На языке крови

Беллатрикс шагала за Алеттой, едва различая её силуэт в тени. Каменные своды давили, как потолок гроба, воздух становился вязким и плотным, будто его приходилось не вдыхать, а проглатывать. Влажность стекала по волосам, в обувь попадал мелкий гравий, мерзко хрустел под подошвами. Она уже не различала, что больше раздражает — темнота, от которой глаза будто бы резало изнутри, или гулкая тишина, в которой каждый её шаг звучал, как выстрел. Проклятая пещера. Проклятая тварь впереди. Проклятые кланы, ритуалы, магия. Проклятая Гермиона. И, разумеется, она сама — самая проклятая. — Тьма-то какая, — буркнула Белла, подняв палочку и снова отчаянно произнесла: — Люмос. Ничего. Только слабо мерцающий луч, неспособный разогнать даже ближайший полумрак. Она чертыхнулась, ударилась плечом о выступ, тут же прошипела от боли. Проклятые стены. Проклятые острые углы. В Хогвартсе, между прочим, полы ровные, своды высокие, и никто не падает на каждом третьем шаге. А здесь — будто специально проектировали под ноги, которым хочется сломаться. Она уже хотела было снова зарычать на Алетту, но та вдруг остановилась. Неожиданно. Словно услышала мысли. Или просто решила, что пришло время. Молчание затянулось. Белла догнала её, дыша через силу, сжав зубы. — Что произошло? — резко бросила она. — Как, к дьяволу, она вызвала Адское пламя? Ответа не последовало. — Эй! Я не собираюсь играть в молчаливые загадки с кровосоской в пещере. Ты слышала меня? Алетта продолжала идти. В темноте, ловко обходя ямы и трещины, даже не оступаясь. В отличие от Беллы, которая снова чуть не свернула лодыжку на каком-то куске булыжника, зашипела, уцепившись за стену. — Прекрасно, — процедила она сквозь зубы. — Просто идеально. Проводник, который не умеет разговаривать. Ладно. Пусть так. Мне не впервой идти в ад наощупь. Тишина, казалось, сгущалась. Только спустя добрую минуту, когда Беллатрикс уже почти снова собиралась выругаться, Алетта заговорила. Голос её был глухой, хриплый, почти задумчивый. Как будто что-то вытаскивало изнутри. — Меня не было с самого начала, — произнесла она. — Большая часть клана ушла на север, сражаться с кентаврами. Глупость. Но им нужна была демонстрация силы. Я осталась. И Лазарь тоже. Он ждал. Он знал, что она придёт. Не днём. Не с армией. Одна. По-своему. Он всё ещё мечтал сделать её Узой. Как будто можно было приручить лезвие. Беллатрикс молчала, глядя ей в спину, затаив дыхание. Алетта говорила спокойно, не театрально. Просто. Констатацией. Как будто пересказывала старую хронику, чужую даже самой себе. — Я не видела, как она вошла. В эту ночь всё было… странно. Воздух изменился. Плотный. Резкий. Магия в стенах зазвенела. Знаешь, когда старые камни скрипят от напряжения — это не шум. Это предвестие. Я вышла из бокового коридора — и всё уже горело. Камни плавились. Воздух трещал, как ломающееся стекло. Люди кричали. Наши. Не ваши. Погибли десятки за секунды. Просто… исчезли. Я пыталась выбраться. Но меня отрезало обвалом. Я оказалась в западном отсеке. Слышала — всё рушится. И тогда увидела её. Беллатрикс едва дышала. Тьма, казалось, спрессовалась в один узкий тоннель, в котором даже эхо не выживало. — Она была вся в крови. Грязи. Глаза — красные. Не так, как у нас. Иначе. Живые. Больные. Бешеные. Она сплюнула сгусток, посмотрела на Лазаря — он стоял, даже с распоротой грудью. Слишком самоуверенный. Всегда был. Он прыгнул на неё. Быстро. Зверь. Она не отшатнулась. Впилась палочкой ему в висок, он вцепился в её шею. Она выдохнула ему в лицо — я слышала, как она сказала заклинание. И их отбросило. Его обуглило, её засыпало. Я подумала — всё. Конец. Но она встала. Встала, шатаясь, как сломанная, и снова пошла к нему. Я видела — он приподнялся. Половина лица расплавлена. Он всё ещё хотел её поймать. Обратить. Сломать. Алетта остановилась. Подняла руку. Медленно. Закатала рукав чёрной, прилипшей к телу ткани. И Беллатрикс увидела: кожа под ним — изуродованная. Ожоги. Глубокие. Тёмные. Живые. Не шрамы. А проклятие. Как если бы огонь сам выбрал, что запомнить. — Я не думала, что Адское пламя способно на это, — прошептала вампирша. — Заклинания ваших магов для нас — как ветер. Неприятно, но не смертельно. Это было другое. Она схватила его. Обняла. И прыгнула. В пасть. В пуму. Я видела, как пламя взорвалось. Как оно сожрало их обоих. И я… я не знаю, зачем… — голос её дрогнул, — …но я прыгнула следом. Беллатрикс не сразу осознала смысл сказанного. Лишь замерла, медленно поднимая на неё взгляд. — Что? — Я прыгнула. Не знаю. Не ради неё. Не ради него. Просто… я увидела, как она исчезает. И не смогла. Вытащила. Не совсем. Не полностью. Но достаточно, чтобы пламя не добило. Я не поняла как. Только помню — схватила её за плечо, потянула. Кожу жгло. Руки горели. Но я не отпускала. И успела. — Она была… жива? Алетта кивнула. Один раз. Тяжело. Медленно. — Без сознания. Кровь — повсюду. Кости, думаю, были переломаны. Но пульс был. Едва слышный. Едва… ощущаемый. Я оставила её в нижней капсуле. Старое место, где магия утихает. Чтобы ядро не рвалось наружу. Она нужна была тишине. Только так она могла выжить. — А ты? — голос Беллы чуть дрогнул. — Почему не умерла? Алетта усмехнулась. Горько. Устало. Без вызова. — Потому что не всё, что горит, погибает. Иногда — трансформируется. И снова пошла. А Белла стояла. Плечи дрожали — не от страха, от осознания. Её не было рядом. Она не чувствовала этого. Гермиона шла на смерть, рвала себя, вливала в ад не просто магию — себя целиком. А Белла… спала. В медпункте. Сбоку. Как бесполезная кукла. — Она ведь не должна была… — прошептала Беллатрикс. — Это всё было не так. Мы ждали. Планировали. Я всё выстраивала. Алетта ничего не ответила. Только шагала дальше. А Беллатрикс, глотая металлический вкус ярости, стыда, бессилия, пошла следом. Потому что теперь она знала, что не простит себе ни сна, ни доверия, ни тишины, в которой всё это случилось. — Я всё ещё не понимаю, — глухо выдохнула Беллатрикс, почти себе под нос, хватаясь за очередную шершавую стену пещеры, чтобы не потерять равновесие. — Как она выжила. Как ты выжила. Это было не просто заклинание. Это было… Адское пламя. Алетта не обернулась. И не остановилась. Шла, как будто знала, что её всё равно догонят, и потому нет смысла ждать. Лишь спустя несколько секунд раздалось её равнодушное: — Я действовала быстро. — Быстро? — Беллатрикс зарычала. — Быстро? Это не ответ. Адское пламя не оставляет ничего. Оно не уничтожает — оно стирает. Оно как вакуум, засасывающий и магию, и плоть, и суть. Даже связь невозможно удержать — ты знаешь, сколько людей погибло, просто потому что оказались рядом? Я учила студентов, что с ним нельзя бороться. Никак. Ни щитами, ни водной магией, ни даже древними барьерами. Оно… оно сжигает ядро. Даже у бессмертных. — Почти ничего не осталось, — тихо ответила Алетта, и в её голосе на миг мелькнуло что-то неестественно человеческое. Не вина. Не грусть. А… сложность. Словно она подбирала не слова, а память. — Кожа была как уголь. Рёбра обнажены. Я тащила её, а её руки оставляли на мне следы — не хваткой, нет. Просто крошились. Я не думала, что успею. Беллатрикс оступилась. Снова. Камень, вросший в пол, оказался выше, чем казался в полумраке. Её нога подвернулась, она выругалась, вцепившись в стену, чтобы не растянуться на камнях. Брызнула злость — не на Алетту, не на Гермиону, даже не на пламя. На всё сразу. На абсурдность происходящего. На