Досъемки

ИЗ ДОГОВОРА С АКТЕРОМ ПО ИСПОЛНЕНИЮ РОЛИ (ИСПОЛНИТЕЛЬ ПЕРЕДАЕТ СТУДИИ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ АВТОРСКИЕ ПРАВА, СВЯЗАННЫЕ С ВЫПОЛНЕНИЕМ РАБОТ) Заключая настоящий договор, Стороны принимают на себя раздельные, взаимные и совместные обязательства. Исполнитель (далее — Актер) обязуется: 1. Выполнять все требования и указания режиссера-постановщика, связанные с исполнением роли, в соответствии с утвержденной концепцией, основанной на сценарии. 2. Приводить свою внешность в соответствие с требованиями, предъявляемыми к образу утвержденной роли. 3. Знать наизусть текст исполняемой роли по сценарию. 4. Своевременно являться на съемки, репетиции и другие мероприятия, связанные с исполнением роли, в указанные места и сроки согласно оперативному плану съемочной группы и графику загрузки Актера в период производства Сериала. 5. На протяжении всей работы, особенно в период съемок, следить за своим психофизическим состоянием, избегать перегрузок и ситуаций, способных негативно повлиять на выполнение обязанностей по настоящему договору. 6. Соблюдать внутренний распорядок съемочной группы. 7. Выполнять актерскую работу в монтажно-тонировочный период с целью озвучания и редактирования звукового сопровождения Сериала согласно утвержденному графику. 8. При необходимости участвовать по требованию Студии в дополнительных работах: пересъемках, переозвучке, доработке и прочих мероприятиях, связанных с производством Сериала. Дата, Подпись Актера.

***

Только когда будильник звонит в четыре часа утра, человек может понять что-то подлинное о жизни. В этот момент он видит голую действительность. Голова ещё не включилась и не успела нагромоздить иллюзий, и жизнь на короткое мгновение предстает такой, какая она есть. Как голые ветки зимой. Ничего не нужно больше. Рузиль был гораздо лучшим человеком, когда не выспится. Каким-то тонким, болезненным. Все вокруг вызывало нервную аллергию — как раздражение на коже, только вместо кожи — душа. А вот когда выспится, чувствовал себя сытым, плотным, тупосердным созданием. Так что хоть какие-то плюсы у ранних подъемов были. Хотя этот, блять… Он повернулся и поставил будильник на пять минут вперед. Но уже не смог сомкнуть глаз. Сделал над собой последнее усилие и поднялся с кровати. В полседьмого нужно было быть на Комсомольской, оттуда ехать в Ярославль — на пересъемки последней серии. Наспех оделся, глотнул вчерашнего кофе из кружки и вышел из дома. На улице уже подмораживало — все-таки декабрь. Станция метро была недалеко и уже открылась. По всем расчетам он должен был успеть на поезд, так что вызывать такси не пришлось. В метро в этот час все равно пусто, никому до него не будет дела. К тому же можно натянуть маску до самых глаз. Было что-то уютное в полупустом метро на рассвете. Может быть, это был теплый запах горелой резины, старых рельс. Спускаясь быстрым шагом по пустому эскалатору, он радовался, что вокруг никого, и думал о том, как в последнее время слишком часто хотелось сбежать от всего: от журналистов, от шквала сообщений и звонков, от вечеринок и нескончаемого внимания в Инстаграмме. Вся эта слава, обрушившаяся на него… Шутка ли — пятьсот тысяч подписчиков за неделю после выхода первых серий. Он, конечно, всегда хотел успеха, это была его главная цель много лет, но никто его к такому не готовил. Не было в ГИТИСе предмета «Как справляться с внезапной популярностью». Поезд подошел быстро. «Удачный знак?» — подумал он и рухнул в полупустой вагон, занял свободное место, вставил наушники в уши и уткнулся в телефон. На следующей остановке в вагон вошел непонятного вида человек. Бомж — худой, с жирными, спутанными волосами до плеч, в длинных