просто не ожидали, что она — одна — пойдёт в лоб. Без подкрепления, без паузы. Без попыток спасти себя. Слева мелькнула тень. Она дернула рукой, Конфринго срезал пространство, вспыхнув, как короткий гнев. Фигура отлетела, ткнулась в дерево, затрещали кости. Позади — ещё одна. Она резко повернулась, развернулась всем корпусом, и ударила Инсендио в упор, не думая. Воздух воспламенился. Ткань, кожа, что-то завизжало. Ей плевать. Даже запах палёной кожи не остановил. Её окружали. Снова. Как тогда. Когда она висела на крюках, когда кровь стекала вниз, когда связки рвались. Они шли по кругу, методично, как и обучались. Один — отвлекает. Второй — удар. Третий — контроль. Повтор. Она знала. Помнила. Тело помнило. Магия — тем более. Она остановилась. На миг. Резко, намеренно. Чтобы перехитрить. Чтобы дать им шанс проявиться. И они проявились. Сразу трое — из тени, из земли, сверху. Она подняла палочку, сделала шаг вбок и закричала — не голосом, а магией. Из ядра вырвался сгусток алой энергии. Не заклинание. Эмоция. Сила. Суть. Поток, который выжигал воздух, раздирал землю, сбивал листья с деревьев. Первый упал, даже не успев увернуться. Второй замер. Третий сделал глупость — попытался прыгнуть. Она выпустила заклинание — силовое, плотное, как стальной канат — обмотало ему ноги, и он врезался в землю, захрипел, забился. Она не смотрела. Просто пошла дальше. Один. Два. Три. Шаг за шагом. Больше магии. Больше выгорания. Лес будто стирал границы. Где верх? Где низ? Где враг? Где она? Только хриплое дыхание, раскалённая рука, спина, горящая от судорог. Но она шла. Потому что некуда было не идти. Потому что всё внутри кричало — дойди. Справа — вздох. Позади — движение. Она резко присела, проскользила под веткой, закрутилась, ударила Экспульсо. Сноп силы вырвал кусок земли, отбросил нападающего. Он завизжал. Её голова гудела. Уши звенели. Ядро почти пело — как перегретый металл. Она чувствовала, как заклинания оставляют следы внутри. Как сердце не выдерживает ритм. Как тяжелеет грудь. Но не останавливалась. Очередной выпрыгнул на неё с ножом. Не с когтями. Не с магией. Нож. Простой, ржавый, человеческий. Она поймала его взгляд. На миг. Узнала. Один из тех. Из пытальни. Из той самой. Резал ей лицо, потом заставлял смотреть в зеркало. Она не произнесла заклинания. Просто оттолкнула его, шагнула вперёд, вбила колено ему в пах, потом — локтем в горло. Он рухнул. Она развернулась и добила заклинанием без колебаний. Быстро. Без эмоций. Без сожаления. Одним движением. Плевать на табу. Позади шелест. Новый. Не тот, что от охотников. Идущие. Те, кто не прыгал. Кто наблюдал. Кто ждал. Старые. Древние. Сильнее остальных. Она слышала их дыхание. Густое. Хриплое. Оно вибрировало в лёгких. Ощущалось в желудке. Призраки прошлого. Но не её. Общего. Они не носили имён. Не нуждались в них. Она вышла на поляну. Лес расходился. Сбоку — обломанные статуи. Змеи, скрюченные в камне. Ритуальные круги, затёртые, но ещё дышащие. Вход в пещеру был в сотне метров. Она это знала. Чувствовала. Лазарь — за ней. Но впереди — пятеро. Стояли полукругом. Не говорили. Не насмехались. Просто были. Взгляды пустые, но не безумные. Сосредоточенные. Один из них сделал шаг. — Ты не дойдёшь. — Это не тебе решать, — выдохнула Гермиона. Палочка поднялась. Накатила волна боли. Грудь свело. Спина дернулась. Ядро закололо. Она стояла. Он сделал второй шаг. Взмах руки. Остальные двинулись. Не торопясь. Методично. Чисто. Гермиона рванула