Досъемки

После всех досмотров в аэропорту он смотрел на табло и не понимал, что здесь делает. Все тело отяжелело. Он взял свои вещи и почти поддался желанию выйти из аэропорта. Ему казалось, что все лишено смысла. Леон ушел больше получаса назад, наверное, уже доехал до дома… В самолете его место оказалось у окна. Подавали напитки — он взял томатный сок. Размешал в нем соль и перец. Казалось, что самолет летит исключительно на его, Рузиля, внутренней тяге. Не мог ничего слушать, ничего читать. Просто уставился в иллюминатор и смотрел на облака. Дотронулся до губ пальцем. Душу выворачивало. Захотелось закричать, но он сдержался. И вместе с этим на каком-то уровне оставался спокоен, сам не понимал почему — будто кто-то или что-то неведомое его держало. Туман над Москвой. Самолету было тяжело приземлиться. Свет на борту коротко мигнул и отключился. Трясло неимоверно. Дети плакали, женщина рядом целовала крестик на цепочке. Отсек с багажом сверху открылся, и оттуда градом посыпались сумки и куртки. Он вжался сильнее в кресло всем телом, с прямой спиной, и смотрел стеклянными глазами на весь этот хаос. Краем сознания удивился странной тишине внутри и отрешенности. Он приехал в Москву только физически. Когда наконец добрался до дома и зашел в квартиру, ощутил, что не был здесь не неделю, а целую жизнь. Все казалось таким странно чужим. Картонные коробки в коридоре, доверху набитые какой-то ерундой, напоминали о далекой жизни до. Он споткнулся об одну из них и стал рыться, пытаясь вспомнить, что в ней. Какой-то хлам. Можно все выкинуть. Зачем он это перевозил? Захотелось вынести на помойку все, даже не глядя. Очистить пространство. Но не сегодня. Сейчас хотелось только лечь. Он не спал почти всю ночь. Ночью он не хотел закрывать глаза, хотел быть с ним в сознании все время. Обнимал, слушал биение его сердца, изучал каждый миллиметр его кожи губами. Как после такого уехать? Как после такого жить, будто ничего не было? Разделся и прошел в спальню. Не хотел идти в душ — хотел сохранить на коже его запах. Открыл телефон, посмотрел в бессчетный раз на пустой экран. «я дико по тебе скучаю», — написал. Стер. Не отправил. К чему это все? Только больнее. Как любит говорить мама, «все равно что отрезать хвост по кусочкам». Леон рассказал ночью, что уже подал документы в нью-йоркскую актерскую школу, внес первый взнос за жилье там. Это все неизбежно. У Рузиля даже визы нет. Накрыл голову подушкой. Уставился в окно мокрыми глазами. Вечерние фонари уже включились и просвечивали сквозь туман желтыми дымчатыми шарами. Краткая пустота в голове, а потом — снова сворачивает все нутро в приступе режущей боли. Он уже изучил эти ритмы. Казалось, он сейчас двинется умом. Надо что-то делать. Нельзя лежать вот так и умирать тут. И он все равно не уснет. Может, съездить к Лене?.. Не хотелось сейчас быть одному. Так и умом тронуться можно… Попробовал встать, чтобы заварить чай. Так и встал, закутанный в одеяло, как в панцирь. Телефон на столе завибрировал. Рузиль подорвался так резко, что опрокинул чашку, и чай разлился на пол. «Прислала тебе на почту свежие правки по договору. Подпиши и вышли с курьером». Рузиль бегло просмотрел договор и написал короткое: «ага». Невыносимо. Вытер чай с пола и заварил новый. Посидел, уставившись на то, как закипает вода в прозрачном чайнике. Лена прислала еще сообщение: «По сети какие-то видео гуляют, объяснишь?» «че объяснять?» «Ты с Леоном, раздаете автографы где-то. Что это за пиар-акция?» «в душе не ебу о чем ты». «Рузиль, я тебя просила. Осторожно надо все шаги делать и все надо продумывать». «по-прежнему не пойму что такого» — Рузиль залился краской, пальцы промахивались по клавиатуре телефона, сердце сильно стучало. «Если так пойдет, придется привлекать агентство и устраивать какой-нибудь коллаб с моделью, чтобы ты с ней мелькал». «я такой хуйней заниматься не буду». «Так надо. Это будет лучше для тебя, для твоего имиджа и карьеры» «Лен, это хуйня какая-то, не ко мне», — отложил телефон. Из кухни вела дверь на балкон. Он нашел в сумке сигареты и вышел. Поежился от холодного ветра и накинул одеяло на голову. Вертел в руках пачку сигарет. Та самая, что он тогда утром купил в том маленьком магазине… Осталось четыре. Завис ненадолго: стоит ли их тратить?.. Все-таки закурил. Нет, ну а так подумать — все же хорошо. Чего он так? Хм… Вкус дыма какой-то совсем другой… Что-то в нем изменилось… Может, отсырели?.. Да не… Телефон снова прозвенел. Да что, блять, такое?! Она за старое, что ли, взялась? Не буду я этого делать. Взял телефон в руки. «Ты долетел?» Осел на стул и расплылся в улыбке. Внутри так все повело, растаяло. Так и застыл с сигаретой в руке, фильтр которой уже догорал и подбирался к пальцам. «ага», — отправил. Хотелось написать еще много слов и то, как он скучает, и то, как ему больно, и то, как он потерян. И что не знает как, как возможно вообще дальше жить, как раньше, и как бессмысленно все, как он хочет разбить все, что вокруг него, все бросить, уехать, и как он не понимает, что с ним происходит. Но ничего из этого он написать не мог. Так и замер с телефоном в руках. Вместо этого понял: если останется один, то выйдет прям в окно. «Лен, можно я к тебе приеду?» — написал он в соседнем чате.

