Каторга для никого

Наприключавшийся Глеб появился на пороге, едва оранжево-алая полоса рассвета возникла на горизонте. Он чувствовал себя героем какого-то мудацкого сопливого бульварного романа. Весьма неприятное, низкое отождествление. Тихонечко захлопнув дверь, Глеб наткнулся на кучу мокрой одежды, ссброшенной Вадиком, деланно цокнул языком и переступил через нее, стараясь не скрипеть полом; прошел в комнату и бережно поставил гитару в угол. Вадик спал, почти съехав с тахты, касаясь рукой мягкого ковра. — Доброе утро,— прошептал Глеб, переоделся в домашнюю одежду и ушел на кухню — в желудке плескался вчерашний портвейн, вызывая легкую изжогу пополам с уничтожающим расстройством. О подробностях не хотелось и вспоминать. Сделав себе пару бутербродов и большую чашку кофе, Глеб уставился красными глазами в окно, размышляя о своей «везучести», кстати, не без доли мазохистского наслаждения. осле завтрака Глеб решил сходить в душ. Уронил взгляд на брошенные в прихожей вещи брата, поднял их и закинул в таз — Вадик однозначно будет сегодня не в состоянии проделать даже эти нехитрые манипуляции. Погревшись под струями воды, Глеб замотался полотенцем и вышел из ванной, стряхивая с отчаянно закрутившихся прядей мелкие капельки. — Наверное, утро недоброе? — спросил он, заметив, что Вадик пошевелился. Открыть глаза брат не рисковал. Глеб сбегал на кухню. — На, держи. Перед лицом Вадика возник стакан. — Пей, я сейчас. Вадик жадно выпил воду одним глотком и поморщился — отвратительное утро, но дальше спать он не мог: Морфей выкинул его из своего царства, не выдержав запаха перегара. Глеб принес чай и бутерброды, поставил тарелку рядом. — Поешь. Быстрее отпустит, Вадь. Вадим покосился на предложенный завтрак. — Какие познания. Надеюсь, ты теперь знаешь больше не только о методах борьбы с похмельем. Можно поздравить? Глеб ждал подобного вопроса и даже приготовил ответ, но желание откровенничать куда-то пропало. — Просто гуляли? До утра? — Вроде того… Вадик, поцелуй меня. Именно сейчас Глебу захотелось упасть в нежность, которую ему мог подарить только брат. — Ты… не нацеловался, что ли? Иди сюда. Придерживая полотенце, Глеб присел на пол у ног брата и посмотрел на него. — Глазища у тебя, как блюдца,— засмеялся Вадик и провел пальцем по щеке брата,— Глебушка… Старший наклонился, превозмогая боль в тяжелой голове, стрельнувшей в затылок, Глеб вытянул шею. Прикосновение любимых родных губ растопило его и растворило неприятные впечатления, оставленные глупой ночью. — Я так переживал за тебя. Где ты, с кем, в дождь… Выпил с нашими. Они мне говорят: «Что ты переживаешь! Взрослый парень, пошел гулять с девушкой. Когда-то надо начинать… Гулял же без тебя в Асбесте». А я, Глеб, и тогда боялся за тебя, думал постоянно, чем ты занят. Фотку твою на шнурке носил, на шее, прятал от одногруппников под рубашку! — у позавтракавшего, хоть и через силу, Вадика, похоже, настало время откровений и задушевных разговоров. — Ни с кем я не гулял особо, Вадик. Невыносимо скучал я. А то ты не знаешь. Но вот про фотку впервые слышу. Почему сейчас не носишь?— немного издевательски спросил Глеб, переваривая информацию. Конечно, она была для него приятной и имела знакомый оттенок Вадькиного странного фанатизма, начинающегося с октябрятских звездочек. Искупав Глеба в безграничной ласке, припав снова к его губам, пьянящим настолько, что в ушах зашумело, слова рассыпались, а комната резко крутанулась, Вадим легонько взял его за шею и прошептал: — Зачем? Теперь ты всегда со мной, мелкий. Глеб перебрался на узкую тахту, расположился за братом и обнял его, свесив руки. — Не будешь рассказывать, как провел ночь? — спросил Вадик, поглаживая запястье Глеба. — Может, позже… — Да не тяни. Я же вижу, как ты ласкаешься. Не было ничего? Не дала? Глеб опять споткнулся о грубоватое Вадькино словечко, привыкшего называть вещи своими именами. — Ну Вадик! — Глеб сполз с тахты. Старший развел руками: — Глеб, ну это так называется! — Нет, это не так называется. Это называется: я мудак,— горько выпалил Глеб, но под взглядом Вадима фыркнул и рассмеялся. — Блять, Глеб, все приходит с опытом,— давясь от смеха и придерживая виски пальцами после того, как выслушал Глебовские страдания, заключил Вадик,— Прости, конечно, что я над тобой смеюсь, но это и правда смешно. — Мне обидно, Вадик! — Обидно