вперёд. Резко. Впереди — камни, корни. Её движения — резкие, быстрые, нечеловеческие. Она вбила в землю Импедимента, следом — Редукто, срезала путь, обрушила деревья. Первый вампир оказался в радиусе взрыва, камни врезались в него, кровь брызнула, пар валил из ран. Остальные не остановились. Она ударила проклятием, закрутила воздух. Заклинание разорвалось, как волчий оскал. Один отлетел. Двоих не задело. Они ударили. Один — в грудь. Второй — в плечо. Она соскользнула вниз, по откосу, перевернулась, почувствовала, как хрустнул позвонок. Не остановилась. Закричала — снова магией. Взрыв. Шар энергии. Обугленные тела. Её пальцы дрожали. Ядро пищало внутри, как перегревшийся котёл. Ещё немного — и начнётся внутреннее кровотечение. Но впереди был вход. Она вскочила. Пробежала. Ещё. Ещё. В воздухе — визг. В правое плечо — стрела. Кентавры. Они были тут. Где-то. Били вампиров. Отвлекали. Дали ей секунду. Она кинулась в сторону. Отступила. Тень скользнула мимо. Вампир промахнулся. Она ударила его в спину Инкарцеро, магия дрожала. Связи проросли из его позвоночника, прорвали кожу. Он захрипел. Она не оглянулась. Дальше. Только вперёд. Вход близко. Она плевалась кровью. Не чувствовала пальцев. В голове гудело. Но тело шло. Пещера ждала. Внутри — Лазарь. И тьма, в которой она умерла в первый раз. Сейчас она возвращалась. Не за искуплением. Не за победой. А за концом. Гермиона, хрипя, влетела в пасть своего кошмара, как удар молнии в чёрное небо — резкая, израненная, насквозь пропитанная магией и кровью. Камень под ногами гудел, воздух внутри был сухой, как перегоревшее пламя, и пах ржавчиной, гниющей кожей и чем-то глубоко личным — страхом, слишком старым, чтобы его забыть. Она знала этот запах. Этот камень. Эти стены. Эхо её криков всё ещё жило в них. Оно не ушло. Не рассеялось. Оно впиталось, как плоть в соль. Как память в кости. И сейчас оно шевелилось. Слушало. — ЛАЗАРЬ! — взревела она, и голос её не был голосом — это было рычание зверя, срезанное гортанью, сдавленное, как будто рвалось через сломанное горло. — ТВОЯ УЗА ПРИШЛА! ВЫХОДИ! Звук отразился от стен, как раскат грома, закружился в арке пещеры, превратился в шепотки, будто сама тьма передразнивала её, словно издеваясь. Она сплюнула в пыль. Густая кровь, тёмная, почти чёрная, тянулась слизью по подбородку. Сердце било дробь. Ядро внутри пульсировало, как подогретый механизм, дрожало, будто сейчас начнёт плавиться. Её колени подкашивались, не от страха — от перегрузки. Слишком много магии. Слишком быстро. Тело не справлялось. Но она не останавливалась. Не могла. Где-то сзади мелькнула тень. Слишком быстрая, слишком тихая. Она повернулась, но не успела — когти врезались в спину, раздирая кожу, плоть, одежду. Рёв в ушах. Боль вспыхнула, как взрыв. Прокушенная шея сзади — не артерия, но рядом. Она пошатнулась, дыхание сорвалось, но, не теряя ни секунды, отбросила левую руку назад, заклинание вспыхнуло из воздуха, без слов, как импульс: «Редукто» в упор, чисто, хлёстко, с хрустом. Тело вампира разворотило, его отбросило в стену, позвоночник хрустнул о камень. Она пошатнулась, опёрлась рукой о пыль, хрипло втянула воздух сквозь зубы. Горло саднило. Спина горела, будто ей выжгли её вновь. Но ноги двигались. Руки держали палочку. Всё, что нужно. Она шагнула вглубь. И пространство изменилось. Пещера, которую она помнила — с ямами, с шипами, с цепями — теперь была иной. Шире. Глубже. Живее. Лазарь укрепил её. Превратил в алтарь. В дом. В