Побитый кот

Дождь не давал покоя никому: брутально растрёпанная укладка Уильяма превратилась в мокрый хаос, который теперь липнул ко лбу и вискам. Борода впитывала воду не так охотно, но всё же впитывала. Капли стекали по куртке. В том месте, где в него однажды выстрелили, он почувствовал, как вода проникла внутрь и намочила гавайскую рубашку. Чёрт, значит, скотч отклеился. Он уже пожалел, что покинул машину. Адреса не знал — помнил место и дорогу. Посмотрел на дом; к нему вела тонкая бетонная тропинка между двумя квадратами идеально выстриженного газона и сада с огромным количеством разноцветных ухоженных цветов. И где он столько времени находит? Дом определённо был тот. Но вместо того, чтобы побежать к двери, он, стоя под дождём, протирает глаза, матерится себе под нос и читает про себя, ненароком нашёптывая. На ящике для почты у самого начала дорожки было написано:

«Митчелл»

Значит, он точно там, где должен быть. Именно сюда он и направлялся с самого начала. Осталось только собрать всё, что можно, в кулак и сделать всего с десяток шагов до судьбоносной встречи. А дом-то совсем не изменился… Ну, почти. Окна были завешаны новыми тюлями, и на подоконнике теперь стояли новые цветы. Красные, розовые, с зелёными размашистыми листьями. Да, это точно был его дом. Только он так много времени тратит на чёртовы цветочки. Мясник грозно стучит кулаком по деревянной двери, сначала очень грубо, а потом тут же нежно. Ведь сейчас ему — он надеется — откроют, и будет неловко смотреть в глаза тому, кто чуть не выбил дверь своим кулаком. Дождь стучал не по окнам и не по крыльцу, и даже не по крыше, которая нынче спасала Мясника от воды. Каждая капля будто ударяла ему прямо по голове и вводила в некий транс — он не думал, что мыслит осознанно прямо сейчас. Да и мыслил бы — сюда бы не сунулся. Он слышит шаги, а может, ему кажется. Он перестаёт стучать и делает шаг назад, чтобы не препятствовать траектории открытия двери. С замиранием сердца он ждёт. В глубине души он правда хочет снова увидеть его, но никогда этого не признает. Серое небо, белые облака, дождь и тёмный асфальт — всё было монотонно. Такой жизнь становилась в одиночестве. И когда дверь была открыта, Уильям предстал перед ним именно таким: мокрым, раненым, голодным, холодным и серым. Точно такой же, как и весь остальной скучный и прогнивший мир за его спиной. Чёрные волосы, чёрный плащ, тёмно-синяя рубашка с красными пальмовыми листьями, чёрные ботинки. В кармане у него были солнечные очки — увы, аксессуар не по погоде. Изнутри пахнет домашней едой. Его нос в первую же секунду атакуют все самые любимые им прежде запахи. Даже слабый запах его чертовски глупого рыжего кота. Его это животное раздражало даже свой кличкой — Билли. О да, это ведь такая смешная шутка. Хотя кличку давал ему хозяин — не он сам. И тем более запах домашней лазаньи после долгих лет поедания лапши быстрого приготовления и хлопьев. Свет слишком тёплый, жёлтый и, в некоторых местах, оранжевый. Дома прошёл ремонт, он сразу это заметил. А вот мужчина ни на секунду не подумал меняться. — Привет, — Бутчер выпалил так, словно всё было в порядке. Он почесал затылок и посмотрел на секунду на свои ноги, в пол, затем на ноги мужчины в домашних тапочках. — Э… Что говорить — он не знал. Ему нужно было место. Соваться в подвал, где они жили вместе с Французиком, Марвином, Кимико и иногда Хьюи, было слишком опасно. Они также договорились не идти в свои дома, которые очевидно тоже были засадой. Они все отправились к друзьям или кому-то ещё, где можно было спрятаться на несколько суток. Но… так уж получилось, что у такого мужчины, как Уильям Бутчер, друзей не бывает. Немного кто хочет дружить с ним. А дом тёти очень быстро бы нашли и прикончили и его, и его неповинную ни в чём тётушку. — Привет, Билли. — Чёрт, он делает это снова. Он постоянно называет его имя вслух. Это не был какой-то психологический трюк или какая-то неприятная вещь для Бутчера. Просто привычка, как бы фигура речи, стиль общения. Эй, Билли! — Я тоже, Билли. — Иди сюда, Билли. — Как