蓝色生死恋; a blue love (to live and to die for)

— Вэй Усянь, ты хочешь отомстить? — Почему ты дал слабину, Вэй Усянь? Разве ты ещё не хочешь отомстить? — Ты же годился лишь на кровопролитие. Почему перестал? Почему ты такой слабак? Почему ты больше не уходишь во тьму в одиночку? Над изножьем кровати рассыпается частичками персиково-бледный лунный свет, слегка окрашенный тёплым оттенком от единственного огонька, слабо горящего у кровати. Когда Вэй Усянь вскакивает, его поясница резко хрустит — пара падений в выжженные овраги не лучшим образом сказывается на её здоровье, будь он основателем Дьявольского культа или нет, — и в груди проносится тонкий, болезненный писк. Он подавляет его прежде, чем звук вырывается изо рта, умирает в горле, и сжимает пальцами одеяло. Прошло много времени с тех пор, как ему снились кошмары о Могильных холмах, и они никогда не становились легче. На щеках поблёскивает лёгкая испарина. Спальные одежды промокли. Обычно Вэй Усянь спит без нижней одежды, как бы Лань Чжань ни настаивал на том, чтобы он ложился в постель одетым, но этим вечером холод точно лихорадкой засел в суставах, и он натянул атласную одежду, которую молча протянул ему Лань Чжань, стоило ему лишь сжать от холода собственный локоть. В Облачных Глубинах всегда холодно и стоит лёгкая влага; бельё никогда не кажется высохшим. Ветры Могильных холмов к полудню всегда накрахмаливали одежду, отчего она становилась жёсткой и сухой, как сыромятная кожа. Здесь, в горах, стоит ему выйти ночью на площадь перед павильоном, и Вэй Усянь чувствует, как морская дымка оседает крошечными каплями на его коже. Через открытое окно рядом с их кроватью проникает лёгкий ветерок. Вэй Усянь видит, как дрожит рука, когда он тянется закрыть окно. Потом кровать бесшумно сдвигается, потому что Лань Чжань всегда двигается размеренно. На спине появляется тёплая тяжесть его руки. — Вэй Ин? — Я в порядке, — отвечает он, ни на мгновение не запнувшись. — Ложись спать, Лань Чжань. Лань Чжань спит чутко, только если не выпьет алкоголя. Если он проснулся — значит, полностью. Он садится, держа спину слишком прямо и правильно для человека, разбуженного посреди ночи, и ждёт, пока Вэй Усянь посмотрит на него, чтобы понять по его лицу, что не так. — Просто дурной сон, — шепчет Вэй Усянь. — Я в порядке. — Ещё один? — В каком смысле ещё один? В последнее время у меня не было кошмаров, — врёт Вэй Усянь. Ладно, это правда: ему не снилось ничего, связанного именно с Могильными холмами. Но всё-таки. — Прошлой ночью ты говорил во сне. И позапрошлой ночью — тоже. — Свадьба — это стресс! Счастливое событие, но всё же стресс! Нужно столько всего спланировать и ещё больше держать в голове… В последние дни я засыпаю, думая о приготовлениях, — оправдывается Вэй Усянь. — И, прошу, не думай, что это проблема: я сам хотел всё спланировать. Это был мой выбор! И это правда весело! Просто мне не приходилось отвечать за стольких людей с тех пор, как я покинул… За двадцать лет знакомства с Лань Чжанем Вэй Усянь научился разгадывать даже его самые непроницаемые выражения. Между каждым из них есть тончайшие различия. Для неискушённого глаза они все кажутся «пустыми», но, когда он счастлив, свет в его глазах меняется. А когда раздражён, то сверкает ядовито, точно жалит. Лань Чжань никогда по-настоящему не хмурит брови, но если вдруг оказывается близок к этому, то значит, что он беспокоится. Между его бровей залегает тень. — С тех пор, как я покинул Могильные холмы. Но всё нормально. Честно, я в порядке. Без налобной ленты Лань Чжань кажется обнажённым, а с распущенными волосами он бы не смог выглядеть сурово, даже если бы попытался. Острый блеск украшений в волосах делает его ледяным и неприступным, особенно в солнечные дни, когда на них падает свет. Его глаза опущены, взгляд устремлён на загнутый подол атласной одежды Вэй Усяня. Точнее, на атласные одежды Лань Чжаня. — Хочешь вернуться в постель? В любую другую ночь ответ был бы утвердительным. «Но сначала поцелуи, без них я не смогу уснуть», — мог бы сказать Вэй Усянь, и Лань Чжань всегда ждал, когда он перестанет ёрзать, обхватывал ладонями его лицо — хрупкое, как