Гнездовье

Сгущающаяся тишина не могла длиться вечно, но, вопреки всему, Даби не хотел начинать разговор. Всё его внимание сфокусировалось на фигуре впереди — обострившееся предчувствие складывает картину в резкие линии и тени. Что-то пугающее было в холоде чужих глаз, в развороте расправленных плеч и в проблеске обнаженного лезвия. Картина, отсылающая его к прошлому, обещает проблемы. — Что ты устроил, позволь спросить, — наперекор попытке голос не ломается, звучит с уверенностью, которую Даби желал бы сейчас не показывать. — А что тебе не нравится? — неожиданная ирония, окрашенная в шутку, ломает образ. Даби отступает в сторону, стоит Гартериссу неспешно сойти с места. Что-то кричащее прячется в том, как сдержанный демон выдирает из себя смех. Поддерживает эти провалившиеся игры. — Только недавно ты обязывал меня защищать господина. А сегодня его двери для меня закрыты. Что случилось? Гартерисс самую малость сужает глаза, сквозь невозмутимость проступает первое недовольство. Возможно, самим собой и своим решением. Затаившийся в тени угла лирохвост снова кричит. Сломанный скрежет бьёт по ушам неудавшейся скрипкой. Кровь вскипает в некогда увядшем и снова заведенном сердце. Вопреки устоявшемуся ритму, дикая мелодия требовала, чтобы он себя выдал. Чтобы магия плясала на кончиках пальцев, чтобы призрачный свет разлился в груди, выделяясь во тьме. Какая же противная птица. — Будем считать, я ошибся, — в размеренных шагах демон доходит до середины залы. Даби всматривается в его профиль под тусклым белым светом и не может не увидеть, как тяжело ему даётся вся эта невозмутимость. Призрачная дрожь в плечах выдавала того, кто желал сорваться с места, не рассчитывая силы. В конце концов, лицо Гартерисса хмурится и ломается — выступает знакомый Даби холод, сосредоточенные морщины у бровей. Тяжелый вздох ломает грудную клетку. — Довольно игр. Неудачная затея. — В самом деле, тебе больше идёт прямолинейность. Гартерисс, что не так? — Твои игры тебя красят не меньше, но сейчас они особенно отвратительны. Открывай свою суть, охотничья кровь. На миг в воздухе между ними звенит что-то тонкое и хрупкое. Даби, несмотря на собственные предположения, не удивляется — это должно было произойти рано или поздно. Это и так было подобно чудесам, что он так долго продержался среди чужих лиц. — Разрывать контакт со мной из-за одного только рода — занятие глупое. — В самом деле? Забудь, теперь ничего не имеет смысла. Тебя здесь быть не должно. Ты подобен чумной мыши, которую удалось вовремя заметить, не более. Даби криво усмехается, стоит в голове вспыхнуть образам: дороги, дома, статуи львов над колоннами. — Со зрением у тебя беда, раз ты заметил только мою фигуру. На время Гартерисс замер подобно монументу из столетней пещерной глыбы. То ли осознание чего-то, то ли факт того, как Даби выдался, что не один — что-то разрешило охотнику отступить подальше к стене. Спина и ладони натыкались на холод камней. Не может же быть, чтобы в тренировочной зале оставались голые стены. Ему бы сошло любое оружие. Он знал, что бойне быть, и что с голыми руками он проиграет. Демон всё же оживает, оборачиваясь к нему. — Так случилось, ты попался первым. Придет время и для остальных. Будто назло холодные стены оставались пустыми. — Гартерисс, если бы я хотел, я бы уже давно наделал тебе таких проблем, о которых ты и не догадался бы. Проклятые полгода жизни я убил себе во вред, лишь бы этот замок стоял в покое и тишине! — Рассказываешь сказки. Словно в замедленной патоке демон тянется за клинком. Даби мирится с этим поразительно быстро. Вдруг старые приёмы сработают, и за нарушение кодекса Гартерисс проиграет. Ему бы выбить клинок из чужих рук. И половина дела будет сделана. — Знает каждый второй. Достаточно было примеров и историй. Охотники целые семьи заводили, спасали графские семьи. А потом, догадываешься, что происходило? Даби слабо кивает. Увы, он только слышал. И, к