дела, Билли? — Билли, ты голодный? Мясник молчит и разглядывает мужчину перед собой. Тот был выше, чем Бутчер, — ну, ниже точно не стал. В такие моменты наверняка нужно говорить что-то милое и романтичное, но он не умел и не хотел унижаться. Ему была нужна помощь, он пришёл за помощью, и, значит, он не будет и мысли допускать про романтику. Поздно уже. — А ты совсем не постарел, — сказал Бутчер. — Ты тоже. — Томас улыбается, хитро и немного по-свойски, что ли. — Зайдёшь? Томми должен был показать ему средний палец. Томми должен был накричать на него и сказать, чтобы тот никогда не возвращался. Томас был обязан не впустить его. Бутчер никогда не заслуживал этого, а что было куда важнее — он заслуживал плохого отношения после всего между ними произошедшего. Но именно поэтому Томми и был его… его. Он всегда подставлял вторую щёку — можно было сделать что угодно, а затем просто постучать в дверь с букетом роз, и Томас на всю жизнь забудет этот эпизод, как бы Мясник ни облажался. Билли просто зашёл. Застыл на коврике у входа. Ему было стыдно: он не имел права здесь объявляться и портить Томми его прекрасную жизнь. Он не имел права стоять здесь и мочить его полы — с него стекали ручьи воды. Он сорвал с себя ботинки, дверь захлопнулась, и он почти не слышал ливня. Теперь те звуки были слишком приглушёнными, чтобы отвлекать его. В доме было тихо, спокойно и уютно. Он помнил эту атмосферу — маленький рай на земле, куда он любил приходить и отвлекаться. А потом перестал. И исчез… Ремонт пошёл дому на пользу — белые потолки, бежевые стены, голубые ковры и белая плитка. Окна тоже стали идеально белыми. Он словно попал в фильм. Лампы выглядели забавно — очень замысловатой формы и светили жёлто-оранжевым тёплым светом. Томас сложил руки на груди и смотрел на Уильяма. Уильям снял с себя куртку и хотел повесить её на вешалку. Сделав так, он увидел, как вода, стекавшая с неё, стала мочить уже висевший там десяток курток разных цветов на разные сезоны. Томми или не заметил, или ему было всё равно. Из соседней комнаты было слышно телевизор — он смотрел какую-то программу; очевидно, Бутчер оторвал его от просмотра своим приходом и стуком. Вместо дверей Томми установил арки — не квадратные дыры в стенах, а полукруглые. Поэтому прямо из небольшой прихожей он мог заглянуть краем глаза куда угодно. Дверей не было. Тишина была неловкой. — Я принесу тебе одежду. — Томми собирался уходить. — Можешь сложить вещи на стул. Принесёт одежду. То есть Бутчер был заведомо прощён, и это не было удивлением. Это что-то обыденное для них. Билли лажает — Томми прощает. Это всегда работало. А уж тем более когда он был в беде, просто на этот раз он провинился куда сильнее, чем обычно, и… Стул стоял чуть левее, чем та арка, в которую убежал Томас. Прямо над спинкой этого стула располагался переключатель света в комнате. Поначалу Бутчер опешил от задачи — ему надо было раздеться? А Томми принесёт вещи. Мысль показалась глупой, но после и она была развеяна. Чего там Томми мог не видеть? Бутчер повернулся спиной ко входу в комнату и расстегнул все пуговицы, нервно сорвал с себя рубашку и уложил на стул. За ним гонялись суперы — он мог умереть в любой момент, его могли найти. С этим мужчиной он уже долгое время не виделся, а он всё равно пустил его в дом, найдя на пороге. И первым делом Бутчер… переодевался. Поэтому у него и нет ковров в квартире. Они ведь такие непрактичные. Штаны были брошены поверх рубашки на стул — со стула стала стекать вода. Медленно, но верно струя достигла пола и потекла к ковру. Бутчер не мог ничего с этим поделать, поэтому он продолжал ждать хозяина дома. Но Томас долго не возвращался, у Бутчера заныла спина и суставы, даже шея. Он не знал куда деть руки, когда на тебе из одежды только боксеры. Карманов нет. Поэтому, аккуратно шагая к проходу, он расположил руки на боках — пародируя букву «ф». Голос мужчины выбил землю из-под ног. — Ну, ты где? — Прозвучало по-домашнему обыденно. Так он с ним говорил раньше, а сейчас это ощущалось странно. Интерьер каждой комнаты был идеально