невозможность принять. На то, что ей, преподавателю, стратегу, магу, пришлось учиться терминам вроде «тащила по кускам». — Проклятые камни, — прошипела она. — Эту чертову пещеру будто строили те, кто питались искривлённым чувством юмора и не имели коленей. Алетта не обернулась. Но отреагировала. — Я делала остановки. Невозможно было тащить её непрерывно — не потому, что тяжело. А потому, что она таяла. Буквально. Приходилось обворачивать ткани вокруг костей, чтобы сохранить суставы. Я… давала ей свою кровь. Беллатрикс застыла. И только потом, медленно, шаг за шагом, снова пошла вперёд. — Ты… поила её? — Чтобы регенерировала. Не из жалости. Из расчёта. С твоей точки зрения — циничного. Мне был интересен результат. Я хотела знать, возможна ли обратная сборка. У вампиров — нет. При сильных повреждениях ткани восстанавливаются, но не сознание. Оно уходит. У смертных — тем более. А она… полувампир. Я не совсем понимаю, что она. Ни один из нас не понимает. — Потому что их почти не бывает, — прошипела Белла, всё же не сдержавшись. — Потому что ни один нормальный организм не выдерживает, когда в нём две сущности одновременно. Вампирская структура требует доминирования. Смертная — сопротивляется. Они конфликтуют, рвут носителя. Это не союз, это бомба замедленного действия. И она ходила с этим внутри… с этим… без меня… Последнее вырвалось нечаянно. Звучало как признание, хотя Беллатрикс не имела намерения вслух признавать уязвимость. Алетта, к счастью, никак не отреагировала. Или сделала вид. И продолжила: — Она не просыпалась с тех пор. Ни на секунду. Не открыла глаз. Не дернулась. Я продолжаю давать ей кровь. Тело реагирует. Кожа восстанавливается. Жжение уходит. Но… никаких признаков. Ни шепота. Ни движения века. Ни сжатия пальцев. Беллатрикс стиснула зубы. В животе закрутило. Мурашки побежали по спине — мерзкое, тяжелое чувство, как будто в желудок кто-то опустил лёд. Она заставила себя выдохнуть. Старалась не дрогнуть голосом. — У смертных… как ты их называешь, — процедила она, — это называется кома. Алетта хмыкнула. — Состояние между. Жизнь есть. Разума нет. Или он слишком глубоко, чтобы добраться. — А ты пыталась? — Белла снова ускорила шаг, обойдя очередной валун и поравнявшись с вампиркой. — Пыталась пробиться? Настроить связку? Психометрию? Или ты просто кормила её, как глупый волчонок, и ждала, когда она, может быть, откроет глаза? Алетта впервые за всё время замерла. — Я пробовала. Всё, что знала. Но у неё щиты. Мощные. Магия спит, но щиты остались. Это не защита — это изоляция. Она закрыта. От всего. Даже от себя. Я не могу прорваться. А насильно — я её уничтожу. Её внутренняя структура нестабильна. Ядро всё ещё… звенит. Беллатрикс прикусила губу. В затылке ломило. Эта информация была одновременно и облегчением, и ударом. Гермиона жива. В каком-то виде. Где-то. Но без сознания. Одна. В темноте. В изоляции. — И ты не подумала вернуться? — спросила Белла после долгой паузы. — Сказать. Сообщить. Передать, что она… что она не погибла? Алетта пожала плечами. Без особой заинтересованности. — Я не знала, кто её ищет. Или будет ли искать. Вы могли решить, что её не стало. Или не захотеть знать. Я не обязана была ничем. Кроме — возможно — самой себе. Беллатрикс зло усмехнулась. — О, какая удобная позиция. Спасительница на условиях полной анонимности. Слов нет. Связи нет. Только благородный героизм в тени. — Я не герой, — резко оборвала Алетта. — Я всего лишь та, кто увидела пламя и прыгнула в него. А ты? Белла замолчала. Сердце стучало слишком громко. Плечи горели от боли. И всё внутри выворачивалось от правды: она не прыгала. Она не бежала. Она осталась. И это было худшим из предательств. — Я найду её, — хрипло сказала она. — Даже если от неё осталась только кость. Даже если ты врёшь. Даже если мне придётся сжечь все стены этой пещеры до основания. Я найду. Алетта ничего не сказала. Только кивнула — коротко, будто поставив точку. И пошла дальше. А Беллатрикс снова шагнула в темноту. Потому что, как бы глубоко ни была Гермиона, она знала: ещё один шаг ближе. Ещё один. И она найдёт то, что осталось от неё. Или всё, что сможет собрать обратно. Алетта остановилась резко, почти отрывисто — как будто упёрлась в невидимую стену. Её силуэт, едва уловимый в темноте, вдруг перестал двигаться, и Беллатрикс чуть не налетела на неё, проклиная всё на свете — от собственных сапог до отсутствия нормального освещения. — В чём дело? — прошипела она, вытянув шею, прищуриваясь. Глаза болели от попыток различить хоть что-то в вязком мраке. Ответ последовал почти спокойно, почти обыденно: — Нам нужно спуститься. Беллатрикс нахмурилась. Потом сделала ещё шаг — и только тогда поняла, почему Алетта замерла: земля буквально исчезала у неё под ногами. Прямо перед ними зиял резкий, круто уходящий вниз обрыв. Камень уходил в темноту без дна, без намёка на уступ, без признаков, что кто-то когда-то мог пройти здесь и вернуться обратно. — О, замечательно, — процедила Белла, — самоубийственные полёты в неведомое — это именно то, о чём я мечтала, просыпаясь по утрам. Как приятно, что прогулка по аду продолжается столь последовательно. Алетта повернула голову, и в её полупрофиле на мгновение блеснули глаза — алые, отражающие даже тот мизерный свет, которого не должно было быть в этом месте вовсе. — Не стоит использовать магию, смертная, — её голос был холоден, как сырая сталь. — Мы перешли грань. Здесь магия не работает. Тебе либо есть чем спуститься — физически, телесно, как существу. Либо ты просто… падаешь. Беллатрикс сжала губы в узкую линию. Потом фыркнула, как старая кошка, услышавшая плеск молока в соседней миске. — Благодарю за это поучительное напоминание, кровососущая энциклопедия, — протянула она с ядом. — Я обожаю, когда мне читают лекции по выживанию в условиях, где, очевидно, выжить невозможно. Особенно от кого-то, у кого родной язык — молчание и смертоносная сдержанность. Алетта прищурилась. Пауза затянулась. Потом — коротко, без эмоций: — Я не предлагаю тебе прыгать. — Правда? — Белла метнула в её сторону яростный взгляд. — А я уж было подумала, что ты собираешься толкнуть меня в пропасть, чтобы потом спокойно объяснить остальным, что «смертные не выдержали спуска». Тогда в чём план? Верёвка из теней? Или ты вызовешь местного летучего монстра на подмену своего чувства юмора? Алетта не смутилась. — Я предлагаю тебе воспользоваться моей помощью. Беллатрикс откинулась назад, как от укуса. — Слушай, я не то чтобы ханжа, но если ты рассчитываешь, что я с распростёртыми объятиями брошу себя в руки существу, которое считает разговор излишеством, а доверие — пережитком прошлого, то ты, увы, глубоко недооцениваешь мою склонность к скепсису. И высокомерие. — Ты мне не доверяешь, — спокойно заметила Алетта, делая шаг вперёд, так близко, что между ними остался только холод и запах камня. — Даже несмотря на то, что я дважды спасла её. И даже несмотря на то, что ты сама, очевидно, не в состоянии дойти до дна пешком. — Проницательно, — Белла сжала палочку. — Учитывая, что каждый раз, когда кто-то мне говорил «доверься», это заканчивалось либо госпиталем, либо уничтожением личной библиотеки. Так что извини, но ты — не мой выбор для прыжков веры. — Хорошо, — равнодушно бросила Алетта. — Тогда не думай. Просто перестань дёргаться. И, прежде чем Беллатрикс успела выдохнуть хоть слово, Алетта шагнула вперёд, схватила её — не мягко, не предупредительно, не с