логово. И каждый камень здесь пах Лазарем. Его магией. Его мерзкой властью, с которой он рвал ей суставы, растягивал связки, учил дышать, когда не хотелось. Здесь он ломал. Здесь создавал. Сейчас — здесь умрёт. — Ты где, тварь? — её голос сорвался на шёпот. — Хватит прятаться. Я здесь. И ты знал, что я приду. Всегда знал. Ответ не заставил себя ждать. Смех. Глухой, хриплый, такой, будто выдирался из костей. Он не был громким. Он был уверенным. Как удар ножа под рёбра. — Гермиона… — произнёс голос, растягивая согласные. — Или то, что от неё осталось. Жалкое зрелище. Из тени вынырнула фигура. Высокая. Невозможно точно разглядеть очертания — тьма будто прятала его по своему велению. Только глаза — узкие, янтарные, светящиеся изнутри, как горящие угли. Кожа серая, с прожилками чёрной магии, будто татуировки — но они двигались, пульсировали. Он не просто был вампиром. Он был древним. Хозяином. Повелителем. Чудовищем. И она знала это. Потому что он был её создателем. Он её сломал. Он её построил. — Я же сказала, — голос её стал низким, глухим, почти рычанием. — Я тебя уничтожу. Я. Тебя. Уничтожу. — И ты всё ещё в это веришь? — Лазарь шагнул ближе, не спеша. Камень под его ногами не звенел — он не касался его по-настоящему. — Ты? Жалкий полувампир? Сломанный мной. Искалеченный. Ты — тень. Уродство. Груда костей с копией воли. Не больше. Даже недостойна быть Узой. Гермиона вытерла кровь с подбородка, но это только размазало её по лицу. Она ухмыльнулась. Широко. Безумно. В уголках рта блестела кровь, зубы — как у зверя, клыки едва не прорвали губы изнутри. — И всё же… — выдохнула она. — Всё же ты не остановил меня. Не добил. Не убил. Ты дал мне силу. Ты сам вырастил того, кто тебя похоронит. Он рассмеялся. Уже громче. Уже наглее. — Наш клан переживал и худшие времена. Я видел падение империй. Видел, как гаснут солнца. И ты думаешь, ты — полукровка с порванным позвоночником и искалеченным ядром — изменишь хоть что-то? Умоляю тебя. Это… даже не трагично. Это просто смешно. Она молчала. Смотрела. Руки дрожали, но не от страха. От ярости. От того, что тело готово рваться. Магия внутри пульсировала — как будто сердце билось уже не в груди, а в каждой клетке. Пальцы жгло. Вены на шее пульсировали, будто хотели прорваться наружу. Она чувствовала, как пульс уходит куда-то в пятки. Как голова гудит, как сжимается грудь. Ядро ревело. Но она стояла. — Ты боишься. — Она улыбнулась, наклонив голову чуть вбок, как зверь. — Не меня. Возможности. Того, что я тебя знаю. Знаю, как ты дышишь. Как ты дерёшь. Как ты лжёшь. Ты был во мне. А теперь — я в тебе. И я это не отпущу. Он нахмурился. Впервые. Едва заметно. Но она заметила. — Ты говоришь, как смертная. Громко. Глупо. И, как все, — зря. — Я же не человек, — прошипела она. — Ты сам это сделал со мной. Помнишь? Ты вливал мне кровь. Свою. Магию. Тьму. И теперь она отвечает тебе. Она тебя выжжет. Изнутри. Я стану твоим раком. Твоим гноем. Твоей чумой. — Нет, — он сделал шаг, и в его движении было больше звериного, чем человеческого. — Ты будешь моей. Снова. Я верну тебя. Урою. Научу кричать так, чтобы даже кентавры глохли. Ты думала, боль закончилась? Она только начинается. И я сделаю тебя правильной Узой. Гермиона не отступила. Ухмылка стала шире. Она выпрямилась, несмотря на то, что спина всё ещё истекала кровью, несмотря на то, что в животе колотилась магия, вырываясь наружу как живое пламя. Она шепнула. — Попробуй. И в этот момент всё вокруг будто