сожалению, не знал, чем ответить. — И как ты понял, кто я? Что здесь делает лирохвост? Стоя перед ним с проблеском стали, Гартерисс поразительно не казался чудовищем. — Птица вас чувствует. Кусает и раздирает, чтобы гореть ярче. Только и всего. Когда клинок летит в его сторону, Даби успевает увернуться. Охотничьи рефлексы развернули его стороной, сделав шаг назад. Вопреки всему оружие свалилось на землю, слабо звякнув о стену. Удар приходился не для боя. Почти сразу Гартерисс достаёт второй клинок. — Поднимай! — голос его сливается с новым пением лирохвоста. — Может, хоть благородности научили тебя твои выродки? Полноценный страх сковывает шею и плечи. Победить Гартерисса в честном бою? Немыслимо. — Собрался бороться с омегой? В самом деле? Разбившийся о стены смех Гартерисса вызывает в нём полноценную панику. В дрожащем порыве Даби всё-таки поднимает клинок, ощущает знакомый вес и самую долю надежды. — Ты, омега? Знающий охотничьи принципы, умеющий держать нож и боевую стойку? Взаправду? Какое же это всё-таки уродство. Ему конец. Последующие сцены вряд ли отпечаются в его голове. Вопреки наострившемуся предчувствию, первый же удар он отбивает благодаря неумолимым рефлексам, застилающим глаза.

***

Сталь пела свою монотонную, зазубренную песню. Гартерисс сражался, как подобало статусу — точно, быстро, с выверенным размахом оружия. Удары его были тяжёлыми, безапелляционными; каждый раз, когда Даби удавалось блокировать их, кости предплечий отзывались сухим, предупреждающим треском. Даби чувствовал, как мир вокруг начинает сужаться до размеров этого круга под тусклым светом. Регенерация, эта проклятая охотничья черта, работала на износ, пока возвышающаяся тень не знала усталости. Он чувствовал, как кожа на боку, рассеченная мгновение назад, стягивается, но цена была слишком высокой. В животе разрастался холодный, зудящий вакуум. Голод не просто просил еды — он требовал топлива, чтобы сердце продолжало гнать кровь по венам. — Ты дышишь как загнанная скотина, — голос Гартерисса, вопреки напряжению боя, звучал ровно, и это пугало больше всего. — Сколько еще ты продержишься на своих фокусах? Даби не ответил. Сил на слова не осталось. В какой-то момент ему удалось увидеть (или только представить), как на невозмутимом лице демона проступает странное, болезненное сомнение от этой затянувшейся экзекуции. Даби умудрялся отступать и каждый раз находить выход от опасного удара. Изредка выданное ему оружие проникало в мертвую ткань, закрывало Гартериссу зрение яркими вспышками боли. Смертельный танец длился долго. В какой-то миг Гартерисс сделал ложный выпад, и Даби, поддавшись рефлексу, дернулся в сторону. Позже сознание отразилось болью. Тяжелый сапог демона врезался ему в грудь, и воздух с хрипом вылетел из легких. Даби отлетел к стене, больно ударившись лопатками о холодный камень. Ощущение, словно он всего лишь набитая соломой игрушка, обращалось в упрямство. На мгновение в глазах потемнело, и в этой вязи вспыхнули фантомные образы: старые дороги, пыль и те самые львы над колоннами. Прошлое впивалось в него вместе с физической болью. Какой же идиот, Гартерисс, в самом деле. Демон уже был рядом. Тяжесть орудия прижала Даби к стене, навалившись силой обеих рук. Клинки скрестились между лицами, высекая искры. — Открывай суть, — прорычал демон, и его дыхание опалило кожу Даби. — Где твоя гордость, охотник? Или игры в омегу вытравили из тебя всё, кроме умения скулить? Даби оскалился. Его пальцы, сжимающие рукоять, побелели. Кровь из разбитого лба заливала левый глаз, мир стал багровым. — Тебе... не понравится моя суть. В этот момент голод внутри совершил кульбит. Тело само решило, что пора заканчивать. Охотничьи принципы, вбитые в мышцы, сработали, игнорируя волю хозяина. Даби резко ослабил давление, позволяя клинку Гартерисса скользнуть по своему лезвию вниз, и одновременно с этим ударил коленом в живот демона. Кулак налетел