каким-либо благородным намерением. Схватила резко. Без ласки. Как берут нечто, что нуждается в переносе, а не в объяснении. Пальцы впились под рёбра, под колени, словно железные крюки. Беллатрикс дернулась, зарычала: — Что ты, чёрт побери, творишь?! — и тут же — воздух исчез под ногами. Падение. Без предупреждения, без рывка, без паузы. Всё исчезло. Камень, опора, ощущение пола под ногами — всё ушло в одну секунду. Беллатрикс взвизгнула — громко, яростно, как профессор, которого сбросили с кафедры в ад. Её пальцы сжались в кулаки, ноги дёрнулись, а голос взвыл: — Отпусти меня, ты бледнолицая угроза архитектурной стабильности! Я в состоянии самостоятельно разбиться в лепёшку, без твоей помощи! А-А-А-А! Но Алетта не среагировала. Она не отвечала. Не смеялась. Даже не моргнула. Просто держала крепко и летела вниз. Спокойно. Без малейших признаков страха. Ни один мускул на лице не дрогнул. Будто она делала это тысячу раз. Будто это был не обрыв, а прогулка в саду. — Ты с ума сошла! — Беллатрикс продолжала извиваться, но движения были бессмысленны. — Ты настоящая сумасшедшая! Невоспитанная ночная летучая образина! Ты, мать твою, хоть понимаешь, что я — преподаватель в Хогвартсе, между прочим, а не твоя очередная полуразложившаяся добыча, которую можно кидать в пустоту?! Алетта сохраняла молчание. Воздух вокруг стал гуще, словно они падали сквозь густое масло. Свет исчез окончательно. Даже маггловские пещеры были дружелюбнее этого места. Здесь не было даже шороха. Никакого звука их падения. Как будто сама тьма проглатывала всё, что происходило внутри неё. — Если я умру, — шипела Белла, глаза прищурены, губы дрожали от ярости, — ты получишь письмо. Из загробного мира. От юридической канцелярии. С уведомлением о коллективном иске от моего эго, моей гордости и моих ног, которые никогда не подписывались на подобное унижение! И тут — резкий рывок. Они не ударились. Не врезались. Падение не закончилось с треском, как того ожидала Беллатрикс. Напротив — всё будто замедлилось. Воздух под ними стал плотнее. А затем — плавно, без толчка — поверхность. Камень. Мягкий, чуть влажный, почти липкий от древности. Алетта поставила Беллу на ноги, почти не глядя на неё. Словно она была всего лишь грузом, который нужно доставить на нужную точку. Беллатрикс пошатнулась, сплюнула, провела рукой по лицу, чтобы убедиться, что не оставила мозги где-то по дороге. — Ты… — начала она, голос сбит дыханием. — Ты просто…! Это было…! Алетта всё ещё не смотрела на неё. Только бросила: — Падение — вопрос инерции. Страх — вопрос сознания. В следующий раз просто не сопротивляйся. — Ах, замечательно, — рявкнула Беллатрикс, приглаживая волосы, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Следующий раз. Конечно. Давайте сразу составим расписание моих унижений. В понедельник — прыжок в обрыв. Во вторник — кормление мёртвой полувампиршей. Среда — открытый сеанс «Как потерять контроль и не убить себя». Четверг… Она замолкла. Потому что прямо перед ними, сквозь клубящийся туман, начала проступать тень. Не движение. Не звук. Но… присутствие. Сгусток. Как будто воздух там был плотнее. И теплее. Почти пульсировал. Беллатрикс резко оборвала тираду. — Она здесь, да? — выдохнула она, уже тише. Голос дрогнул, и не от страха. — Она… здесь? Алетта не ответила. Просто пошла вперёд. А Белла — за ней. Медленно. Ноги дрожали, сердце билось часто. И впервые за долгое время она не ругалась. Не язвила. Только шагала. Потому что в этой тени впереди могло быть всё. Или — она. Алетта шла молча. Без звука, без предупреждения, без намёка на усталость. Движения — точные, выверенные, будто путь под ногами был ей знаком до последнего выступа. В отличие от неё, Беллатрикс с каждым шагом ощущала, как место становится… иным. Воздух — гуще, стены — ближе, потолок — ниже. Камень в этих местах не просто пах древностью, он буквально дышал ей. Не стариной, не пылью веков — а чем-то гораздо более чуждым. Словно сам материал впитывал чужие тени и шёпоты, замирая под ногами с напряжённой готовностью поглотить ещё одну историю. И вдруг — слабый, мерцающий свет впереди. Он вспыхнул не как пламя — а как ответ. Каменный факел на стене сам собой загорелся мягким, тусклым огнём — не жёлтым, не рыжим, а скорее сероватым, будто смешанным с пеплом. И вслед за ним — второй. Третий. До самого поворота. Беллатрикс чуть не споткнулась от неожиданности, сдержала ругательство и сглотнула. Ни одного заклинания. Ни одного магического жеста. А пламя — здесь, среди каменных кладок, где, как утверждала Алетта, магия не работает — зажигалось само. Словно кто-то знал, что они идут. Словно ждал. — Что это?.. — прошептала Белла почти шёпотом, скорее себе, чем в надежде на ответ. Но Алетта даже не оглянулась. Она продолжала идти. Точно. Уверенно. Как будто факелы лишь подтверждали — они на правильном пути. Беллатрикс сжала палочку, хоть и понимала, что та бесполезна. Всё внутри неё — логика, знание, преподавательский инстинкт — отказывалось принимать это место. Не было у него категории. Не было объяснений. Она бывала в мрачных местах. В старых тюрьмах магов, в погребальных залах гоблинов, в тёмных водах северной Шотландии, где даже смерть шепчет на незнакомом языке. Но такого — нет. Такого в её жизни ещё не было. Ни разу. И когда они повернули за последний угол, всё замерло. Факелы не дошли до самого конца. Последние метры погружались в полутень, и Алетта, не замедлив шага, вдруг ушла в сторону, как бы давая Беллатрикс дорогу. Просто расступилась. Отступила к стене. И всё. А посреди каменного зала, неровно вырезанного, будто в спешке — на камне, не на ложе, не на алтаре, не на каком-нибудь тщательно продуманном постаменте — просто на холодном, плоском куске серого базальта лежала Гермиона. Беллатрикс остановилась. И не пошла дальше. Просто… застыла. Сердце не то, чтобы замерло — оно как будто вообще забыло, что такое ритм. Внутри что-то провалилось. Не рухнуло — не с грохотом, не с трагедией. Просто исчезло. Как дыхание после удара. Как вера после предательства. Она смотрела. И не могла перестать. Гермиона лежала неподвижно. Без защит, без барьеров, без всего, что было её сутью — без того яркого, опасного, острого взгляда. Вместо этого — лицо, почти лишённое черт. Полуобгоревшее. Кожа — в трещинах, как древний пергамент, местами оголены мышцы, а щёки покрыты коркой, которая трескается от малейшего движения воздуха. Волос почти не осталось. Обугленные пряди, едва различимые. И всё же… у корней, где-то у виска, медленно-медленно, с нечеловеческой осторожностью, будто от боли, которой нет слов — начинали пробиваться тонкие, новые нити. Рост. Регенерация. Медленная. По кускам. Неестественная. Руки — обожжённые, пальцы с выщербленными ногтями. Грудь едва поднималась — еле заметно. Но поднималась. И это всё. Ни движений. Ни слов. Ни намёка на сознание. Беллатрикс сделала шаг. Еле-еле. Будто ноги отказались быть частью тела. Потом ещё один. Тело двигалось, а мозг — нет. Он застрял в том, что видел. Он не мог соединить это с тем, что помнил. Гермиона — та, что ругалась, плевалась, кусалась словами — и вот это. Это. Полусгоревшее тело. Ничего не оставалось. Ни гордости. Ни хищной стати. Ни наглого прищура. Только оболочка. Только пепел. И внутри Беллатрикс что-то оборвалось. Не надрывно. Не драматично. Без стонов. Без клише. Просто — провал. Дыра. Она замерла. Почти на коленях. Она даже не поняла, как осела. Просто смотрела. Алетта