грязно-темных лохмотьях. Не такой уж и старый, подумал Рузиль, скользнув по нему взглядом. Лицо его было красноватого оттенка, глаза едва видны из-под насупленных бровей. Он утерся рукавом, прошел вперед и развалился на сиденье прям напротив Рузиля, вперился в него взглядом. Ногти у него были накрашены, лак облупился, под ногтями — грязь. Рузиль уставился на эти руки, потом перевел взгляд на лицо — тот ухмыльнулся и вопросительно посмотрел в ответ. Рузиль тихо выругнулся, встал и пересел на другой конец вагона. Бомж медленно проводил его взглядом и затем начал истерически смеяться. Несколько человек обернулись. Рузиль натянул посильнее капюшон толстовки. Блять, пиздец, каких только психов Москва не носит. Чтоб он ещё раз в метро поехал? Нихуя. Только такси, комфорт, сука, плюс. На следующей остановке он вышел и пересел в другой вагон. Снова достал телефон и начал перечитывать последнее сообщение от агента: «Завтра в семь утра будь, пожалуйста, на Комсомольской, там тебя встретит Аня, ассистентка студии, ты ее, может, помнишь. Номер у тебя будет общий с Кемстачом, как в прошлый раз. Все детали ещё вышлю тебе на почту». Он выключил телефон, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Рузиль вспомнил последний день съемок, который был почти три месяца назад. Стоял прозрачный, теплый ярославский вечер. Самое начало осени. После последнего дубля и слов «Снято!» Андрей Николаевич, режиссер, достал бутылку шампанского и с ходу сабрировал ее острым ножом — горлышко отскочило, обливая всех вокруг бурной белой пеной. Вокруг было человек сто пятьдесят, по ощущениям. Все хохотали, болтали, обнимались. А Рузиль словно никого рядом не видел, издалека поглядывал на Леона и понимал: всё. С завтрашнего дня, возможно, он больше и не увидит того, с кем так сдружился за последние два месяца. И без него теперь жизнь будет уже другой. У них, скорее всего, не скоро будет совместный проект — если вообще будет. А в Москве Леон не живет… Так что и пересечься им будет негде. Как же это так-то? Он и не думал, что этот момент настанет так скоро… Все поздравляли друг друга и наполняли одноразовые стаканчики. Царила атмосфера радости и всеобщего праздника. Кто-то включил музыку, запускали хлопушки, подъехала доставка с едой — начали накрывать столы недалеко от площадки. Рузиль покачивался на носках и отстраненно смотрел в сторону отеля. Внутри будто разверзлась темная пасть, которая просила чем-то ее заполнить. Он направился к столу с выпивкой. Обычно он не пьет, от слова совсем — и дело даже не в вере или воспитании, а просто ему это никогда не было нужно, зачем. Но в этот вечер… ему это необходимо. Как анестезия. От чего? Не хотелось даже думать об этом. Вот. Не думать. Просто идти вперед. Бокал. Вино. Один, почти залпом. Затем второй. Через некоторое время стало легчать. Леон уловил его взгляд и, обходя группки людей с бокалами и поздравлениями, подошел к нему. — Леон, ты-то сам как? Рад, что все закончилось? — спросил невзначай Рузиль. — Да, классно! Но, конечно, блин, так даже грустно, знаешь… Не могу поверить, что время так быстро пролетело… — Он хмыкнул и посмотрел в сторону толпы, собравшейся возле режиссера. Кто-то включил музыку из 90-х. Рузиль подвинулся ближе — от Леона пахло шампанским. Наверное, пролилось на одежду, машинально подумал он. — Тут так громко, я почти тебя не слышу! — сказал Рузиль. Последний день. «Последний день», — всё горело в его мозгу. Вино подействовало. Мысли стали непривычно короткими. — Слушай, давай отойдем нафиг отсюда, тут шумно капец, — произнес он. — Ага, давай. Я только кофту накину, прохладно… Давай, может, пройдемся туда? Они кое-как выбрались из-под грохота музыки, толпы гостей