на чужую челюсть. Гартерисс отскочил, удивленно вскинув брови. В его глазах впервые мелькнуло что-то похожее на сомнение. Он ожидал, что охотник силен, в самом деле, в темное логово не отправили бы ничтожного солдата. Но Даби в медленно заживающих ранах становился поразительно похожим на омегу, как она есть. Разъяренная, живущая, без присущего сорвиголового упорства. В какой-то момент они оба застыли. Гартерисс удобнее перехватил клинок — во второй раз, ни за что. Он не поведется. Сощуренные глаза Даби подозрительно осознанно смотрели ему в плечо. Ведущая рука держала оружие крепко, но в этом проклятом человеке словно хранилось странное знание. Осознание того, что он медлит, выводит Гартерисса из равновесия. Вопреки хорошей реакции, момент, когда Даби бросился с места, он замечает не сразу. Затея глупая — вот так открыто, вынося плечо — почти отчаянный выпад, нацеленный в старый изношенный сустав. Гартерисс отозвался мгновенно: его клинок взрезал воздух широкой, карающей дугой, готовый снести голову зарвавшемуся охотнику. Но в ту секунду, когда сталь должна была встретиться с плотью, Даби исчез. ​Инерция замаха потянула тяжелое тело демона вперед, а Даби, наперекор законам, уже скользил под этим смертоносным размахом. Он возник за спиной Гартерисса — тень, обретшая кости и сухожилия. Его пальцы, сведенные судорогой и мертвым холодом, впились в плечо врага, находя единственную точку, где тело дало брошь. Как? Как он догадался, когда увидел? С небольшим усилием демон обернулся — на место иллюзорного сомнения возвращалась сталь. Перед глазами заплясали знакомые очертания лица, вонзилась играми давно позабытая боль. Искры настоящей паники сбили укорененные уставы. — Довольно! — рявкнул он. Земля под ногами Даби взорвалась корнями, грозясь переломить ноги. Под недовольный гулкий стон каменных плит лирохвост взмыл вверх, оглушая их обоих разорванной скрипкой. Вопреки всему, охотничьи рефлексы уберегли Даби и в этот раз. Вместо того, чтобы ломать, руки в размашистом жесте поцелили в неприкрытую шею, выбивая из демона скрежет. В очередном полукруге они оказались лицом к лицу. Новая темная зелень рванулась из-под плит, но траектория сломалась — вместе с оборвавшимся дыханием Даби задел что-то внутри. Один из тяжелых, шипастых стеблей с силой ударил Гартерисса в локоть ведущей руки в тот самый миг, когда он заносил меч для решающего удара. Рука демона дернулась. Клинок, который должен был прошить Даби насквозь, бессильно рубанул воздух, высекая искры из каменной стены. Мир замер. Даби видел расширившийся зрачок Гартерисса, видел его осознание — он нарушил правила. Он проиграл самому себе. Даби не дал ему и секунды на раскаяние. Перехватив руку неудачной конечности, он вывернул ее с такой силой, что сустав щелкнул. Оружие Гартерисса, выскользнув из ослабевших пальцев, со звоном улетело во тьму залы, ударившись о подножие одной из колонн. — Мой черед, — прошипел Даби. Впервые осознание полноценно засияло в кромке его рефлексов. Исчезнувший второй клинок оставил за Даби голые ладони. Раненые ослабшие руки вцепилились в воротник Гартерисса, и мир мгновенно обернулся тьмой ближайшей стены. Острая шероховатость камня врезалась в лицо и, кажется, сломала что-то некогда крепкое. Еще один миг — перевернувшийся мир заискрил всполохом огненных крыльев. В момент, когда Даби отступил, призрачная птица закричала совсем близко и затем снова угасла. В тишине отбивающего от стен эха пряталось чужое дыхание и скрип сплетающихся мышц. Гартерисс с трудом открыл глаза. Долгое время мир ускользал из сознания, попытки зацепиться за его цвет и звуки обрывались на самом начале, обращаясь в пустоту. Первой мыслью заскребло под грудиной — он ещё жив. Охотник отступил еще на шаг, пошатываясь. Узкая грудная клетка ходила ходуном. На еще недавно зажившем лице снова красовались параллельные полосы. В ушах звенело, и сквозь этот звон демон снова услышал лирохвоста — птица зашлась в надрывном крике, уже безвольно лёжа недалеко в углу. Гартерисс поднял голову. Лицо его было изломано, по подбородку текла густая кровь, но в глазах всё еще горел холодный огонь. Он дернулся, пытаясь подняться, готовый продолжать бой даже с голыми руками. В одно мгновение Даби оказался рядом. Он поднял свой клинок, который всё это время висел на невинном поясе сюртука, и приставил его к горлу демона. Острие коснулось кожи, там, где ещё продолжала биться напряженная жила. — Стой. Гартерисс замер. Дыхание его оставалось рваным, свистящим. Словно он только сейчас заметил — увядающая боль полыхала по телу ранами, подобными тем, что он нанёс самому охотнику. Даби смотрел на него сверху вниз. В его взгляде не было триумфа — только бесконечная, смертельная усталость и тот самый осознанный рассудок, который теперь пожирал его изнутри, заставляя пальцы мелко дрожать. Словно на последних силах сознание показало ему сказку наяву. Даби подбросил клинок вверх — лезвие поймало отблеск нетронутого света и неумолимо быстро вернулось обратно. В этот раз охотник поймал его плохо — заточенные края легко вонзились в кожу ладони, рассекли кровавые реки на пальцах. Гартерисс замер. Может, это его шанс — вырвать оружие за безопасную рукоять и победить? Словно соглашаясь, закаленная стальная древесина обратилась к нему. Гартерисс снова замер. Что это? Что это за жест?

***

На миг окружение гаснет и следом проясняется тусклым невинным светом. Колотящее сердце долго приходит в нормальный ритм. Назло охотничьей сути, слушаться оно не хотело, точно как человеческое. Пролезающие из закоулков тени мысли, не думают взрываться фейерверками. В проблеске томящей пустоты Даби осознает все странные вещи. Он что, жив? Замерший перед ним Гартерисс оставался в таком же ступоре. Боль от раскаленного лезвия прибывала неспешными пульсирующими толчками. Следом за ними вспыхивали ошметки паники. А если бы демон взаправду это сделал? Вырвал клинок, вонзил ему поперек шеи. Чем Даби думает, надеясь на его благородие? Какой наивный жест перемирия, между ним и демоном, считающим, что охотничьей правды не существует. Гартерисс медлил. — Неправда, — вопреки сломанности фигуры, чужой голос поражал ровным тоном и в то же время грозился оборваться в окружающей тишине. — Быть такого не может... Скованные руки с трудом отбирают принятый клинок. Именно сейчас, в момент, когда мысли возвращались в строй, Даби не знал, что делать. Словно впервые, нетронутая царапинами сталь звякнула о пол. Он всё ещё живой. В непривычно мягком течении времени Даби видит, как чужие руки охватывают его ладонь, как неудачно демон старается приподняться поближе, чтобы что-то увидеть. — Земля святая, омега... Ты был настоящим омегой! Даби не сразу понимает сути. Как по виду его истекающей крови демон видит в нём вторую суть? Гартерисс, вопреки ожиданиям, не отвечает, пытается выравняться на твердо держащих ногах. Высота его роста в этот раз не пугает. Переполохи страха и осознания оттеняли истинный цвет глаз. Вряд ли кто-то снова начнёт битву. — Идём, Даби, идём. В крепких руках, окружающих его, продолжал прятаться зуд. Непривычно тихо Гартерисс уводит его в сторону выхода. Раненый лирохвост, спотыкаясь, следует за ними в этот раз тихим эхом. Словно ничего и не было. Неужели... Молчаливая дорога промелькнула в сознании ненужным всполохом. Даби не замечает окружение до момента, пока тело не натыкается на твердость кушетки. — Гартерисс, хватит. Попытки приподняться обрываются почти сразу. В этот раз осознание, что крепкая хватка не желает сломать ему кости, разрешает Даби выдохнуть. — Молчи, не спорь. Земли ради, Даби, веди себя, как подобает хотя бы несколько минут. В твердых выверенных движениях Гартерисс достает набор вырисованной зеленой аптечки и осторожно присаживается рядом. Замершая в растерянности, его фигура оставалась монументальной и правильной. Даби мирно лежит, лишний