подошла бесшумно. Не спросила. Не заговорила. Просто — рядом. Скользнула к Гермионе и присела. Вскрыла запястье когтем — аккуратно, ровно. Кровь заструилась — густая, тёмная, с еле заметным синим отливом, не человеческая. Не совсем. И медленно, точно, уверенно она коснулась губ Гермионы. Раздвинула их — совсем чуть-чуть. Кожа треснула. Но Алетта не дрогнула. Поднесла запястье. Капли упали. Коснулись языка. И начали стекать внутрь. Ни один мускул на лице Гермионы не дрогнул. Ни брови, ни пальцы, ни дыхание. Только чуть ускорившийся пульс под ключицей. Беллатрикс увидела это. Почувствовала это. И ничего не сказала. Потому что внутри неё всё молчало. Ни проклятий. Ни обвинений. Ни истерики. Только… молчание. Тот самый момент, когда ни одно слово не имеет веса. Когда разум только наблюдает. И не знает, как выжить после увиденного. Алетта не смотрела на Беллу. Не комментировала. Просто продолжала — пока поток не замедлился, пока её рука не стала еще бледнее. Потом убрала её. Зажала. Кровь перестала идти. Она поднялась, медленно, почти с уважением. И отошла. Оставила Беллу рядом с телом. А Белла — осталась. Она не плакала. Не шептала. Только дыхание — прерывистое. Только руки — дрожащие. И губы, которые не могли найти форму для слов. Это была не просто Гермиона, пострадавшая в бою. Это было существо, вырванное из смерти. Вернувшееся, не до конца, не целиком. Оставшееся — между. И Беллатрикс — впервые — не знала, что с этим делать. Алетта молчала, стоя неподалёку от изуродованного тела Гермионы, её профиль освещался редкими отсветами каменных факелов. Тень от лица ложилась по-особенному — делала её резче, старше, чужероднее. Рука, с которой текла кровь, уже восстановилась. Она глядела на Гермиону — не с жалостью, не с теплом, а с той почти клинической сосредоточенностью, с какой древний зверь наблюдает за раненым сородичем, не решаясь подойти ближе, пока не поймёт — жив или нет. Беллатрикс наконец заставила себя пошевелиться. Медленно поднялась, оторвав колени от холодного пола. Пальцы на её руке были в пыли, ногти сломаны. Она не чувствовала усталости — чувствовала только тупую нехватку понимания. Ни одно знание, ни одна схема, ни один выученный ею за десятки лет алгоритм магического существования не объяснял того, что она сейчас видела. — Я, Мерлина ради, всё ещё не понимаю, как она выжила, — хрипло проговорила Беллатрикс, голос звучал глухо, как будто стены пещеры глотали даже эмоции. — И ты. Вы обе. Это было… это было Адское пламя. Не метафора. Не литературное преувеличение. Оно создано, чтобы сжечь магическое ядро, Алетта. Не плоть. Не кровь. Магию. Оно ест тебя изнутри. Алетта не ответила сразу. Она стояла совершенно неподвижно, будто прислушивалась не к Беллатрикс, а к Гермионе. К дыханию. К пульсу. К чему-то, что можно уловить только теми органами чувств, которых у обычных существ попросту нет. — Я без понятия, что делать, — сказала она наконец. Просто. Буднично. Почти устало. — Если честно, я вообще не должна была её вытаскивать. Это… не в природе подобных мне. Мы не спасаем. Мы смотрим. Иногда убиваем. Но я сделала это. Не спрашивай, почему. Это не подвиг. Не долг. Не сентиментальность. Это просто… импульс. Момент. Она замолчала, и в её тоне впервые скользнуло нечто похожее на раздражение. Не к Белле. К самой себе. — Я слышала разговоры. Лазарь… он знал про таких, как она. Полувампиров. Настоящих. Не тех, кого вы в ваших книжках описываете как романтический бред или мрачных монстров. Он знал, что полукровка, у которой не убито сердце и не растворена душа, — это ключ. Особенно если в ней магия. Особенно если сильная. А в ней… — она кивнула на Гермиону. — В ней всегда было что-то… другое. И мы все это чувствовали. Даже когда она была в плену, в темноте. Даже тогда, когда она только молчала. Лазарь называл её «половина солнца». Потому что от неё было жарко. Не телом. Не кожей. А… слишком живо. И слишком мертво. Одновременно. Беллатрикс нахмурилась. — Он хотел Узу. — Да, — кивнула Алетта. — Узой она стала бы рычагом. Инструментом. Он мог бы через неё переписать сами принципы взаимодействия. Магия, тьма, кровь, лес. Всё это — взаимосвязано. Баланс. Узы дают нам право менять структуру того, как этот баланс работает. По сути, полувампир — это сращение двух несовместимых миров. Живого и мёртвого. С магией в придачу — это уже не просто носитель силы. Это петля. Связь. Лазарь видел в ней способ открыть путь туда, куда даже старейшие из нас не рисковали заглядывать. В саму основу. Перепрошивка реальности. — Что за чушь… — Беллатрикс выдохнула, но без уверенности. — Я преподавала теорию магической стабильности. Проклятия, ритуалы, работа с ядрами. Уза — это опасность. Нарушение структуры магии. Даже старинные клятвы не меняют базовые правила. Они просто временно накладывают их. А то, что вы описываете… это взлом. Алетта кивнула, чуть наклонив голову, как кошка, уловившая интересное движение. — Именно. Поэтому он был одержим. И поэтому она выжила. Думаю. Всё, что я знаю — это слухи. Обрезки знаний. Отголоски. Но говорят, что, когда полувампир умирает в магическом выбросе, особенно в такой форме, как ваше Адское пламя, он не умирает в привычном смысле. Он сбрасывает состояние. Как змея кожу. Как ядро — заклинание. Это страшно. Это выжигает. Иногда насмерть. Но иногда… — …перезагружается, — закончила Беллатрикс, словно сама поняла. — Возможно, — откликнулась Алетта. — Но я не уверена. Никто не знает, что происходит с их телами, когда магия разрывает их изнутри. Мы не исследуем таких. Мы их боимся. Потому что они нестабильны. Потому что они… другие. Беллатрикс подошла ближе к Гермионе. Медленно. Села на корточки. Осторожно, почти нежно провела пальцами рядом с запекшейся щекой, не касаясь, просто очерчивая контур. — Она не должна была выжить, — прошептала. — И всё же лежит здесь. С дёргающимся пульсом. Без сознания. Как… как ядро без носителя. — Или с новым, — тихо сказала Алетта. — Я не знаю, кто проснётся. Или… что. Белла резко повернулась к ней. — Что ты хочешь этим сказать? — Только то, что сказала, — голос Алетты был спокоен, но в нём сквозил холод. — Я не знаю. Я не драматизирую. Но после такого… ты же понимаешь, что мы не можем предсказать последствия. В её теле смешалось всё: кровь, магия, смерть, жизнь, пепел, пламя. Я никогда не видела, чтобы кто-то прошёл сквозь Адское пламя и остался. Даже в руинах. Даже с пеплом на губах. Она… — Алетта на секунду замялась. — Она не человек. Но и не тварь. Она не вампир. Но и не ведьма. Не маг. Не зверь. Она… она что-то другое. Беллатрикс долго молчала. Потом тихо сказала: — Если она откроет глаза и не узнает меня, я разрушу всё, что встанет между нами. — И, если она проснётся — и окажется не той, кого ты знала? — спросила Алетта. Белла посмотрела на неё. Долго. В глаза. Без вызова. Без угроз. Но с той пугающей ясностью, которую нельзя подделать. — Я разберусь. Я профессор. Я боец. Я ведьма из рода Блэк. Но прежде всего — я та, кто держал её, когда она дрожала. Кто закрывал ей глаза, когда она не могла видеть собственную кровь. Я разберусь. Алетта кивнула. Медленно. Молчаливо. — Надеюсь, ты сможешь, — только и сказала она. — Потому что, если нет… ты погибнешь первой. Беллатрикс усмехнулась — коротко, почти беззвучно. — О, дорогуша. Я давно живу исключительно на упрямстве. Всё остальное уже обгорело. И снова повернулась к Гермионе. Она осталась сидеть так. Без движений. Без слов. И ждала.