***

Взял в «Красном и Белом» бутылку водки. Блять, я как дядя Миша, сосед из детства. — Ты так долго добирался, я уже собиралась идти тебя по улицам искать, — начала она с порога. Затем, вглядевшись в него, продолжила: — Что с тобой? На тебе лица нет. Все хорошо? — Нет. Не спрашивай меня ни о чем, пожалуйста, — Рузиль разулся и прошел на кухню. — Просто давай посидим, расскажешь мне про свой Новый Год, про вечеринки, про Славку с Яриком… — он тяжело рухнул на стул. — Че за приколы, Рузиль? А водка — это что такое? — Лучше я у тебя попью, чем где-то под забором. Ведь так? — Так, — промычала Лена и полезла за стопками. — Рассказывай, чего такой. Дубай, значит, да? Рузиль уставился красными от недосыпа глазами в стену и подпер голову рукой. Немыслимым казалось сейчас о чем-то говорить. Лена смотрела на него, словно ждала объяснения, потом глубоко вздохнула и сказала: — Ну не хочешь говорить — за язык тянуть ну буду. Захочешь — расскажешь сам. Вот за это он Лену и любил. За то, что не лезет в душу, когда не надо. — Но пить тебе все-таки не стоит, — добавила она. — Завтра фотосет, и если у тебя рожа опухшая будет, то ничем это не скроешь. Так что давай просто чаю попьем.