раз не рискуя взглянуть в тихий угол комнаты, который притягивал чужое внимание. Словно в этом небольшом островке тьмы демон видел куда более страшные и древние вещи. Устоявшуюся хрупкую идиллию прервал гул. Даби уверенно может сказать, что звук этот исходил не из него, не из его тела напротив, а скорее из самой мысли, из какого-то странного предчувствия или осознания чего-то. Как старший, более опытный воин, Гартерисс реагирует быстрее, вопреки запутанным, несложенным мыслям. — Голод, да? Даби, может, и хотел бы ему ответить, но устоявшиеся стальные нотки убеждали не ломать образ покорного омеги. С догадкой Гартерисс сам подбирается с места, отходя в нужную сторону и будто специально не заглядывая в злополучный угол. Словно оттуда вот-вот выпрыгнет тварь, которую Даби не смог бы даже придумать. Следом за осознанием, что демон о нём заботится, мышцы тела мирно расслабились. Разливающийся по ним гул уже не казался проблемой и просто отдавал болезненным напоминанием. Святое небо и земля, он всё ещё жив! На фоне скручиваемого голода Даби так и не осознает вкус предложенной еды. Ощущения его шевелились где-то выше живота, что-то подобное тугому узлу, который развязался, оборвался. Вместе с проясненным сознанием закружились в четком ритме и окружающие тени. Выделяющийся среди них Гартерисс занимался делом, которое наверняка уже в тысячный раз повторял и в годы кадетского обучения, и в годы первой юной службы, и даже сейчас, в те дни, когда беззаботно светило летнее солнце. Выверенные движения легко избавляют Даби от лишней одежды, обнажают ряд зашевелившихся ран: колотые и резаные, и даже невинные синяки. Неизвестно откуда взявшиеся посреди боя, глядели на него разнообразными вырезами глаз и будто говорили: «мы сами, мы сами, мы сами». Ощущение переплетающихся мышц, разрастающейся кожи и сшивания между собой раненых костей готово было вернуть Даби обратно в странный хаотичный вихрь, из которого вряд ли можно было выбраться в здравом уме. Облик Гертерисса, который, несмотря на логику и правильность движений, был в некотором ступоре, оставался для него образом, на который можно было отвлечься. Детали увлекают внимание: его раны, что заживали не так, как охотничьи, несмелые царапины, неудачные разорванные лоскуты, которые исчезают почти сразу, стоит Даби обратить на них внимание. Чудеса. Он бы хотел спросить об этом или заговорить о чем угодно, лишь бы мысли, перебегающие с места на место и спотыкающиеся каждый раз о новые ощущения, не лишили его воли. Однако он не рискует выдавить из себя хоть слово. Неожиданно искренняя просьба, зазвучавшая от Гартериса посреди тишины и былого напряжения, вынуждала Даби покорно выполнять свою роль — роль раненого и потерянного омеги. Не смотря на него, Гартерисс разбирается с ранами, выискивая среди необычно сложенных вещей ампулу из темного, поразительно тонкого стекла. На мелодию звонко лопнувшей шейки, покачивающийся в углу лирохвост коротко и тихо кричит, и на этот звук тело мгновенно реагирует, словно на яд. Жар разливается венами, желая вспыхнуть, но в конечном итоге остается бессильным теплом под кожей. — Цыц, птица, — когда Гартерисс впервые говорит что-то себе под нос, Даби кажется, что это всего лишь обман его уставшей головы, ожидающей вытащить наружу собственные мысли. Содержимое ампулы легко льется в открытые раны, и к странному удивлению не спешит лечить. Взамен зуд, сопровождающий неудержимую регенерацию, вдруг замер. Остановились новые клетки, замерли, не успевшие ухватиться друг за друга, волокна. Вместо жара, нещадные раны опалило холодом, а следом непривычным ощущением на тоненькой грани ни тепла, ни мороза. — Не бойся, — Гартерисс поднимает на него глаза, когда последняя рана на ноге перетягивается белой повязкой. Глаза его в этот момент потухшие и поразительно глубокие выдавали тяжелую задумчивость. — Настой не поможет ране зажить. Наоборот, в ближайшее время тебе не