Досъемки

Рузиль проснулся оттого, что немного затекла рука, на которой лежала голова Леона. Он рассматривал волоски на его шее, его плечи. Не видел, а слышал, как подрагивают у него ресницы во сне. Вздохнул и осторожно подвигал рукой, освобождая ее так, чтобы не разбудить Леона. Солнце уже светило ярко, непонятно, сколько прошло времени. Пока Леон принимал душ, Рузиль приготовил кофе и тосты с маслом, а еще — о, надо же — отыскал где-то в недрах шкафов банку джема. Не все здесь шаром покати… Они расположились на балконе — к счастью, солнце пока только начинало заглядывать туда сбоку. Леон вышел из душа в белом махровом халате и сел напротив. — Ты поаккуратней мог? — сказал он, ухмыльнувшись, и оттянул ворот халата на шее. — Кофе пей свой, высказывает он мне тут… Рузиль закинул обе ноги на его стул, придвинул его поближе, провел рукой по его лицу и нажал на подбородок. От покорности Леона помутнело что-то в разуме. Он облизнул его нижнюю губу и стал целовать настойчивее. С усилием оторвался. — Я джем нашел. Леон молча посмотрел на него и сказал серьезно: — Я не хочу, чтобы ты уезжал завтра. — Ну… Это невозможно… Рузиль взглянул на город, закусил губу и чуть подался вперед, будто хотел что-то спросить. — У меня никогда такого раньше не было… А у тебя раньше… было?.. Ну, с кем-то еще? Леон неопределенно кивнул: — Да. Но довольно давно… Про тебя был все время уверен, что точно нет, — слегка улыбнулся он. — «Уверен»? Даже после того случая? — А ты не думал, что я тогда сам этого хотел? Рузиль замолчал. Нет, не думал. Он вообще тогда не думал. — Давай не пойдем сегодня никуда, — сказал он. — А что будем делать? — Просто…

***

От просто болят губы. Сбивается дыхание. Рузиля пробирает дрожь от его прикосновений. Все крутится внутри, хочется просто больше и больше, и не насытиться. Хочется так, чтобы до боли, так, чтобы остались следы. Хоть что-то забрать с собой, — промелькнуло в мозгу. Пусть они будут везде, пусть все тело станет сплошным синяком — неважно. Все неважно. Он словно сидит в поезде, который на полной скорости несется в пропасть. И больше всего на свете он хочет туда — вперед, в эту бездну. А Леон несется в поезде напротив — и тоже мчится в нее. И они падают туда вдвоем. Он запрещает себе думать о завтра. Завтра нет. Есть только бесконечное сегодня. Есть только сейчас. И происходит чудо: завтра ненадолго исчезает. Все исчезает, кроме сейчас. Счастье — это когда не думаешь о завтра. Когда для завтра нет уже места. Когда сегодня — уже на пределе. И только так и можно жить, а зачем иначе жить вообще? — приходит к нему мысль. Но как он ни старается, что-то холодное и мокрое уже проникает в сердце и оставляет печать грусти на всем, что он делает, — на каждом его прикосновении, в каждом его вдохе. Все исчезает, и за это не уцепиться — словно вода между его ладоней возвращается обратно в море. Ее не удержать. Каждый поцелуй, каждая ласка, каждое объятие приближает их к расставанию. Поцелуи не наполняют до конца, будто он пьет из странного источника — и чем больше пьет, тем сильнее жажда. Он подумал, что еще могло бы наполнить его, но тут же отогнал эту мысль. Возможно, именно потому что если сейчас он сделает это, то потом будет только больнее. В какой-то момент Рузиль почувствовал острый голод, который уже нельзя было игнорировать. — Пойдем, может, все-таки поедим где-нибудь? Или доставку закажем? — Пойдем выйдем. Рузиля кольнуло легкое разочарование от мысли, что надо все-таки куда-то идти. Они наспех оделись. Леон накинул свитер на плечи и повязал его, как шарф. На улице было прохладней обычного. Они долго разъезжали на машине, пока не припарковались у большого торгового центра. Повсюду