из съемочной группы, мимо столов с закусками и выпивкой, и направились в сторону отеля. Было уже темно, над Ярославлем зажглись огни, звезды тускло мерцали в небе. Воздух становился холоднее, предвещая осень. Где-то вдалеке шумела вечеринка, смешиваясь с гулом автострады. — Ох, ну и день! — сказал Леон, заходя в номер и падая на кровать. — Я думал, он никогда не закончится… Ты видел, как на тебя Аня смотрела? Ну точно… Ты меня понимаешь. Два раза подходила к тебе — я видел. — Слушай, ну давай хоть ты не будешь, а? Меня с этим уже заебали все. Это часть профессии, я не виноват ни в чем и повода не давал… Эй, что там у тебя в рукаве? Где ты успел бутылку стырить? Леон вытянул руку — из рукава показалась бутылка виски. Он глянул на Рузиля и засмеялся гордо: — Вот! Смотри! Клево я придумал, да? Стояла там сбоку, я и подумал — почему бы нам не взять?! — Во дурак! Хотя, надо признать, классно придумал, — засмеялся Рузиль вместе с ним. Они взяли кружки для кофе, стоявшие в номере, и налили в каждую по половине. У Рузиля мелькнула мысль, что, может, не стоит — он и так уже достаточно накидался. Но какой-то оголтелый порыв внутри промчался во скоростью пули: а, гори оно все огнем! Виски оказалось дешевым. Пахло мазью Вишневского, обдавало чем-то сивушным. Он сразу вспомнил, как в детстве в Нурлате они глушили самогон с пацанами. Хорошим это никогда не заканчивалось. Куда его несет? Леон такое плохое, наверное, никогда и не пил — морщится так смешно, но молодец, мужик! Допивает до конца! Стало легче. Словно тугой узел внутри ослаб, подразвязался. Стало легче дышать, смеяться, разговаривать. На душе повеселело. Рузиль попытался встать, чтобы налить воды, приподнялся и понял, что не сможет уже пройти и шага. — Блиин… Я, короче, вообще что-то… — лег он снова на кровать и засмеялся в подушку. — Да такая же фигня. Бляя, еще собираться… Завтра мне в шесть утра отсюда выезжать… — Уж легче тогда не ложиться! Леон все-таки поднялся, открыл шкаф и начал перекладывать вещи в открытый чемодан. Каждой футболке он уделял особое внимание, складывал ее по краям и укладывал внутрь. При этом слегка покачивался. — Я лучше сейчас это сделаю, пока еще хоть соображаю… — Ты? Соображаешь? Ха-ха! С какого момента, слышь? Кроссовки свои можешь мне оставить — у тебя их все равно дохуя. — Нихуя. Приедешь ко мне в Дубай. Слышь ты, пьяная рожа. Рузиль захохотал, дотянулся до тумбочки, схватил бутылку и сделал еще пару глотков прямо из горла. Виски уже потеряло свою горечь — казалось, он пьет просто терпкую жидкость, не более. — Мы уже из горла пьем? — приподнял брови Леон. — Да хорош из себя аристократа строить! Давай, добить надо — тут чуть-чуть осталось! — Рузиль схватил его за штанину и потянул на себя. Леон плюхнулся обратно на кровать, выхватил у него бутылку и сделал несколько глотков. Поперхнулся, закашлялся, начал раскашливаться сильнее и сильнее, прикрывая рот рукой. Рузиль продолжил смеяться и похлопал его по спине: — Ну все! Не помирай там! Леон откашлялся, и они остались лежать, сотрясаемые остатками смеха. Сил уже ни на что не было. Через некоторое время Леон повернулся на бок, подпер рукой голову и уставился на Рузиля, рассматривая его вблизи: — Нет… Я все-таки не понимаю. Ты так к ней спокоен сейчас, даже избегаешь ее. Ну как так, неужели ничего не проскочило, когда вы целовались в кадре? — Ну слушай… Это профессиональное, понимаешь? — приподнял Рузиль голову и сказал почти трезво, но тут же рухнул обратно на подушку. — Я не понимаю вообще всего этого переполоха вокруг этого сейчас. Типа мы что, первые в мире, кто в кадре поцеловался? — Ну ты это… Все-таки столько дублей, и она красивая девочка… — Так, блять, в этом и