Каторга для никого

— Спасибо за вечер! Галантный Глеб проводил Киру до общежития. Тяжелые капли упали на их плечи, вдалеке бабахнуло: назрела первая майская гроза. — Тебе спасибо, Глеб. Как тебя можно назвать ласково — Глебушка? Сердце Глеба екнуло. Эта форма имени звучала в его голове мягким голосом брата, который торопливо выдыхал ласковую часть взлетающим перышком. — Вечер и правда был одним из лучших за последнее время. Дождь усиливался. — Я пойду. — Да стой… Куда ты пойдешь. Вымокнешь, заболеешь, возьмешь больничный,— засмеялась Кира, — Идем. Глеб занервничал. Что-то подсказывало ему, что приглашение Киры может все испортить. Она нетерпеливо посмотрела на часы. — Автобусы уже не ходят. Заходи, Глебушка, не стесняйся. Он снова представил готовых на все девиц, но все же Кира отличалась от них: она старше, умнее, с ней он нашел общий язык и вообще, она ему нравилась, зачем оправдываться перед самим собой? — Хорошо. Идем. — Завтра выходной, отоспишься и спокойно поедешь себе домой. Ты с братом живешь? Глеб кивнул, подумав о Вадике. Интересно, он дома сейчас или еще с ребятами? Кира дернула на себя тяжелую дверь, и они вошли в подъезд под стон тугой пружины, поднялись на второй этаж, прошли по пахнущему влажной пылью длинному коридору, освещенному тусклой одиноко болтающейся лампочкой. Кира жила в самой дальней комнате. — Проходи,— Кира включила свет и поправила волосы перед зеркалом напротив двери. В комнате было уютно. Такая же узкая тахта, как у братьев дома, телевизор, маленький журнальный столик и полированный шкаф в самом углу у окна. — Садись, пожалуйста, не стесняйся. Ты как будто впервые в гостях! Правда, что ли, на сцене оживаешь! Я сейчас до кухни добегу, принесу чайник. Через минуту Кира вернулась. Но не с чайником, а с бутылкой портвейна и двумя чашками. — Лучше чая! Извини, фужеров у меня нет,— пояснила Кира,— ничего страшного, я думаю. Глеб проследил за наполняющим чайные чашки портвейном и вдруг выдал: — Как мы будем работать с тобой? — Завтра выходной, Глеб,— ласково напомнила Кира. — Я не об этом. — Да я поняла. А что тебя смущает? С братом же ты работаешь. И у нас, и на сцене. — В смысле?! — поперхнулся Глеб, краснея до ушей. — В смысле, что на работе ты делаешь свое дело, оставляя родственные и любые другие связи. Личная жизнь и работа — разные вещи, Глеб. Ты прости, что я тебе это объясняю. Ты сам спросил. От Киры веяло до боли знакомой заботой, которую Глеб буквально ощутил кожей. Он прекрасно все понимал, но совершенно не представлял себя отдельно от Вадика. Так или иначе, Кира немного успокоила его. — Чокнемся и доведем ситуацию до абсурда? — спросил Глеб, протянул чашку, взяв ее за золоченую ручку. Портвейн разлил по телу тепло, тронул голову и расслабил обоих. Шумел дождь, потоками стекая с окон, сверкала молния, всполохами озаряя полумрак в комнате, добавляя киношной драматичности. — Поцелуй меня,— тихо сказала Кира и замерла в ожидании. Глеб потянулся к ней, прикрыл глаза и коснулся обветренных губ. Кира с готовностью приоткрыла их, и Глеб нежно пощекотал языком уголки рта, обрисовал контур, вырисовывая «лук Амура», пробуя на вкус новое дыхание. Отняв губы, отпил немного портвейна, слегка нервничая. Кира выпила все, что оставалось в ее чашке, подошла к окну и задернула шторы. Отвернувшись, сняла с себя узкое платье, оставшись в кружевном белом белье. Не дожидаясь инициативы от нетронутого мальчишки, взбила руками волосы и уселась на его колени, начав расстегивать рубашку. Глеб положил руки на талию Киры, скользнул ниже по краю трусиков, провел пальцем по спине и вернулся снова на талию, прижав ее к себе ровно так же, как совсем недавно прижимал его на балконе Вадик, ласкаясь членом, скованным тканью, подаваясь вперед и вверх, имитируя то, чем обычно занимаются без одежды. Кира целовала его без лишней нежности, напористо и уверенно. С шорохом бросила рубашку куда-то на пол, туда же полетел и снятый ею бюстгальтер; поймала ладони Глеба и приложила их к упругой груди, жарко и властно посматривая на