напряглось. Воздух — тягучий, как патока. Камни начали дрожать. Магия, что текла по стенам пещеры, зашипела. Лазарь не двигался. Только улыбался. Он знал, что она готова. Но и она знала — он не нападёт первым. Он ждал. Всегда ждал. Игра начиналась. Не сейчас. Но скоро. И когда она начнётся — кровь польётся реками. А пока — они стояли. Лицом к лицу. Хищник против хищника. Ученик против учителя. И лишь пещера слышала, как бешено стучат их сердца — два зверя, готовые сожрать друг друга. Она не моргнула. Не сдвинулась. Стояла, уставившись на Лазаря, как на раскрывшийся череп. Глаза налились кровью — не от злости. От напряжения. От того, что магия внутри не просто пульсировала — она кипела. Как котёл, в который добавили слишком много ингредиентов. Как гнойник, готовый взорваться. И Гермиона не собиралась ждать, пока он лопнет сам. Она его вывернет. Сама. Она ухмыльнулась. Широко. Безумно. Так, что губы треснули по краям, открыв зубы, из которых стекала кровь. И засмеялась. Глухо. Невесело. Безумно. Смех звучал в пещере, как предсмертный хрип. Как клич. Как насмешка смерти. — Ты и правда думаешь… — она чуть наклонила голову, — …что я пришла, чтобы с тобой драться? Лазарь прищурился. Глаза его вспыхнули желтовато, как фонари, отразившие пламя. — Ты пришла, чтобы умереть, — ответил он. — Это видно. Ты разлагаешься прямо сейчас. Смотри на себя, вся дрожишь. Ты мертва, только не признала этого. — Нет, — прошептала она, — я пришла, чтобы тебя сжечь. И в следующую секунду, прежде чем он успел что-то сказать, прежде чем тени за его спиной пошевелились, она сдвинула губы, глубоко вдохнула через нос и прошептала: — Адское пламя. Палочка в её руке дрогнула, как будто ожила, и из острия рванулось не заклинание — стихия. Бешеный, дикий, разрывающий реальность огонь. Он не выстрелил — он вырвался, как зверь, как боль, как ярость. Объял пространство перед ней — в форме пумы, чёрной, с телом, вытянутым в прыжке, с пастью, полной огненных клыков, и змеи — гигантской, с языком, сотканным из чистого жара, обвившейся вокруг хребта пещеры. Они взвыли — не звуком, а жаром, ревом, который не слышишь, а чувствуешь кожей, костями, нутром. Гермиона заорала. От усилия. От боли. Руку, в которой была палочка, начало жечь — снаружи и изнутри. Кожа пошла трещинами, как обожжённая пергаментная бумага. Магия буквально выжигала плоть. Она едва не выпустила палочку, но схватила её второй рукой, сцепив пальцы мёртвой хваткой. Костяшки побелели, ногти впились в дерево. Её плечи тряслись. Волосы развевались назад, как у ведьмы в бурю. И она, задыхаясь, продолжала — направляя, вдавливая силу в заклинание, в этот огонь, в этих созданий из жара и ненависти, и пламя бросилось вперёд. Оно не просто сжигало. Оно расплавляло воздух. Камни начинали течь. Стены поддавались, как воск. Вампиры, что ринулись к ней из тьмы — распались в крик и пыль. Их тела взрывались, как перегретые мясные карманы. Ни один не успел добежать. Ни один не издал звука, кроме шипения испаряющейся кожи. Пещера стонала. Коридоры начинали рушиться. Огненная пума вгрызалась в стены, оставляя за собой развалины. Змея извивалась по потолку, оставляя след, как кнут, которым выжигали карты. Кровь текла по её лицу. Из носа. Из ушей. По шее, по ключицам. Слёзы, чёрные от пепла и грязи, текли, будто в последний раз. Глаза налились полностью красным. Не было больше белка. Только магия. Только ядро. Оно вспухло внутри неё, как раскалённый шар, готовый прорвать