были люди, им приходилось буквально продираться сквозь толпу. — Откуда здесь народу столько? — Праздник какой-то… фестиваль… Они с трудом нашли свободный столик во вьетнамской кафешке и заказали по супу. Рузиль рассеяно ковырялся ложкой в тарелке. Сильный голод будто притупился. Слова встали комом в горле. Мозг разъедала мысль о том, что он не может представить, что будет дальше. Но как об этом спросить? О таком же не спрашивают, да? Это как будто я его к чему-то принуждать буду… Может, он и не хочет ничего, может, ему это все так… обычные выходные. Сам же говорил, что было. Блять. Живот скрутило от боли — от всего этого. Может, спросить? Нет. Рузиль неудобно заёрзал на стуле. Леон смотрел на него пристально. — Чего ты? — Ничего… ну а слушай, а ты в Москву собираешься в ближайшее время? — Не знаю. Пока это сложно… правда. — М-м… ясно. — Да ничего тебе не ясно, перестань. Оба замолчали. Уткнулись в тарелки. Еда не лезла в горло. Рузиль рассеяно оглядывал соседние столики, смотрел на оформление кафе, на обилие зеленых растений на стенах. С усилием сжимал ложку, пытался запихнуть в себя хоть что-то. «И что теперь?» — хотел спросить Рузиль, но не мог. Рот и душу чем-то связало. — Ты, наверное, и в универ здесь пойдешь? — спросил он вместо этого. — Скорей всего, нет. Скорей всего, в Нью-Йорке. В актерскую школу. Приехали, блять. Нью-Йорк еще… Этой новости Рузиль не ожидал. — Ты ничего не говорил об этом. — Я хотел… просто… Ему нравится надо мной издеваться, что ли? Внезапно за соседним столиком кто-то поднял камеру и направил на них. Рузиль резко повернул голову. — Блять. Че делать будем? Там нас фоткают из-за соседнего стола… — Сиди, как сидел. Не обращай внимания. Я все равно спиной сижу. — Лицо Леона стало каменным. — Не надо, наверное, сюда было идти… Что ты там про Москву говорил? — ухмыльнулся он холодно. — Блять… — Рузиль накрыл лицо ладонями. — Давай доедай и пойдем отсюда. Они встали из-за стола и направились к выходу, но им преградили дорогу четверо подростков. — О-о! Пожалуйста, а можно с вами сфотографироваться? — А вы тут вдвоем отдыхаете? А можно автограф? — А вы тут надолго? А давайте еще встретимся? — слышалось со всех сторон. Рузиль в панике стал озираться по сторонам. Хотелось пройти сквозь них, но Леон одернул его за предплечье, и они остановились. — Да, конечно. Давайте не очень долго, нам, к сожалению, нужно идти, нас ждут, — сказал он спокойно. Пришлось сделать пару фотографий, предусмотрительно не вставали вместе в один кадр. — А почему вы вместе здесь? — пригвоздил Рузиля наивный вопрос, и он потерял дар речи. Он бы так и стоял, открывая беззвучно рот, как рыба, если бы Леон его резко не толкнул в спину. Вышли наконец-то из кафе. Рузиль чувствовал, как кровь ударила в голову, пытался отдышаться. Сердце бешено стучало, ладони вспотели. Нужно было прийти в себя. Он совсем расслабился, совсем забыл, что он и кто он. Постепенно дыхание выровнялось. — Стой. Подожди. Не могу так быстро идти, — одернул он Леона. — Да что с тобой? Они же дети. Ничего не будет. — Ты не понимаешь. Ты слишком долго здесь живешь, ты не знаешь, как оно там, в России. — А что ты хотел? Чтоб нас никто никогда не увидел? — Прекрати, не про это вообще речь. Так они и шли молча к машине — Леон впереди, а Рузиль в десяти метрах позади, плетётся. Он чувствовал, что хочет его остановить, встряхнуть, договорить. Хотя бы просто обнять. Но Леон был словно за стеной. Сели в машину и поехали домой. Дома Леон стянул с себя кофту и вышел на балкон. Взял из вчерашней пачки на столе сигарету и закурил. Рузиль вышел следом. Взял его за запястье, вытащил сигарету из рук и затушил ее об пепельницу. — Ну мы же еще пока