***

Беллатрикс сидела на коленях рядом с каменным ложем, которое за последние часы — или, быть может, вечность — стало центром её мира. Пальцы касались обгоревшей руки Гермионы — осторожно, почти незаметно, будто боясь лишнего движения. Кожа под её подушечками напоминала пепел, обугленный пергамент, хрупкий до предела. Он сыпался, крошился, едва стоило провести ногтем, оставляя после себя тонкие серые пятна на чёрном платье. Беллатрикс не сжимала ладонь — не позволяла себе. Она знала, что просто не выдержит, если пальцы Гермионы не ответят. Сколько времени прошло, она не знала. И не хотела знать. Её дыхание давно стало мерным, как у зверя в засаде. Она почти не моргала. Глаза давно пересохли. Но каждый раз, когда веки всё же сомкнутся, она вздрагивала — а вдруг что-то произойдёт, пока она не смотрит? Алетта куда-то ушла. Уже давно. Может, минуту назад. Может, час. Здесь невозможно было чувствовать время. Оно, казалось, растекалось по камням, как мед, прилипая к коже, к мыслям, запутываясь в волосах. Она не оборачивалась. Не думала. Только смотрела. И всё же — когда что-то холодное коснулось её плеча, Беллатрикс вздрогнула, дернулась всем телом и молниеносно обернулась, сжав кулак. Перед ней стояла Алетта. Всё такая же невозмутимая. Только в одной руке — что-то завернутое в кусок ткани. От неё пахло жареным мясом. Дымком. Пережаренной кожей и чуть горелым жиром. Беллатрикс нахмурилась. — Тебе нужно поесть, смертная, — сказала Алетта без тени издёвки. Просто. Спокойно. Как будто это был приказ, не предложение. — Я не голодна, — резко отрезала Беллатрикс, хрипло, с раздражением, словно её застали за чем-то постыдным. Алетта не удивилась. Она присела рядом, положила кролика на плоский камень рядом с Беллатрикс и снова заговорила — всё тем же ровным голосом: — Время здесь течёт иначе. Снаружи уже прошли недели. Слова повисли в воздухе, как пыль. Беллатрикс не сразу их поняла. Проморгала. Сдвинула брови. Её пальцы замерли в воздухе над рукой Гермионы. — Что? — выдохнула она, не повышая голоса, но он всё равно дрогнул. — Что ты сказала? Алетта не стала повторять. Просто кивнула. — Недели, смертная. Не часы. Не дни. Недели. Эта пещера не подчиняется обычным законам. Внутри она следует древней структуре времени — искажённой, перевёрнутой. Но твоё тело всё равно остаётся смертным. Оно подчиняется тем же законам, что и снаружи. И если ты останешься здесь, то, может быть, ты не почувствуешь старения сразу. Но оно будет. Быстрее. Сильнее. Беспощаднее. Беллатрикс медленно поднялась. Пальцы дрожали. Она не отрывала взгляда от Гермионы, будто боялась, что, повернувшись к Алетте, потеряет её из виду навсегда. — Тогда… — голос дрогнул. Она сглотнула. Медленно. Почти болезненно. — Тогда мне надо уходить. Алетта лишь кивнула. — Стоило бы, — произнесла она, не глядя на Беллу, а на Гермиону. — Если ты хочешь выжить. Через несколько дней твоё тело начнёт сдавать. Сначала незначительно: ты будешь чувствовать слабость, жжение в лёгких, сонливость. Потом — начнут отказывать мышцы. Кожа. Сосуды. Ты не успеешь понять, что умираешь, пока это не станет необратимым. Магия здесь бесполезна. Она не работает как должна. И я не смогу тебя вытащить. Беллатрикс сжала челюсть. Слова давались ей с трудом, язык будто отказывался поворачиваться. — Я не хочу её оставлять, — сказала она наконец, и в голосе впервые за всё это время прозвучало что-то очень тихое, почти болезненное. Не страх. Не отчаяние. Признание. Алетта повернула к ней голову. Не усмешка. Не насмешка. Просто спокойствие. — Не беспокойся, смертная. Я пригляжу за ней. Пока ты ищешь выход. Может, даже найду кого-то, кто знает больше, чем я. Кто поймёт, что происходит. Я стараюсь, но я — не лекарь. Не маг. Я могу кормить. Следить. Но если она тебе действительно дорога, и ты хочешь однажды вновь увидеть её живой — тебе придётся уйти. Беллатрикс перевела взгляд на Гермиону. Тело было тем же. И не тем же. Кожа потрескалась, кое-где отслоилась, как старая ткань. Волос почти не было — остатки чёрного пепла, кое-где пробивались тонкие нити, будто заново прорастающие корни. Пальцы были сжаты, как будто в последний миг она пыталась ухватиться за что-то — за жизнь, за силу, за память. Лицо было чужим. И родным. Больше череп, чем черты, и всё же… каждая трещина была ей знакома. Каждая линия. Даже в этом виде она узнала бы её в любой точке мира. — Если она проснётся, — прошептала Белла. — Если… что-то произойдёт… если она спросит, где я… — Я скажу, — кивнула Алетта. — Я скажу, что ты ушла, чтобы выжить. Чтобы не сгореть рядом с ней. Что ты пошла искать помощь. Что ты живёшь — чтобы снова вернуться. Беллатрикс сжала кулаки. — Только не лги, — прошептала она. — Не превращай мою слабость в героизм. Не делай из меня святую. Просто скажи ей правду. Что я была… слишком смертной. Алетта не улыбнулась. Но на миг её взгляд стал чуть теплее. — Смертная — не значит слабая. Иногда наоборот. Ты осталась дольше, чем любой из нас. Это заслуживает уважения. Беллатрикс стояла, не двигаясь. Только глаза бегали по лицу Гермионы, будто запоминая всё, вжимая в память каждый миллиметр. — Я вернусь, — произнесла она наконец. — Не знаю когда. Но я вернусь. — Я знаю, — ответила Алетта. И Беллатрикс развернулась. Без рывка. Просто пошла к выходу. Тяжело. Медленно. Шаг за шагом. Каждый шаг — будто выдирал кусок из груди. Каждый вдох отдавался болью в рёбрах. Но она шла. Потому что умирать рядом с Гермионой — значило предать. А жить, чтобы однажды держать её за руку снова — значило выбрать боль. И остаться. Настоящей. За спиной в пещере тлели факелы. Гермиона лежала — тёмная, обугленная, почти мёртвая. Но не одна. Беллатрикс не обернулась. Даже когда услышала, как за её спиной хрустнула кость — не то у Гермионы, не то у кого-то ещё. Даже когда послышался едва уловимый шелест — шагов по каменной плоскости. Или не шагов. Здесь, в этой пещере, даже звук был тенью. Она просто шла. Прямо. С тяжестью в груди, с пустотой в руках. Не поднимая глаз, не глядя под ноги. Казалось, даже скалы чувствовали её состояние — каждый её шаг будто отдавался эхом в глубине, отзываясь то глухим стоном, то нервным треском под подошвами. Мир был раздроблен на две половины: до и после. Алетта не сделала ни единого замечания. Не спросила. Не прокомментировала. Просто двигалась за ней, как тень — бесшумно, точно, уверенно. И в какой-то момент, когда путь снова стал слишком узким, когда камни под ногами начали крошиться, как гнилой лед, она просто подошла, легко, без предупреждения, подхватила Беллатрикс под плечи и без лишнего напряжения вновь прыгнула — вверх, в узкий проём, туда, откуда когда-то они падали. Беллатрикс даже не дернулась. Ни вздоха, ни раздражения, ни обычного рычания в ответ на физический контакт. Она позволила. Как мёртвый груз. Как камень, который нужно перетащить. Алетта не комментировала. Подъём был длинным. Камни ломались под ногами. Некоторые выступы приходилось обходить, перебираться через зияющие пустоты, где снизу доносился едва уловимый запах золы и влажного мха. Временами пещера напоминала внутренности какого-то чудовища: тёплого, липкого, дышащего. И чем ближе они были к выходу, тем тяжелее становился воздух — как если бы сам камень не хотел их отпускать. Беллатрикс молчала. Не из упрямства. Не из гордости. Просто внутри всё слиплось. Разум отказывался анализировать. Она не могла и не хотела думать. Мысли были, как ил — густые, вязкие, не поддающиеся даже волевому усилию. Она шла потому, что ноги двигались. Позволяла нести себя — потому что больше не было смысла сопротивляться. В какой-то момент Алетта резко остановилась. Путь впереди сужался в узкую расщелину, и надо было выбраться вверх, по почти отвесной стене. Вампирша отпустила Беллатрикс, опустив её на небольшой выступ, где можно было хоть немного удержаться, и просто начала карабкаться сама. Быстро, без усилий, как нечто рождённое для камня и тьмы. Беллатрикс смотрела на это, стоя неподвижно. Без зависти. Без раздражения. Просто смотрела. И в какой-то момент, когда Алетта снова подалась вниз, протягивая к ней руку — даже не подумала отказать. Позволила. Без слов. Позволила вытянуть себя выше, переложить через очередную острую кромку, снова повиснуть над бездной, снова соскользнуть и быть пойманной. Алетта ни разу не упрекнула. Не бросила ни одного язвительного замечания. Казалось, она чувствовала, что вся энергия Беллатрикс ушла. Исчезла в том, что осталось там — в зале, где пульсировали факелы, где лежало то, что когда-то дышало. И что, возможно, когда-нибудь снова будет дышать. Когда наконец стало светлее — не ярко, но иначе — Беллатрикс даже не сразу заметила. Переход от мрака к сумраку был постепенным. Сначала просто исчезла липкость воздуха. Потом исчез вкус крови во рту. Потом в нос ударил запах сырости, живой, настоящий. Мхи. Земля. Плесень. Свежий поток воздуха сдвинул прядь волос на лбу. И всё равно — она не сказала ни слова. Алетта шла немного впереди, оборачиваясь изредка, как зверь, проверяющий, идёт ли с ним стая. Её глаза больше не светились, кожа не поблёскивала как раньше. Она становилась всё более похожей на тень, терялась в тусклом полусвете. Но Беллатрикс чувствовала её. Чувствовала, как одна из последних нитей в этом сумасшедшем мире продолжает держать её на поверхности. Мысли всё ещё не приходили. Вместо них — обрывки. Обгоревшие пальцы. Кожа, осыпающаяся как пепел. Рёбра, проступающие сквозь плоть. Лицо, которое она знала лучше своего, изуродованное и в то же время священное. Горечь жгла внутри, как уксус. Боль была мутной, как затянутая старая рана, от которой невозможно избавиться. Злость… злость была как пыль: забивалась в лёгкие, мешала дышать, но не извергалась наружу. Она просто была — осадком. Основанием. Фундаментом. Они шли. Долго. Без слов. Только дыхание. Только звук сапог по камню. Иногда — шорох воды, где-то вдали. Иногда — стук капель. Но ничто не нарушало тяжести момента. Наконец, впереди показался свет. Не яркий, не дневной. Но иной. Настоящий. Алетта остановилась. Повернулась к Беллатрикс. И не сказала ничего. Белла смотрела вперёд. Медленно сделала шаг. Второй. Сквозь этот неровный проход, сквозь мокрый каменный зев — наружу. И только когда они вышли — когда ветер ударил в лицо, настоящий, живой, с запахом хвои и мха, когда небо показалось между деревьями — серое, холодное, но родное — только тогда Беллатрикс закрыла глаза. Не потому, что стало светло. А потому что больше не могла смотреть. Алетта стояла рядом. Молча. Как и прежде. Беллатрикс сделала ещё один шаг. Медленный. Потом ещё один. Но внутренне — она всё ещё была там. И, возможно, надолго. Алетта сделала пару шагов вперёд, навстречу горизонту, где небо уже едва заметно высветлялось — не золотом, не розовым, а холодной, туманной синевой, которая всегда предшествовала рассвету в этих лесах. Ветви над их головами начали шевелиться под ранним дыханием ветра, и Беллатрикс услышала, как что-то зашелестело в кронах. Птицы? Нет. Слишком рано. Или слишком поздно — в зависимости от того, в каком времени жила эта пещера, этот лес, и она сама в нём. — Скоро рассвет, — наконец заговорила Алетта, не оборачиваясь. Голос у неё был ровный, без эмоций. Но не пустой. — А я гулять под солнцем, как ты, не могу. Беллатрикс кивнула. Всё просто. Всё понятно. Наступал день. И ночь — те немногие часы, в которых хоть что-то ещё было возможно — заканчивалась. Она повела плечами, стараясь разогнать сковавшую спину боль. Казалось, что её тело за это время изменилось — натянулось, ссохлось, иссушилось, как лист, забытый между страницами. Только разум ещё держался. Пока что. — Лес сейчас более-менее восстановился, — продолжила Алетта, чуть повернув голову. — Не без помощи ваших. Из Хогвартса. Они здесь были. Много. Кое-что прочистили. Кое-где укрепили. Мне это, конечно, мешает, но теперь безопаснее. Беллатрикс хмыкнула. Не потому, что смешно. Просто… иначе среагировать было трудно. Хогвартс. Конечно. Всё равно эти идиоты из Министерства рано или поздно сунули бы нос, особенно когда в воздухе запах крови. Особенно когда магия, старая, первобытная, не их, начала бурлить. — Пойдёшь вон туда, — Алетта указала рукой чуть в сторону, между двумя высокими, обугленными соснами, между которыми едва проглядывала узкая тропа. — Прямо, потом налево, вдоль ручья. Дойдёшь до старого мостика. Дальше — сама знаешь путь. — Знаю, — устало отозвалась Беллатрикс, не удостоив тропу взглядом. Она смотрела на Алетту. Долго. С прищуром. Не агрессивно — нет. Просто… с оценкой. — Если будут какие-то изменения, бессмертная, — проговорила она, чуть наклонившись вперёд, будто прокалывая словами. — Свяжись со мной. Не знаю как. Хоть птицу отправь, хоть теневого духа. Хоть череп мне на подушку положи — плевать. Но ты должна. Понятно? Алетта медленно повернула к ней голову. Улыбки на её лице не было, но что-то вроде неё скользнуло по губам. Язык, тонкий и быстрый, провёл по верхнему клыку. Она кивнула — медленно, как бы лениво, но с оттенком внимания, который не был игрой. — Я тебе ничего не должна, смертная, — мягко проговорила она. — Но… я свяжусь. Найду способ. Выходить из леса мне всё ещё нельзя. Но я что-нибудь придумаю. Она отступила на шаг назад, словно уже готовилась исчезнуть. Как делает зверь, у которого в крови — не тратить лишнее. — А теперь иди. Я слышала, как ваши ищут тебя. Здесь каждый день отряды. Некоторые идут до самого западного края. С зельями. С артефактами. Не уверена, зачем ты им, но они ищут. И они не любят, когда кто-то исчезает надолго. Беллатрикс выдохнула — шумно, устало. Она больше не удивлялась. Её имя всегда вытаскивали наружу, как грязную реликвию, стоило кому-то запаниковать. В Хогвартсе она была слишком значимой, слишком умной, слишком неподконтрольной. Поэтому — либо хотели вернуть, либо убить. Всё зависело от того, с кем говоришь. — Пусть ищут, — буркнула она, отворачиваясь. — Мне плевать. Им, как обычно, неведомо, где происходит настоящее дерьмо. И с этими словами она шагнула в сторону указанной тропы. Тело всё ещё было тугим, как натянутая тетива, но в ней появилась странная лёгкость. Опустошение. Не в плохом смысле. Просто… пустота. Освобождение от слов, гнева, страха. Всё осталось там. Внизу. С телом Гермионы. С огнём. С ожогами. За спиной — шаг. Один. Тихий. Потом второй. — Смертная, — раздался голос Алетты. Не громкий. Даже не зовущий. Констатирующий. — Ты правда хочешь вернуться? Беллатрикс замерла. — Пока не знаю, — ответила она. — Но, если она проснётся, и ты мне не сообщишь… я найду способ. И ты будешь жалеть, что вообще существуешь. И я даже не шучу. — Уверена, — тихо проговорила Алетта. — Смертные умеют делать страшные вещи, когда любят. Или, когда теряют. Особенно те, кто имеют магию. Или клыки. Беллатрикс ничего не сказала в ответ. Просто пошла дальше. Между деревьями. По усыпанной гнилыми иглами тропе. Лес был другой. Знакомый, но чужой. Всё было будто искажено — как отражение в воде. Но она шла. И даже если сердце в груди ныло от звука каждого шагнувшего воспоминания — она не остановилась. Ещё нет.