ему! Рассказал бы сразу, я бы тебе расписал все до мельчайших нюансов. Взрослый, блять, парень,— Вадик прижал Глеба к себе и чмокнул в макушку,— хуево брошюрку читал. Отвлекался, наверное. — Далась она тебе. Вадь, а теоретически нам с тобой тоже надо? Неожиданный вопрос Глеба, вырулившего опять на свою животрепещущую тему и невинный тон, которым он был задан, вызвали мгновенный ответ в виде эрекции. — Теоретически. Вадик пробежался пальцами по груди Глеба и остановился. Влажное полотенце на его бедрах — махровое, огромное, в фиолетовую полоску, привезенное из Асбеста и знакомое с детства,— скрывало самое сокровенное и играло роль последнего сдерживающего фактора. — Сними его, Вадик,— тихо попросил Глеб. — Все это странно выглядит, милый… После твоей, хм. Истории. — Да плевать, как все это выглядит! Полотенце упало на пол. Обоих грызло чувство разной вины, которое одинаково боролось с желанием. Братья мучали друг друга. Вадим оттягивал момент окончательного слияния и близости, Глеб все настойчивее предлагал себя, теряя берега. — Я хотел ее, Вадечка, очень хотел, не подумай! — вовремя затараторил Глеб. — О чем я должен не думать? — рассеянно спросил Вадик, но гораздо красноречивее были его руки, сжимающие Глебовы бедра. — Не знаю… Что я не интересуюсь женщинами совсем,— прошептал Глеб. — То есть,— Вадик провел пальцами по лобку, словно вырисовывая сердце, и сомкнул их внизу под яичками, наблюдая за подрагивающим членом Глеба с выступившей на головке прозрачной капелькой,— ты \ сейчас решил расставить все точки над «i»? Глеб дрожал от приближающегося такого долгожданного, выстраданного удовольствия. Он не жалел о том, что говорил, возможно, лишнее, глупое, не стеснялся уже ничего и наблюдал за движениями Вадика, который все никак не приступал к активным действиям, наматывая терпение, словно нить, и она уже вот-вот могла перетереться и лопнуть. — Ты меня хотел всегда. Даже вчера в ДК! И миллион отговорок находил до этого, чтобы не продолжать,— жарким шепотом укорял брата Глеб, вцепившись в волосы и стараясь приблизить его к своему животу,— Знай, просто знай, что ее я захотел, когда увидел голой, а тебя я… люблю! Нить перетерлась. Вадик притянул Глеба к себе, опрокинул на тахту. Стащив с себя белье, он лег на обнаженное юное трепещущее тело, придавил его даже сильнее возможного, прижался бедрами к изнемогающему брату и совершил пару движений, имитирующих тот самый акт. Ежедневное «Поцелуй меня!» сменилось на возбужденное, страстное, новое «Я тебя хочу!», и как ни странно было это слышать от младшего брата, заводило оно гораздо сильнее. Имитирующий фрикции Вадик буквально ввинчивался в Глеба, почти случайно задевая нетронутое маленькое отверстие ануса, зная, что без подготовки слиться с братом в единое целое будет практически невозможно, но и касаний хватало для вспышек наслаждения и звонких криков. — Забери меня! — выстонал Глеб. «Где он это слышал-то»,— пулей влетела мысль и тут же покинула голову Вадика. Опустившись вниз, вдохнув полной грудью, Вадим обхватил член Глеба ртом и, стараясь не задеть зубами, взял его полностью. Каменно-твердая плоть уперлась в глотку. Вадик провел языком по нежнейшей коже, втянул головку губами, сгорая от откровенных пошлых стонов схватившего простыню цепкими пальцами Глеба. — Пожалуйста! Кто в такие моменты помнит о тонких стенах? Вадик млел от реакции добившегося своего «мелкого» и продолжал проверять собственный предел: член вошел максимально, рефлекс вызвал слезы. Вместе со сдавленным: «Да!» Вадим почувствовал горьковатый вкус и вязкое тепло, разлившееся во рту — наконец-то Глеб получил разрядку. Выхода не было — пришлось проглотить сперму, высосав ее до последней капли из сокращающегося члена. Довольный и уставший от полученных ощущений, Вадик напоследок провел языком по пульсирующей головке, поднял голову и вытер губы о плечо. Глеб раскинулся на тахте. Сердце его билось настолько сильно, что вздрагивала грудная клетка, живот вздымался от восстанавливающегося дыхания. — Эй,— позвал Вадик,— ты как там? Живой? Любимый! Глеб открыл глаза, силясь сфокусировать зрение. — Спасибо,— вымолвил он, закрывая лицо ладонями. — Глеб, где ты набрался этого всего? Пожалуйста, конечно, на здоровье… — А как надо? Вадик склонился над братом, убрал ладони от лица и медленно поцеловал. — Вот этого вполне достаточно.