выверен, и повсюду всё было ужасно уютно. Уильям почувствовал, как в груди слегка кольнуло. В его жизни все дорогие ему люди закачивают одинаково — подсознание рисует картину. Все деликатные, маленькие полочки с разными принадлежностями — всё летит на пол. Дымовая граната, красные выжигающие лазеры, и дом будет разрушен до основания. Нет, всё будет хорошо. Он выбросил свой телефон ещё два часа назад на заправочной станции. Его нельзя отследить, за ним даже хвоста не было. Каждая комната была знакомой, но немного другой. В этом зале они смотрели фильмы, и Томас не стеснялся класть свою голову ему на коленки. Да что уж там, Бутчер не видел ничего такого в том, чтобы поиграться с его волосами и погладить его голову, лаская. Томми всегда наклонялся, тянулся, тёрся головой о его руку и хихикал себе под нос. Билли с интересом в глазах его изучал и продолжал возиться в чужой причёске. Томас Митчелл высокий, крепко сбитый, широкоплечий. Бутчер никогда не думал, что его привлекает в мужчинах, а прежде и вовсе думал, что его не привлекают мужчины. Мясник брал в руки попкорн и бережно кормил им своего… э, друга? Дружба с привилегиями — так они это называли. Точнее, Билли так это называл. Мол, ему просто нужна разрядка иногда. А у Томми было классно. Кондиционер, чтобы не было жарко. Телевизор в спальной комнате и в зале. И сам Томми, который не брезговал готовить Билли, к слову, в фартуке на голое тело. В этом плане Бутчер всегда немного проигрывал. Он не был настолько же прекрасным любовником. Потому что не был романтиком. Точнее, не хотел им быть — был романтиком, только по-своему. Но не носил Томми завтраки в постель, никогда не будил его минетом из-под одеяла и ни разу не отправлял ему котят в мессенджере. Мясник пытался перестать вспоминать прошлое и вздохнул с облегчением. Сейчас между ними висела тишина, и он даже не мог вставить свой оскорбительный комментарий, на который Томми бы обиделся, а потом Бутчеру пришлось бы извиниться хотя бы одной розочкой. Теперь во всём доме была плотно уложена плитка — одна к другой — из-за этого полы не скрипели. Когда-то здесь были деревянные полы, которые изнывали и стонали под ногами Бутчера. Из-за них у него не было шанса ночью выползти из кровати и поесть на кухне так, чтобы Томми со своим сверхчутким сном не прибежал к нему. «Он впустил меня», — мысль засела в голове и время от времени отвлекала от воспоминаний. И это ощущалось до боли приятно и прямо сейчас вызывало нехитрую ухмылку, которая была очень редким гостем на лице Билли. Его усы скривились вместе с губами, и он хмыкнул себе под нос. Он взял из чужих рук одежду, большую футболку и короткие шорты. Он инстинктивно, совсем невольно, прижал одежду к паху и животу, как бы скрываясь от его взора. Беззаботный и вечно хохочущий Митчелл сейчас был немного потухшим и улыбался, но не горел. Уже нет. Он посмотрел на Мясника. — А когда стриптиз мне танцевал, так не стеснялся, — сказал он. Никто и никогда, естественно, не смел так говорить с Билли Бутчером. Только Томми так мог. Когда-то. А за долгие годы в разлуке Билли и забыл, что это такое. Когда острый язык не только у тебя. Томас отвернулся, давая ему пространство, чтобы он мог без проблем переодеться. Уильям не краснел, но что-то точно с ним произошло в эту секунду. Это было самое простое недоразумение, такое никогда не должно было произойти. Он просто повёлся на чушь Митчелла. «Раскроешь свою сексуальную энергию, это принесёт тебе уверенность в себе, поможет нам…» — Ничего из этого не произошло, хотя ему безумно понравился тот вечер, вспоминать его после ему не хотелось. Он оделся, в каких-то местах с него всё ещё стекали капли воды. Он чувствовал себя каким-то дурачком, потому что пришёл сюда, потому что надел его вещи снова. Мужчины прошли на кухню. Мясник попросил чай, и Митчелл довольно покивал и начал возиться с тысячью чашечек и коробочек-упаковочек, открывая всякие шкафчики и то кладя всё по местам, то вытаскивая что-то ещё. В тех ящиках всё было симметрично разложено по цветам. — У меня опять проблемы