рёбра. Она дрожала, но не отпускала. Держала. Сжимала зубы, от которых уже тоже шла кровь — лопались дёсны, но она даже не почувствовала. Боль была фоном. Ей было всё равно. Она не думала выжить. Только уничтожить. — ЛАЗАРЬ! — проревела она, голосом, который не был её. — СМОТРИ НА СВОЙ ДОМ! СМОТРИ НА СВОИХ ДЕТЕЙ! Он стоял. Сначала. Не шелохнувшись. Его волосы шевелились от жара. Глаза сузились. Он смотрел. Пытался — она видела — пытался призвать магию, сбить поток, оборвать. Но не мог. Она была внутри. Она тянула силу не из эфира. Не из заклинаний. Из себя. Из ядра. И оно отзывалось только ей. — Я сказала, — голос её сорвался на хрип. — Я тебя уничтожу. Пламя пошло новой волной. Ещё сильнее. Пума оторвалась от земли, прыгнула вглубь пещеры, где, возможно, был сам алтарь — магическое сердце логова. Змея обвилась вокруг колонны, раздавив её, и всё над головой застонало, начало обваливаться. Камни падали, плавились, текли. Воздух был как кисель. Нельзя было дышать. Но она дышала. Сквозь кровь. Сквозь магию. Сквозь хрип. Ещё один рывок. Последний. Пламя вырвалось вверх, ударило в потолок, и его прошило. Сверху закапал расплавленный гранит. Несколько тел упали из тоннеля — обугленные, мёртвые. Даже не вампиры — тени. Слуги. Прах. Они больше не могли существовать. Лазарь, наконец, сдвинулся. Его лицо исказилось. Рот приоткрылся. Он не смеялся. Он смотрел на неё, как на нечто, что не должно было быть. Как на ошибку. И Гермиона знала — она стала ей. Ошибкой его логики. Его гордости. Его веры в то, что она сломалась навсегда. Она распрямилась. Внутри всё рвалось. Кости трещали. Мышцы дрожали. Руки онемели. Её шатало, но она стояла. Стояла. — Тебе не выжить, — наконец произнёс он. — Ты перегоришь. Сгорит твоя магия. Сгорит всё. — Я знаю, — хрипло выдавила она. — Но ты сгоришь первым. И в этот момент пещера рухнула. Не полностью. Но одна из колонн обрушилась. Огромный камень упал рядом с Лазарем, срикошетив, пробив пол. Огонь рванулся вниз — в корни. В основание логова. Туда, где хранились их реликвии. Туда, где проводились ритуалы. И она почувствовала — магия внизу вскрикнула. Заклинания, наложенные веками, треснули. Сломались. И Гермиона, не в силах больше держать заклятие, упала на колени, палочка выскользнула из руки. Пальцы дрожали, суставы словно скрутились изнутри, пульс бился в висках, в глазах плыло. Но хуже всего было то, что пламя — Адское пламя — не исчезло. Оно вырвалось из-под её контроля. Живое. Безумное. Отрезанное от воли. Пума из огня, охваченная теперь собственным инстинктом, зарычала и метнулась в сторону, выжигая всё, что попадалось на пути. Змея, тянущаяся по стенам и сводам, уже не слушала её команд, она стала существом самой магии. И эти двое теперь не знали разницы между врагом и творцом. Земля вздрогнула. Трещины пошли по полу. Песок и обломки сыпались с потолка. В этом звенящем жаром хаосе Лазарь двинулся. Без предупреждения. Без слов. Рёв ярости вырвался из его глотки, и он бросился вперёд, перешагнув через сгоревшие тела, нырнув сквозь клубы пепла и жара. Он вонзился в неё, как копьё. Его рука сжалась на её горле, вторая — на груди, и он буквально швырнул её в сторону, как тряпичную куклу. Она ударилась о стену. Спиной. Глухо, с треском. Воздух вылетел из лёгких, перед глазами вспыхнули искры, но Гермиона заскребла пальцами по камню, пытаясь встать. Она слышала, как позади ревёт пламя — теперь уже без форм, без образов, как открывшийся портал в преисподнюю. Змея