***

Она постелила ему в гостиной. К нему в кровать забрался ее той-пудель Дисней и начал вылизывать ему нос. Захотелось сфоткать его и отправить Леону. Удержался. Он лежал в кровати и смотрел на стены с картинами, книги на полках, на беззвездное, оранжевое ночное небо Москвы — и ничего этого словно не видел. Он и не знал, что можно так скучать по кому-то. Все вокруг было наполнено Леоном, на всем был его отпечаток. Казалось, его портрет у него вытатуирован на сетчатке, и куда бы он ни повернул голову — он продолжал смотреть на него. Все-таки хорошо, что не остался дома один. А затем подумал: а Леон-то как раз остался. Почему-то в мозгу промелькнул Виталий. Внутри сразу разрослось что-то холодное, засасывающее в себя. Резко схватил телефон, открыл судорожно Инстаграм, проверил Телеграм — ничего такого. Еле успокоился. Ну хватит паниковать, че я, в самом деле… Еще утром же целовались. Да и вообще… О чем я? Какой, блять, Виталий, у него этих Виталиев или Людмил в жизни будет дохуя. Я-то с какой стати к его жизни теперь отношусь? Уехал — и все. Навряд ли свидимся… От одной только мысли, что они не увидятся, внутри разверзлась такая бездна, о которой он не задумывался раньше. Эта бездна моргнула ему всего полсекунды — но этого хватило, чтобы он скрутился от такой безнадежности, от такого экзистенциального отчаяния, рядом с которым ничто не имело веса. Как так-то? Такого не может быть просто… Он не выдержал и взял телефон в руки. Увидел, что Леон в сети. Отправил ему: «я так не могу». Увидел мгновенно, что сообщение прочитано — как если бы чат с ним был уже открыт. Леон ничего не отвечал. «я что, теперь тебя не увижу?» — написал он вдогонку. Чат продолжал молчать. Рузиль видел, что Леон что-то пишет, но ничего не приходило. Пишет и стирает. Пишет и стирает. Потом вышел в офлайн. Блять. Новый приступ боли заставил его свернуться всем телом. Надо дышать и идти сквозь это. Весь мозг как будто пылал. Все тело было в агонии. Невозможно было. Как это все перенести? Человек всегда во всем ищет причину происходящего, а причины нет. В чем была причина того, что со мной это произошло? Что я не так сделал? Когда? Как я мог знать, что все в итоге будет так? Рузиль встал с кровати, прошелся по комнате. Подошел к окну. Конечно, я могу без него жить. Просто все становится бесцветным, пресным, равнодушным. Как на старом телевизоре, где убрали всю яркость и выключили звук. И так — отныне. В аэропорту они не могли толком обняться даже — толпа людей. Просто похлопали друг друга по спине — и все. Даже за руку не взяться. А что ты думал, в Москве будет иначе? Да такая же фигня. На что ты себя и его обрекаешь? Пусть он все же едет в Нью-Йорк. Будет просто хорошо от мысли, что он где-то ходит, радуется жизни, дышит, смеется. В этом, пожалуй, уже и есть что-то, в чем можно найти успокоение. А чего еще желать? Пожалуй, не так и важно в большом масштабе, будут ли они вместе. Главное — что он есть где-то. Что он жив. Здоров. И он непременно должен быть счастлив. Иначе это все не имеет смысла. Рузиль взял на руки Диснея, встал с ним, смотрел на дома в ночном тумане. Сердце собаки стучало так быстро под горячей, нежной, пушистой кожицей. Он услышал вибрацию телефона на кровати и заметил, как экран зажегся. Отпустил Диснея и взял телефон. «Я люблю тебя. И я не знаю как, но я приеду». Рузиль уставился в экран. Воздуха не было в легких — казалось, он не дышал совсем. Перечитывал вновь и вновь сообщение. Не верилось, что он видит это своими глазами. Позвонил ему. Набрал прямо среди ночи. Тот взял трубку. Молчал. Рузиль не решался заговорить, не знал даже, с чего начать. Что сказать. — Я… так хочу увидеть тебя… — сказал он после долгой паузы сбивающимся голосом. — Я тоже. — То, что ты написал… это правда? — Да. Рузиль замолчал, сердце так громко стучало. Он сел на кровать. — Я тебя испугал этим? — спросил Леон. — Неет, ты что, я просто… не могу такое по телефону, как-то это… не знаю… в живую, короче, хочу. Услышал, увидел, почувствовал, как тот улыбнулся на том конце провода. — Я очень скучаю по тебе, — добавил он. — Прям совсем. Не смог даже дома остаться — к Лене пришел. У нее собака такая клевая, со мной сейчас тут. Морда такая… Как какая-то плотина словно прорвалась. Они не виделись всего несколько часов, а казалось, что из Рузиля вырезали часть его самого, и оно кровоточит. Надо, чтоб пришили. И вместе с тем он ощутил, что уже как раньше не получится, что будет теперь так всегда. И пусть будет больно, боль — это часть жизни. И все с Леоном связанное, оно его, с этой жизнью, теперь связывало крепче. Весь мир теперь стал ближе — в этом мире появилось что-то, что ему так дорого. И он не знает, как будет дальше, не знает и боится, но вместе с тем продолжает жить. Только так и можно же, ведь так? Он увидел в окно черную птицу, которая села на ветку напротив. И то ли он ее увидел, то ли увидел себя ее глазами: вот он, сидит на кровати, всклокоченный, с мокрыми красными глазами, держит собаку на коленях. Рядом — телефон. Позади — все прошлое его. Впереди — все будущее. Сверху и снизу — этажи чужих жизней, вокруг — миллионы домов, в каждом горит огонек: кто-то выносит еду с кухни, кто-то сидит у телевизора, кто-то укладывает детей. Все они что-то делают, что-то чувствуют, куда-то стремятся, о чем-то болеют, чего-то желают. Это пульсирующее тело жизни, тело любви. Над домами поднимался пар, воздух словно дрожал от тепла всех этих душ. Пар поднимался выше и выше, нёс с собой эту любовь, эту надломленность, эту радость, это одиночество, этот хор мыслей и голосов. Оно поднималось куда-то выше, где собиралось в тучи, а затем не выдерживало и проливалось дождем и снегом. Опускалось хлопьями на окна, кололо мушками снега щеки. Укатывало город плотной пеленой тумана. Уходило в землю. Проникало водой вниз, сквозь могилы отцов, сквозь туннельную сетку московского метро, доходило до самых грунтовых вод — чтобы затем подняться наверх и питать растения, родиться заново ягодами на кустах. Быть частью детской игры под летним солнцем.