стоит тратить ресурсы на восстановление. По крайней мере, ткани уже достаточно срослись для того, чтобы ты мог нормально двигаться и не бояться за то, что что-то может неудачно выпасть. — Спасибо, — собственный голос, зазвучавший в тесной комнате удивляет Даби необычной ясностью. Когда чужие руки поднимаются, чтобы разобраться с ранами на руках, желание молчать уходит, так и позабыв вернуться. — Как в последний момент ты решил, что я омега? Первые долгие несколько секунд Гартерис не отвечает, продолжает вдумчиво наматывать слой за слоем странно пахнущие, но успокаивающие жар повязки. Методичные действия в некоторой мере убаюкивали, но при всем этом Даби уверен, что сегодня не уснет. — Кровь у омег пахнет иначе, — короткий сухой ответ разрезает тишину. — У тебя может не быть запаха, могут быть проблемы, касающиеся здоровья второй сути. Но несмотря на все эти детали, кровь твоя отличается от моей. И пахнешь ты не только железом, а... фиалками. ​Гартерисс на мгновение замер, его пальцы чуть сильнее сжали бинт на запястье Даби, но тут же смягчились. ​— Дикими, едва распустившимися фиалками, — почти шепотом повторил он, словно сам не верил своим словам. — Так пахнут только новорожденные, Даби. Этот странный, молочно-цветочный аромат начала жизни... Ненадолго между ними снова воцарилось молчание. — Как так могло произойти? Что ты, омега, из охотничьего рода, делаешь посреди демонической земли? Будто ничего между ними и не было: не было ни битвы, ни ран, ни ненависти, ни ужаса. Гартерисс с поразительной скоростью снова вернулся в тот облик расчетливого главы охраны, который собирал ведомости и пытался сложить картину воедино. Демон, который обещал себе и другим защищать... Даби с небольшим трудом, но поудобнее устраивается на месте. В крепко связанных надежных слоях бинтов тело двигалось неохотно, то и дело грозилось вспыхнуть стреляющей болью по нервам. Сквозь непоколебимую гордую осанку он выискивал в Гартериссе детали, указывающие на то, что последние мгновения или последние часы жизни не были всего лишь сном. Лоскуты ткани на вычернутой форме, прибавившиеся темные и светлые полосы шрамов, дрожащий зрачок и всё так же обращенный к темному углу взгляд. — Делa давно минувших дней... — на осторожное начало Гартерисс едва заметно расправляет плечи. Словно готовится к битве. Даби неохотно, но довольно легко выкладывает демону моменты тех дней, которые яростно старался бы спрятать, — ещё недавно, желая скрыть всё в самом дальнем, захламлённом углу сознания. И про охотничьи угодья, и про нарушенный порядок, и про неправильно обозначенный пол. На моменте рассказа о венчании демон заметно сжимает кулаки. Но следом, на словах о гибели неудавшегося мужа, почти сразу Гартерисс усмехается с лёгкостью и эмоцией, похожей на безмолвное: «ну, кто бы сомневался». Оттенок печали почти не улавливается в его мимике. Но Даби уверен, что демон, который в своей жизни лично столкнулся с проблемой омег и несчастного венчания, его понимает. — А острова? Как ты оказался на островах? — Добрые люди нашли мне там место. Ничего особенного. Обыкновенная человеческая эмпатия. В какой-то момент то ли Гартериссу надоедает, то ли он просто принимает решение не притворяться. Фигура его складывается пополам, руки упираются в колени, укрывая лицо ладонями. — Какой же бред! — глухо звучит его голос сквозь холод собственных рук. — Какое же это всё безумие! Даби с ним согласен. Не то чтобы он ранее считал свою жизнь уж слишком драматичной, но и не сказать бы, что ощущал себя простым человеком. Однако мысли обеих сторон не особо выходили на передний план. Но сейчас это было почти комично. Насколько сломанным был начерченный ему сюжет, который уж больно не хочется называть судьбой, что даже здесь, среди демонических порядков, которые ранее считались символом анархии и хаоса, он вводил в ступор видавших жизнь генералов, подобных Гартерису. Неужели в самом деле всё