обрушивала одну из арок. Пума прыгала, срывая с потолка сталактиты, обугливая их одним касанием. Песчаник трещал, плавился, оседал. Её пламя теперь было врагом всем. Включая её. Лазарь уже приближался, и когда она успела опереться на руки, он снова подскочил, вцепился в её плечо когтями и потащил по полу, словно швыряя об скалы. Гермиона взвизгнула, не от боли — от бессилия. Сквозь липкую, горячую пелену перед глазами она нащупала палочку. Её рука горела. Кожа с ладони слазила лоскутами. Но она сжала её, встала на колени, затем резко — на ноги. — Круцио! — закричала она, из всей силы, срывая связки. Заклятие ударило в Лазаря, и на мгновение его согнуло. Он зашипел, зарычал, выгнулся, но не упал. Его лицо исказилось, он заскрежетал зубами, но устоял, шагнул к ней — как будто только разозлился. Следующий его удар пришёлся по животу. Кулак вошёл глубоко, Гермиона согнулась, но не сдалась. С шипением произнесла заклинание. Вырвалась волна темной, вязкой магии, похожей на дым — экспериментальная форма Таранталлегры, извращённая, взвинченная. В ответ он скрутился, ноги дернулись в беспорядочном ритме, как в припадке, и она воспользовалась моментом, вогнав в его грудь луч Сектумсемпры. Кровь хлынула. Тёмная, почти чёрная. Она попала ей в лицо. Горячая. Вонючая. Она отпрыгнула, но он успел зацепить её ногой. Силы не человеческие. Она подлетела в воздух, ударилась о колонну, вторая волна боли ударила в поясницу. Она хрипела, пытаясь втянуть воздух в сгоревшие лёгкие, но вместо воздуха — дым, сажа, ад. Пума пронеслась мимо. Лазарь отшатнулся, завопил. Один из его рукавов вспыхнул. Кожа запеклась. Он зарычал на пламя — бесполезно. Оно не отличало его от любой другой плоти. Пума хотела жрать. Змея ползла с потолка, сверкая магическим огнём. У неё появились глаза — пустые, выжженные пустоты, и она уже не была заклинанием. Она была волей. Гермиона поднялась. Вся в крови. В саженых потёках. Глаза налились алым светом. Она сплюнула — сгусток тёмной крови. Улыбнулась. Ухмылка вышла дикой. — Я. Тебя. Уничтожу. Она двинулась к нему. Шаг. Второй. Сквозь лужи крови, по осыпающимся плитам. Он ринулся — всё ещё быстрый, даже с рассечённой грудью. Их тела столкнулись. Когти — в её бок. Палочка — в его висок. Он вцепился зубами в её шею. Она выдохнула в лицо: — Бомбарда Максимум! Их отбросило. Обоих. В разные стороны. Стена, в которую ударилась Гермиона, осыпалась. Её закопало частично. Камень разорвал кожу на лбу, кровь потекла в глаза. Она едва смогла встать, но встала. Снова. Лазарь приподнялся, харкая кровью, его лицо было полурасплавлено — змея проехалась рядом. Пума ревела, выжигая воздух. Всё рушилось. Вся пещера. Он поднял взгляд, изуродованный, злой. Она, шатаясь, шагнула к нему. — В пекло, — прохрипела она. — В пекло, ублюдок. И в этот момент она вложила всё, что оставалось, в последний рывок. Магия взвыла в костях, рванулась через позвоночник, выжгла рёбра. Она закричала, обняла его — и бросилась вместе с ним в прыжке в сторону пумы. Пламя взревело. Пасть раскрылась. Огонь вгрызся в них, как в мясо. Когти — в её спину. Клыки — в его горло. В один миг всё окрасилось в белый свет. Она слышала, как он вопит. Как плавится. Как исчезает. Но и себя больше не чувствовала. Ни тела. Ни боли. Только гул. Гул её ядра. Оно трескалось. Лопалось. Разбивалось. Она падала. И пока пещера рушилась, а магия вырывалась наружу, Гермиона, проваливаясь в обморок, думала только об одном: она всё-таки дожала его.