***

Двор Хогвартса встретил её непривычной тишиной. Как будто замок тоже задержал дыхание — не из страха, не из ожидания, а в непонимании. Мрачные башни нависали над головой, камни под ногами были всё те же, знакомые, стертые тысячами ног. Но сама Беллатрикс чувствовала себя… нет, не гостьей. Призраком. Идущей сквозь чужой сон. Она не вспоминала, как дошла. Лес растворился. Тропа исчезла. Ручей, мост, ворота — всё прошло сквозь неё, как вода сквозь решето. Ноги двигались по инерции, тело подчинялось приказу, которого уже никто не отдавал. Только мысль — она жива. Или была. Или будет. Или… В мгновение, когда она пересекала порог, дверь распахнулась сама. Как от заклинания. Или чьей-то воли. — Мерлин тебя забери, Беллатрикс Друэлла Блэк! Нарцисса вылетела из тени колонн, как молния. Без мантии, только строгая чёрная рубашка, плотный жилет, волосы — безупречные, как всегда. Только глаза — острые, светящиеся, налитые сталью и чем-то ещё, чего Белла предпочла не называть. — Ты. Пропала. На. Две. С половиной. Недели, — выдала она сквозь зубы, словно шипела яд. Беллатрикс не остановилась. Не вздрогнула. Только глаза скользнули по сестре, словно через неё. — Всё ещё жива, если тебе так интересно, — отозвалась она, без намёка на интонацию. — Ах, как изысканно, — Нарцисса резко развернулась и зашагала рядом, нога в ногу. — Ты исчезаешь после катастрофы, оставляешь нас всех разбираться с последствиями — и возвращаешься с выражением, будто тебя всего лишь слегка задержали в библиотеке. — Мне не до последствий, — ровно бросила Белла. — Я была занята более важным делом. — Ты была в лесу, Белла. В том самом, что чуть не сгорел. Где Министерство устроило облаву. Где каждый клочок земли сейчас под охраной. И ты — исчезаешь там без предупреждения. После того, как из-за… — она осеклась, выдохнула. — Из-за неё всё вырвалось из-под контроля. Беллатрикс остановилась. Медленно. Повернулась к сестре. Голос — тихий. Почти усталый. — Только не начинай. — А ты мне запрети, — резко ответила Нарцисса, не повышая голоса. — Знаешь, кто со всей этой вакханалией сейчас разбирается? Дамблдор. Один. С Фаджем на поводке и комитетом по контролю магических катастроф за спиной. Его чуть не отстранили. Только потому, что ты, я, Снейп и ещё полдюжины взрослых людей — решили скрыть существование полувампира в стенах школы. — Гермиона не опасна, — отрезала Беллатрикс. — Не была. Пока не случился пожар, — Нарцисса придвинулась ближе, и в её голосе появилось металлическое напряжение. — И пока она не вызвала Адское пламя, Белла. Она. Не ты. Не я. Не Северус. Она. А ты — вместо того чтобы остаться и помочь объяснить хоть что-то — исчезаешь в самую опасную часть леса. В одиночку. — Потому что там была она, — резко сказала Беллатрикс. И впервые за всё время в голосе прорезалось что-то. Жёсткое. Ломкое. — Потому что я знала, что, если есть хоть крошечный шанс, что она выжила, она будет там. А вы, с вашими протоколами и согласованиями, обсуждали бы, как правильно оформить её гибель, и где проводить мемориальную церемонию. А я… я шла искать. — А ты вообще слышишь себя? — Нарцисса прищурилась. — Ты говоришь, будто это оправдание. Нет. Это отчаяние. И я понимаю его, хоть ты и полагаешь, что единственная имеешь право страдать. Но ты профессор, Белла. У тебя есть ответственность. А то, что ты сделала — поставило под удар всех нас. Нас, кто знал. Кто покрывал. Кто скрывал. — Мне плевать, — выдохнула Беллатрикс. — Пусть меня уволят. Пусть выгонят. Пусть сожгут. Если она… если она… Нарцисса вдруг резко схватила её за руку. Крепко. Беллатрикс рванулась — но Нарцисса держала крепко. — Она не умерла, — отчеканила она. — Я это чувствую. И ты чувствуешь. И мы обе знаем, что если бы… если бы всё было окончено — ты бы не стояла сейчас передо мной, выжатая, как проклятая тряпка. Ты бы сожгла этот замок к чертям. Но ты здесь. Значит, есть шанс. Значит, ты держишься. Беллатрикс отдернула руку, лицо — каменное. — Я нашла её. В живом виде. Если это можно назвать жизнью. — Пауза. — Она… другая. Но сердце… сердце билось. Едва, но билось. — Где она сейчас? — шепнула Нарцисса. Уже без яда. Только с ледяной концентрацией. — Внизу одной из пещер. В одном из залов. Тело… сгорело. Почти полностью. Но она не умерла. Нарцисса молчала несколько секунд. Потом медленно выдохнула. — Это ещё хуже, чем я думала. Министерство уже требует доступ к архивам Хогвартса. Они уверены, что у вас было что скрывать. И знаешь, что самое прекрасное? Они даже не знают о месяце в плену. О восстановлении. О том, что вы, по сути, целый год подделывали отчёты, анализы, следили за ней и прикрывали каждый проклятый симптом. — Её бы убили, если бы узнали, — тихо сказала Беллатрикс. — И ты это знаешь. — Я это знала. И знаю сейчас, — отозвалась Нарцисса. — Но теперь, Белла, всё трещит по швам. Грейнджеры в истерике. Им сказали, что дочь погибла. Ты представляешь, что происходит с родителями, когда им говорят, что тело не нашли, но магия не откликается? Они требуют расследования. Судебного преследования. Твоего, Дамблдора, всех. Беллатрикс закрыла глаза. Перед ней — Гермиона. Не мёртвая. И не живая. Просто… вне. Она всё ещё чувствовала её ладонь в своей. Как будто могла снова к ней вернуться, просто закрыв глаза. — Я не скажу, что ты поступила правильно, — наконец сказала Нарцисса. — Но я понимаю, почему ты это сделала. И я прикрою тебя. Как всегда. Только… — Только? — Только если всё это не зря. Если ты не остановишься. Если ты не решишь, что с тебя хватит. Если ты снова уйдёшь в лес, чтобы сдохнуть рядом с ней — я тебя вытащу. Сама. За волосы. — Как трогательно, — усмехнулась Белла. — А я-то думала, что Малфои — холодные, элегантные, и никогда не теряют самообладание. — Мы просто не демонстрируем его потерю на публике, — парировала Нарцисса. — И ещё, я все-таки Блэк. А теперь иди. Дамблдор ждёт. У тебя будет разговор. Не публичный — он обещал. Но жёсткий. — Пусть. Я перед ним в долгу, — бросила Беллатрикс и пошла вперёд. Гермиона. Всё ещё жива. И это было единственное, что имело значение. Она поднялась по винтовой лестнице, едва поднимая ноги, словно каждое движение давалось через глухую вязь чего-то невидимого, но плотного, как воск. Она не оглядывалась. Не