здесь. Он наклонился к Леону и мягко поцеловал его. Они прошли в спальню и снова рухнули на кровать. Глаза Леона были полны какой-то вселенской нежности, смотрели на него с грустью. От этого Рузилю становилось еще надрывнее, еще тяжелее. Но он не мог ничего с этим поделать. Просто продолжал смотреть на него. Они даже не целовались, просто какое-то время лежали и смотрели друг на друга, освещённые косыми лучами заката за окном. На улице постепенно темнело, и их лица погружались в сумрак, но Рузиль все равно мог еще видеть, как блестят глаза напротив. Он снова ощутил эту остановку времени. Нежно потянулся к его губам и заметил уже в темноте, что лицо Леона было влажным. От этого он потерял разум и стал целовать его сильнее и сильнее, провел рукой по его щеке, пытаясь вытереть его лицо, а внутри его самого что-то словно разбивалось, разрезало душу, и он не мог вынести всего этого — этой боли. Каким-то краем сознания он цеплялся за настоящее, чтобы совсем не утонуть в этом. С усилием возвращал внимание на момент сейчас. Он приложил щеку к грудной клетке Леона и стал слушать мерный стук его сердца. Затем стал покрывать поцелуями его грудь и спустился ниже. Он уже не думал, что будет потом больнее — больнее уже быть не могло. Леон зарывался в его волосы пальцами, словно пытался попридержать его, но потом сдался, и Рузиль продолжил. Он так хотел его, что желание сметало все на своем пути. Его кожа была словно сладкая на вкус. Рузилю хотелось еще и еще. Леон с усилием оторвал его и прижался к нему губами, завершая рукой, пропитывая их мерцающим веществом. Он жадно вылизывал его рот, будто вкладывая в это благодарность, но Рузилю было не понятно, как объяснить ему, что он это сделал и для себя, и забыв себя одновременно. Он весь в этой точке отдавал всего себя, и не было уже ничего, что он мог сдерживать или оставлять для себя. Все было как открытая книга. И ему было понятно, что сильнее чувствовать, чем сейчас, он не способен вовсе. Он дошел до самого своего предела желания и души и тела. Он погружается глубже и глубже в это. Обнимает его, и они падают куда-то вниз. Он уже ничего не контролирует. Его дневные искания и мучения кажутся теперь нелепыми — как попытка побить ветер кулаками. Ничего не изменить. Он уедет завтра, и, возможно, они никогда больше и не увидятся. Или увидятся так нескоро, что будут уже не они. И что? Меняет ли это что-то сейчас? Мгновения будут проноситься — они умрут и снова родятся, и снова умрут. Как умирают каждый день. И рождаются снова. Какой в этом смысл, кроме той светящейся нити, что их соединяет? Он чувствует эту связь и чувствовал ее еще до того, как встретил его, и будет чувствовать после, когда Леона уже не будет рядом. Когда-то давно Леон был сушей, а он был дождем. Когда-то давно Леон был птицей, а он был камнем, что влетел в него. А сейчас они лежат вдвоем в кровати и боятся отпустить друг друга даже на секунду. Он смотрит в отражение луны в его зрачках. И какой в этом смысл? Где-то на границе яви и сна он увидел себя плывущим в огромном мыльном пузыре, и куда бы он ни посмотрел, он видит сквозь этот пузырь то, как создаются и распадаются города, то, как сходятся и расходятся тектонические плиты, то, как извергаются вулканы, то, как покрывается водой земля под метеоритным дождем, каплей за каплей, и то, как звезды проносятся сквозь пустоту, чувствует ее холод, и в то же время он видит свое собственное отражение — в радужных разводах на пленке этого пузыря. Он протягивает палец, протыкает в этот пузырь — и тот лопается, а позади него ничего нет, только пустота, по которой он летит — ни городов, ни вулканов, ни земли. Лишь одна первичная пустота и его тающее сознание.