заключается профессионализм! Мне что ее целовать, что бабку старую, что дерево — всё одно. — Нее… ну не может быть… все-таки девушку лучше, чем бабку или дерево… — расслаблено заулыбался Леон. — Я б тебе объяснил, но ты ж неопытный ещё! — усмехнулся Рузиль и слегка пнул его коленом. — О чем ты вообще?! — встрепенулся Леон. — Конечно, я целовался уже, поэтому и не могу понять, как это ты ничего не чувствовал… — Да нет, ты не понимаешь ничего! — Рузиль начал закипать и одновременно боролся со смехом, норовившим вырваться из него. — Вот ложись. Да, сейчас, хули смотришь? Смотри, урок даю! Берешь, подходишь к объекту, ты вот, предположим, сейчас бабка или дерево… вот так проводишь по щеке рукой… — Рузиль провел по коже Леона, и тот начал смеяться. Рузиль тоже не выдержал и прыснул. — Ну смотри же, кого учу! Потом нежно так берешь за подбородок… — он повернул голову Леона и на секунду посмотрел в его потемневшие глаза. Внутри что-то ухнуло вниз. — …и целуешь, — почти хриплым голосом сказал Рузиль. Он очертил большим пальцем губы Леона и удивился, насколько мягкие и податливые они были. Застыл на мгновение, а затем подался вперед и жадно погрузился в рот Леона. Он почувствовал, как Леон приоткрывает рот, и от этого захотелось вжаться на несколько мгновений еще сильнее, еще безумнее. Это было совсем не так, как он мог представить себе. Он словно проваливался куда-то вниз внутри себя, терял себя полностью в этом, забыв обо всем. Но вместе с этим ком тревоги разрастался внутри, прорывался сквозь опьянение, и он чувствовал, что и надо все прекратить, но и не в силах это сделать. Прошло несколько секунд в оглушающей тишине. — Все! — оторвавшись от губ Леона, сказал Рузиль. Ещё пьяный, ошалевший от того, что только что сделал, он быстро соображал, как сейчас выйти из этого положения. Казалось, он протрезвел мгновенно. Сердце стучало, как бешеное, в ушах звенело, а губы все еще были влажные. Он утер их тыльной стороной ладони. Леон приподнялся и облокотился на изголовье кровати. Лицо его было спокойным и серьезным, глаза немного прищурены. Повисла пауза. Голова Рузиля лихорадочно перебирала варианты, как можно вернуть все назад, обернуть все в шутку. Как вдруг Леон сказал: — Ну-у, мне понравилось… Лучше, чем с бабкой, — улыбнулся, отвел взгляд и потер подбородок. Рузиль почувствовал, как волна облегчения накрывает его. Лишь бы не выдать это лицом. — Блин, пора, наверно, спать! Меня че-то рубит… — сказал он и поднялся с кровати, перешел на другую. Лег прямо в одежде и натянул на себя одеяло. Пощелкал встроенными кнопками у изголовья кровати и выключил свет во всем номере. Лежал в темноте. Обдирал кожу с губ зубами до крови. Как он, блять, мог себя так повести? Откуда это вообще? Блять! Сука! Что это вообще было? Это все виски. Ведь не надо было… Вопросы эти его еще…

***

Свет из окна. Пульсация боли. Рузиль медленно приходил в себя ото сна и чувствовал, как у него раскалывается голова. Свет из окна причинял физическую боль. Почему они не занавесили окна? Так же и умереть можно… Леона, что ль, позвать, чтоб закрыл? О. Леон. Что-то просилось из задней подкорки сознания. Что?.. Ох ты ж блин… блять-блять-блять, нет. Только не это, пожалуйста, пусть это все ему приснилось, но... Нет… — Ебаный в рот… — от этой смеси обжигающих воспоминаний и тяжелой пульсирующей боли в голове Рузиль застонал. В номере никого, кроме него, не было. — Станция Комсомольская. Переход на Сокольническую линию. Выход к железнодорожной платформе Каланчевская, второй диаметр и вокзалам — Ленинградскому, Ярославскому и Казанскому… Объявление о станции прорвалось в сознание Рузиля и вывело его из глубокого погружения в себя. Он взял свои вещи и вышел.