настолько плохо? Даби об этом думать не хочет. По крайней мере сейчас. Когда он сидит в чужом замке, когда не знает, что делать с ослабевшим графом, и когда думает, как бы отомстить графине целого северного поместья. Осознание нахлынуло холодной почти леденящей волной. Он едва не умер, сражаясь с Гартерисом, демоном, который оставался наравне охотнику, управляющему отрядом из условных ста человек. А графиня, к которой он желал погибели и был уверен в своих силах, не противостояли бы и десять таких генералов. О чём он думал вообще? На что надеялся? Коротким чередом всполохов пролетело прошлое — почему он ещё ходит по этой земле, почему не смог умереть уже давно. Что держало его так уверенно, посреди хаоса. Почти сразу он старается забросить мысли подальше, в воображаемый подвал, куда не добирается совесть. Неужели, он себя жалеет? Именно сейчас, в самом деле? У него нет на это ни времени, ни права. Ни желания. Он не станет сидеть на месте, в поедающих мыслях о несправедливости. Правда, дверь условного подвала оставалась приоткрытой. Гартерис снова поднял взгляд. Неумолимо расширившиеся зрачки обращались к тому темному углу, пока в безвольно повисших кистях сверкали искры магии. Молчание продолжалось. Даби смотрел на его фигуру и думал. Может сказать ему? Да и что значит может? Он и Гартерисс основные фигуры, которые знают хотя бы толику правды о графине. Скоро в замок вернется Лин'Ю, и дело, возможно, пойдет своим чередом. Почему Даби так боится? Ведь если один он против графини ничто, то почему он и дальше думает нести этот бред один? Гартерисс только что услышал от него правду — часть правды — и неустанно томился в мыслях о том, что едва не погубил омегу. Почему Даби просто не возьмёт и не расскажет ему правду? Разве это не будет преимуществом? Разве Гартерис в своём остром уме генерала не придумает, как бы лучше использовать факт того, что Даби является подставным верным «прислугой» графини? Решение приходит в голову, щёлкает словно затворка, вернувшаяся на своё истинное место. Он открывает рот, ощущает зажавшиеся в жажде голосовые связки и хочет признаться. Начать с самого начала и самого важного. Золото, которое потеряло свой вес в пылу сражения и восстывающем перемирии, снова дало о себе знать. Мысль заныла, заиграла воображаемым огнём, подскочила к горлу и... И не разрешила. Воображаемый щелчок надтреснул и рассыпался в пыль. В этот раз осознание приходит к Даби с чудовищной скоростью — скорее всего из-за сработавших на грани выживания инстинктов и рефлексов. Артефакт, конечно! Где-то на подкорке ему почти что смешно — сколько еще интересных функций у этого бесполезного золотого бремени, висевшего у него на шее? Мысль о признании пробегала импульсом по нервам, собиралась в мышцах, накапливала силу и... Истекала. Ни одного слова, возможность которого принесет графине только беду, не может выскочить из его нутра. Изуродованная часть мыслей была почти что в восторге. Какая тонкая работа с артефактами. В течение одного мгновения мимо него проскакивают еще несколько чувств: отрицание, злость, отчаяние и принятие. Не получается? Ладно. Неужели не придумает он еще что-то? Не найдет обходных путей? Если бы он не мог, то давно бы уже не дожил до своих лет. — Что ты так упрямо пытаешься увидеть в том углу, Гартерисс? Вопрос заполняет собой неловкую паузу, и вместе со словами из груди вырывается вздох мнимого облегчения. В ответ, первым делом, он слышит такой же вздох облегчения, только в этот раз он звучит мнимо, обманчиво и насмешливо. Гартерисс кратко усмехается, словно над самим собой, и не думает смотреть в его сторону. — Кто-то говорил, что генералу не положено проявлять свои слабости, не так ли? Даби отвечает, не меняя тона: — Не умничай, генерал. Твои слабости я уже видел. Открывшиеся между ними истории того вечера оставили за собой болезненное ущелье, только теперь через него прокладывался уверенный монументальный мост.