ускорялась. Каменные ступени под ней не скрипели, но казалось, что тянутся дольше обычного, будто замок, узнав, кто вернулся, не спешил впускать. Перед горгульей она остановилась, не сразу осознав, зачем. Тень от неё легла на камень, вытянутая, неуклюжая, словно чужая. — Лимонные дольки, — произнесла она, как будто повторяя за кем-то издалека. Статуя сдвинулась с места без церемоний, и Белла медленно вошла в проём, не оглядываясь. Волшебный подъёмник подхватил её почти ласково, без рывка. Она смотрела в пол, не вглядываясь в резьбу стен, не замечая витражей. Всё это было пейзажем, декорацией к чему-то, что её больше не касалось напрямую. Не сейчас. Дверь в кабинет распахнулась сама. Тихо. Беззвучно. Тепло изнутри ударило в лицо. Не уют — нет. Скорее, температура помещения, усталость огня в камине, догорающего без присмотра. Альбус Дамблдор стоял у окна, спиной к ней. Ладони сцеплены за спиной, мантия тёмно-синяя, расшитая серебром по подолу. Его фигура не изменилась, но воздух вокруг был иным. Тяжёлым. Давящим. Как будто сама атмосфера знала, что мир потрескался в нескольких местах — и трещины, хотя и не обрушили здание, уже проникли глубоко. — Ты опоздала на девятнадцать дней, — сказал он спокойно, не поворачиваясь. — У меня не было календаря, — отозвалась Беллатрикс, снимая перчатки медленно, по одному пальцу. Он обернулся. Лицо у него было бледнее обычного. Глаза, всегда светлые, теперь напоминали тусклые куски льда. Но в них всё ещё был тот же взгляд — внимательный, глубокий, неумолимый в своей доброте. — Мы начали поиски на четвёртый день, — продолжил он. — Сначала в пределах школы. Потом — лес. Потом расширенный периметр. Министерство подключилось на девятый. Уже тогда я знал, что будет трудно объяснить, куда исчезла профессор Защиты от Тёмных Искусств в разгар одной из самых катастрофичных ситуаций последнего десятилетия. Белла молчала. Он не ждал ответа. — Нам стоило давно перестать играть в полутени, — произнёс он тише. — Мы знали, кем она стала. Знали, почему. И всё равно — выбрали молчание. Официально — ради её безопасности. Неофициально — чтобы избежать вопросов, на которые у нас не было внятных ответов. Теперь эти вопросы звучат отовсюду. И поверь, Беллатрикс, они не столь любопытны, сколь голодны. Она стояла в центре комнаты, руки по швам. Взгляд цеплялся за безделушки на полках, за старые часы, за синие искры в банке с зачарованным песком. Всё, только не его глаза. — Я слышала, Министерство требует расследования, — сказала она наконец. — Они требуют крови, — уточнил он мягко. — Причём желательно не только твоей. Мою тоже не прочь пустить. И Северуса. И миссис Малфой. Даже мадам Помфри. Все, кто знал. Все, кто молчал. Все, кто позволил ученице закончить год, будучи кем-то, кого по закону должны были отправить в изолятор. — Прекрасно, — отозвалась она. — Осталось лишь выстроить виселицу в Большом зале. Для полноты картины. — Не тяни меня на свой уровень сарказма, — вздохнул он. — Я устал. И… я волнуюсь. Он подошёл ближе. Не касаясь. Но рядом. Слишком рядом. — Где ты была, Беллатрикс? Она посмотрела на него. В упор. И в первый раз за всё это время в её взгляде мелькнула искра. — Там, где не стоит бывать никому, Альбус. И тем более — спрашивать о таких местах. Если ты хочешь услышать выдумку — я скажу, что упала в расселину, потеряла память и питалась грибами. Если хочешь правду — ты её не получишь. Она не спасёт ни тебя, ни школу. Ни её. Он не стал настаивать. Просто кивнул. Но лицо его стало жёстче. — Ты не отвечаешь на вопросы Министерства — это твоё право. Но ты будешь говорить со мной. Потому что я не министр. Я директор. И, смею надеяться, человек, которому ты всё ещё доверяешь. — Я доверяю тебе, — медленно произнесла она. — Настолько, чтобы не говорить лишнего. И чтобы не тащить тебя в ту часть этой истории, где ты можешь пострадать. — Значит, она жива, — сказал он почти шёпотом. Беллатрикс молча опустила взгляд. Это было не признание, но и не отрицание. — Тогда у нас есть шанс, — проговорил он, и в его голосе дрогнуло что-то новое. — Но ты должна понять: если она вернётся… если она войдёт в этот замок снова — каждый шаг её будет под наблюдением. Каждый вдох. Министерство не позволит нам больше прикрывать. Она будет опасной. Для всех. — Она всегда была опасной, — прошипела Белла. — Потому что была умнее большинства их сотрудников даже будучи ученицей. Потому что задавала вопросы. Потому что, будучи полувампиром, всё равно продолжала учиться. И любить. А теперь она… другая. Но она не чудовище, Альбус. Не позволю, чтобы они сделали из неё то, чего сами боятся. — Тогда готовься к войне. Политической. Бюрократической. Вязкой и грязной. У нас на руках — нарушение протоколов, опасная магия, несогласованные ритуалы, Адское пламя, ученица, которой подделывали отчёты год… — Он замолчал. — И один профессор, пропавший на две недели без объяснений. Беллатрикс медленно подошла к креслу, но не села. Только оперлась на спинку, будто так было легче держать голову прямо. — Я вернулась, чтобы защитить её. Не чтобы оправдываться. Ты хочешь понять, кого уволить, чтобы сохранить лицо? Начни с меня. Я приму. Я знаю, что сделала. — Я хочу сохранить тебя, — спокойно сказал он. — Ты не просто профессор, Беллатрикс. Ты — часть основания этого места. И ты знаешь это. — Основания трескаются. Ты сам сказал. — Тогда будем их чинить, — жёстко произнёс он. — Но не ценой того, чтобы выкидывать самые крепкие камни. Он подошёл ближе, взял со стола кубок с дымящимся зельем — пар поднимался, запах был терпким, почти лекарственным. — Выпей. Это вернёт тебе силы. Я не спрашиваю, где ты была. Но вижу, что ты ушла глубоко. И вернулась не вся. Беллатрикс не двинулась. Только взгляд метнулся на кубок. Потом — на него. — Я не могу пить ничего, что не приготовила сама, — отозвалась она тихо, но с прежним ледяным оттенком. — Привычка. — Тогда отдохни, — сказал он и опустил кубок обратно. — Пока я ещё могу прикрыть тебя. И пока тебе есть куда возвращаться. Она развернулась к двери. — Альбус? — Да? — Когда она вернётся… ты позволишь ей остаться? Он медленно опустился в кресло, скрестил пальцы, посмотрел прямо на неё. Долго. — Если ты вернулась ради неё — я не прогоню. Она кивнула. И вышла, не прощаясь.