и… домой соваться нельзя было. Прости, — Бутчер прошипел, его британский акцент снова дал о себе знать. Он не дразнил его, как делает со всеми. Говорил немного смиренно, признавая, насколько нагло было прийти сюда и принести ему столько проблем. Томас стоял повернувшись к нему спиной, Билли мог только наблюдать за тем, как его мышцы и лопатки перекатываются под кожей. Он был в своей самой обычной борцовке — майке без рукавов, с очень тонкими лямками, оголяющей руки и большую часть груди. Чёрного цвета. Штаны были мешковаты, даже слишком, шёлковые или хлопковые — отсюда не разберёшь, но точно для него большие. — За что? — Размешивая сахар, он громко бил ложкой по стенкам чашки. — Я рад тебя видеть. Мяснику и на секунду не верилось в это. Это звучало как неправда. Это должно было быть неправдой, но Митчелл был единственным человеком в этом мире, которому он искренне хотел доверять. Он знал, что Томас имел право обидеться. Имел право послать его и просто не открывать, или открыть и дать ему пощёчину, а потом закрыть дверь. Он имел все права на это, он мог не впускать. Но он впустил его. Почему? — Спасибо. — Уильям взялся за горячую чашку. — Я тоже. Он попытался выпрямить спину и издал громкий, истошный стон. Томми тут же посмотрел на него с беспокойством. Он сел напротив. У Мясника в спине было ранение — пуля попала. Пулю-то вытащили, но дыра никак не могла зажить. Несколько порезов на лице, на шее собирался появиться синяк. В этой футболке он ещё больше походил на побитого кота. Томас всегда называл его котом. Котёнком, мурчащим. Со своим акцентом — Билли Бутчер-р-р-х-х-х… с этим выражением лица. С этой улыбочкой, с бородой, усами и… всем. Сейчас его волосы были мокрыми, но уже начинали высыхать. Снова стали растрёпанными. Бутчер и раньше был его побитым котом. Котом, который прибегает к нему после драки, чтобы Митчелл зализал ему раны. А в ответ Томми ждал его с распростёртыми объятьями, тёплой постелью, вкусным ужином и возможностью забыть про весь остальной мир хотя бы на несколько часов. Бутчер всегда был побитым котом. Если почесать ему подбородок, он, скорее всего, не замурчит, а вцепится зубами тебе в руку. Зашипит и станет извиваться, изворачиваться из ласкающих рук. Уильям Бутчер такой кот — не только побитый, но и такой, который не хочет, чтобы его тревожили. Он приходит сам и уходит сам. Лежит рядом, ластится, если хочет, и убегает, когда ты его трогаешь. Жизнь играла с ним самую ужасную игру, он бы пошёл куда угодно, но только не сюда. Он не заслуживает этого мужчины, не заслуживает этого дома, не заслуживает сидеть здесь в тепле после всего сделанного. Митчелл вёл себя внезапно тихо, и это тревожило Билли. Они не виделись так давно, что это не удивительно. — Так ты… съездил в Париж? — Уильям сделал глоток чая. Томми не понял вопроса, точно он был задан не ему. Он сидел, будто никто ничего не говорил, но потом резко поднял взгляд на бородатого мужчину, и его мозг начал обрабатывать спрошенное. Он не выглядел потерянным — Мясник надеялся, что тоже не выглядел. Он бы посмотрел на себя со стороны, но не мог. Он вспомнил, что надо бы написать или позвонить Хьюи — а, к чёрту. Всё равно нет телефона, да и его волшебная пизда его спасёт, случись с ним что. Томми часто галдел про то, что очень хочет в Париж. Париж — столица любви, и ему очень сильно нравилась идея отправиться туда. И заняться сексом под Эйфелевой башней. Возможности были: он мог взять отпуск, денег у него достаточно, чтобы купить билеты и провести там хороший месяц отдыха. Но Томас медленно и нерешительно помотал головой. Уильяму подумалось сразу, что Томми и не знает, летал ли в Париж или нет. Настолько неуверенно он ответил. — Хотел с тобой, — прозвучало слишком сухо, или грустно. Тоскливо. — А когда ты ушёл, я… решил, что не было смысла. Прежде чем Уильям смог ответить, он быстро продолжил. Неловкая тишина внезапно перетекла в ситуацию, в которой Мяснику не дают и слово вставить. Томми говорил так, будто всё было хорошо. Будто он пытался, хотел, он очень сильно хотел, чтобы всё было как