юношу, точно спрашивая о впечатлениях. Впечатления были двоякие. Нет, все было хорошо и довольно приятно, нежное женское извивающееся тело на коленях — это красиво и соблазнительно: грудь с темными ареолами, затвердевшие от возбуждения соски, белое кружевное белье, но излишняя, пожалуй, настойчивость. Глеб, аккуратно придерживая Киру за талию, перевернул ее на тахту, оказавшись сверху, поцеловал уже без щекоток и не дразня, отвечая на ее напор своим, граничащим с грубостью. Целуя, он провел рукой от бедра к промежности и, отодвинув трусики в сторону, коснулся двумя пальцами истекающей влагой вагины под аккомпанемент Кириного протяжного стона. Стащив с себя брюки и все остальное мешающее и ненужное, не прекращая ласк, Глеб плюнул на ладонь и провел по члену, задерживаясь на упругой головке и удивляясь самому себе: тут тебе и брошюрка «Половое воспитание», и просмотры немецких порнографических фильмов, отзывающиеся потом в стихах в виде «юных полицейских» и прочего нуарного блядства, завуалированного и преподнесенного под видом сладкого декаданса изумленному слушателю. — Подожди,— взмолилась Кира. Глеб, уже предвкушающий почувствовать впервые влекущее тепло женского естества, замер с членом в руке, готовый наполнить Киру собой, отбросивший глупости, роящиеся, не дающие покоя, и: — Что? — простонал он, падая в пропасть без страховки. Что за проклятие, о Боже мой? — У тебя есть презервативы? — Нет,— обреченно выдохнул Глеб, мысленно выматерившись. — Блин. Сейчас. Извини! Восемнадцатилетний юноша, конечно, уже не мальчик, тем более, вращающийся в свободных кругах рок-музыкантов. Он просто не мог быть неопытным, но в ходе общения Кира поняла, что за удивительный экземпляр ей встретился, и теперь кляла себя за то, что, поддавшись искушению, совсем забыла сама о средствах защиты. Глеб налил себе еще немного портвейна, пригубил и, покусывая губу, смотрел на Киру. Она набросила легкий шелковый халат, подмигнула ему и выскочила в коридор. — Глебушка,— мяукнула Кира, вернувшись минут через пять,— Глебушка! Все нормально, вот! Она достала из кармана халата упаковку контрацептивов, и Глебу отчего-то стало неловко. Ну что за ерунда происходит в его жизни, зачем это все… Дурацкая работа, познакомившая его с этой девушкой, которая оказалась ничем не лучше остальных: притащила его к себе, да еще и спрашивает где-то у соседей презервативы. И никуда не деться — какое-то время нужно с ней пересекаться при дневном свете, да и не стоит забывать о том факте, что она начальница… Нужно обо всем рассказать Вадику. Он должен понять и решить уже все быстрее. Разливая портвейн по чашкам, Кира словно прочитала его мысли: — Не подумай… Я спросила у хорошей подруги. Мне очень неловко, Глеб. Но в этом ничего непристойного нет, поверь. Ты мне очень нравишься. С первой минуты! Конечно, я бы хотела нечто подобное услышать от мужчины, но ты такой необыкновенный, милый, интересный! Глеб начал неторопливо одеваться. — Кир… Ты меня прости. Ты очень красивая… Я, наверное, пойду домой. — Я понимаю. Давай забудем вот это все, отмотаем пленку. Пусть будет только концерт. Глеб допил портвейн, коснулся Кириной щеки и растерянно поцеловал ее в губы. — Прогулка мне тоже очень понравилась,— признался он, мысленно сжигая на пламени свечи все произошедшее в этой комнате. _____________ Едва попав ключом в замочную скважину, распахнув дверь с размахом так, что она грохнула о стену, Вадик вошел в темноту прихожей. Нашарил выключатель и заплетающимся языком позвал: — Глебушка! Ответа не последовало. Кое-как сняв мокрую от дождя одежду, Вадик оставил все прямо так, рядом с дверью, не в силах разобраться с ней прямо сейчас. Тишина била по слуху, обострившемуся от выпитого. Вадик осторожно добрался до торшера в комнате, включил его и увидел неразобранную тахту. — Где ты ходишь… Раскаиваясь, что чертовски перебрал, злясь на себя и брата, Вадик неаккуратно застелил ложе и, борясь с опьянением, вздыхая от начавшихся «вертолетов», наконец провалился в удручающий алкогольный полуобморок.