раньше и делал вид, что Бутчер всё ещё ему родной человек, который не предал его тогда. Не сбежал. — Кстати, — было совсем не кстати, — а почему ты тогда ушёл? Чай остывал, пар поднимался из чашки, как дым сигареты, и каждый раз, когда Томас пил чай, пар напоминал ему о Билли. Ради него Митчелл держал пепельницу рядом с кроватью. После секса дым его сигары клубился над головой, как поток его собственных мыслей. — Мне пришлось. — Бутчер врал. — Я… должен был уйти, понимаешь? Я представлял для тебя опасность. За мной тогда охотились и тебя бы нашли быстро. Я ездил к тебе каждый день. Его голос был гипнотизирующим, немного хриплым и всё так же — рычащим. Рыхлым. Уильям хотел, чтобы Томас его слушал, но он только следил за движениями его кадыка, когда тот говорил. И пил чай. Чай был горьким — без сахара. Такой Бутчер пьёт всегда — это самое лёгкое, что можно было запомнить, но ему стало не по себе. Как будто в последний раз он наливал ему чай не тогда… а вчера. Как будто Уильям пришёл с работы, и Томас сделает ему массаж плеч, стоп, спины, — если только Билли попросит. И если попросит, то и точку G помассирует. Вот-вот они включат фильм; Томми ляжет, Бутчер сядет. Станет кормить его с рук попкорном. Потом Томас будет шутить, потом Томас будет смеяться. Потом они, может быть, заберутся в кровать, и у них будет страстный секс. Кто будет сверху — не известно, но Бутчер будет в настроении побыть менее активным. А потом Билли закурит сигару. А Томас… положит ему голову на грудь. Но всё это было разрушено одним человеком. И, если бы Бутчер сейчас мог найти этого человека, он бы ему глотку вырвал голыми руками. Потому что всё, чего он хотел, — вернуть то время. Но этим человеком был сам Мясник. Уильям ушёл. А сейчас между ними пропасть — хотя Томми очень рад его видеть, хотя Билли тоже не потерял все чувства. Что-то в груди неприятно кололо, это же чувство скручивало ему кишки хуже, чем мог бы любой супер. Если бы Бутчер не «шалил» своими делами, сейчас всё было бы лучше. Может быть, они хотя бы смогли понять, что между ними. Но Мясник почему-то уверен: будь они все эти годы вместе, сейчас бы поженились. Да, и ему было бы абсолютно всё равно, что сказал бы отец, мать, было бы плевать на то, что тётушка бы потеряла сознание. Они бы устроили мальчишник? Технически это странно, если они оба мужчины. Тогда два мальчишника. Он со своими друзьями, Бутчер — со своими. Он представил себе тут же: Хьюи бы широко раскрыл рот от удивления. Звёздочка — не то чтобы она его лучшая подружка, но рано или поздно она узнает, — была бы немного шокирована и просто… ну, сказала бы Хью закрыть рот. Сказала бы, что они оба очень рады за них и улетела бы на радуге драться с злодеями. Французик бы напился и флиртовал не со стриптизёршами, а с Томасом. Марвин бы сказал, что не придёт на мальчишник, потому что у него жена. А Хьюи бы не пришёл, потому что его яйца теснятся в тисках у Звёздочки. Об этом не приходится и мечтать — даже если бы он наплевал на все недовольные реакции, теперь сам Томас бы сказал ему нет. Скорее всего. Каждая комната была пропитана воспоминаниями. Он ещё раз подумал про это и был рад, что ему хотя бы не приходилось каждый день спать на кровати, в которой они трахались. Чувство фантомной потери было всепоглощающим — у него по всему телу синяки и порезы, но его волнует Томас. Фантомной потеря была потому, что на самом деле он потерял Томми не сейчас, а в тот самый день, когда, как трус, бросил его без весточки. Даже не дождался, когда тот проснулся бы, даже не поцеловал его в последний раз. Всё счастье, подаренное ему Томасом, казалось, просочилось сквозь пальцы. Утекло из карманов, просто исчезло. Сейчас эти ощущения стали явными, а раньше он просто старался об этом не думать. В его жизни было достаточно много партнёров. Достаточно даже для того, чтобы он не помнил каждого. Но в этот раз всё было как-то иначе. Он чувствовал, что разбил что-то важное, испортил что-то, чего на самом деле никогда не имел права портить. И, может, так всё и есть. Всё уже не будет прежним.