стекло, гладкое, как нефрит, — и приникал к нему. Сейчас же даже слабый свет свечи кажется слишком тусклым. Если задуматься, то он всё ещё чувствует горячий, резкий запах крови и слышит завывание ветра в пещере, которую когда-то называл домом. Если Вэй Усянь закроет глаза, во тьме перед ним оживут монстры. — Наверное, не сейчас. Ложись спать, Лань Чжань. Прости, что разбудил тебя. Я пойду посижу на ступеньках снаружи. Лань Чжань не ложится. — Лань Чжань, перестань. Я же сказал, я в порядке. Лань Чжань по-прежнему не двигается. Похоже, он уже готов что-то сказать, поэтому Вэй Усянь не торопится заталкивать его обратно в подушки. Если бы не приглушённый блеск единственной заколки, удерживающей тяжёлую завесу волос, убранных с лица перед сном, Лань Чжань казался бы застывшим. — В Могильных холмах было очень одиноко? — Что? Как там могло быть одиноко? Со мной были все выжившие Вэни и а-Юань. Ты видел их своими глазами. У нас была маленькая деревня, которую мы называли домом. — Я имею в виду в первый раз. Вэй Усянь хмурится, непонимающе моргает, но затем вспоминает. — О, — произносит он, выдавливая смешок. От воспоминания спина заныла, вспыхнув от гнева, и он утешительно её потёр. — О! Тот раз! Э-э. Что ж, «одиноко» — это не то слово, которое я бы выбрал. — Тогда какое бы выбрал? Вэй Усянь задумывается. Одиночество — одно слово. Время, проведённое в Могильных холмах, не столько время, сколько… ощущение. Или вкус, запах. Одиночество — лишь одно из названий, Лань Чжань не ошибается. Но там была и кровь. Сухой ветер. Железо. Вкус плоти, которая когда-то была живой. Вкус ещё живой плоти, визжащей и умирающей в зубах. Если кричал не ветер, то это были звери. Если это были не звери, то были голоса. Он помнит волдыри на ладонях после того, как он выковал Стигийскую тигриную печать, помнит, как сжимал её в пальцах, когда она ещё была красной и дымилась. Он кричал, но ему это нравилось… боль во имя конца. А не боль ради боли. Потом были люди. — Громко. Утро приходит мягким, тёплым, как кролик, точно в знак извинения. Солнце здесь, в Облачных Глубинах, едва пробивается сквозь туман, но, когда Вэй Усянь просыпается, слабый свет играет на его одеялах. Лань Чжань, конечно же, уже на ногах и безупречен, облачённый в свои одежды, и перебирает струны гуциня. Между утренними занятиями с учениками и всеми собраниями в качестве Верховного заклинателя у него обычно есть час, в течение которого он возвращается, чтобы провести время, совершенно точно не целуясь со своим женихом. Прохладные, мягкие ноты наполняют цзинши. Они звучат как океан. — Ты проснулся? Вэй Усянь никогда не понимал, как Лань Чжаню удавалось это определить. Достаточно лишь бесшумно открыть глаза — и Лань Чжань, даже не поднимая взгляда, всё понимает. Словно трепетание век Вэй Усяня дёргает какую-то струну, нарушает частоту в потоке времени, и Лань Чжань настраивается на неё. — Само собой. Сейчас около девяти? — Около десяти. Вэй Усянь хмурится. Когда он садится, то чувствует: спина ещё болит. Это даже не приятная, сладостная после страсти боль, а такая, словно осёл лягнул его прямо в почку. — Почему ты меня не разбудил? — Ты беспокойно спал. — Я в порядке, — настойчиво говорит Вэй Усянь. — Смотри! Если бы я не был в порядке, смог ли бы я это сделать? Он откидывает одеяла, спускает ноги с кровати, вскакивает на них, и его накрывает волна головокружения такой силы, что лицо оказывается прямо на плече Лань Чжаня. Благовония… лаванды? Смешанные с сандалом. Что-то для сна. Ноги отказываются слушаться. — Что именно сделать? Упасть? — Лань Чжань… — Ты опять говорил во сне. Руки Лань Чжаня кажутся тёплыми сквозь тонкий атлас, когда он обхватывает пальцами руки Вэй Усяня и слегка отстраняет его, чтобы заглянуть ему в лицо. Затем он опускает руки, пока не переплетает их пальцы, оставляя за собой тёплый след. Вэй Усянь пристально смотрит на их руки. В первый раз, когда Лань Чжань сделал это, он так долго смотрел, что Лань Чжань расцепил руки, и он вскрикнул и схватил их обратно, поймав, как птиц, в свою хватку. — Наверное, о том, что я хотел есть, да? Я всегда просыпаюсь голодным. Ты же меня знаешь, Лань Чжань. — О Могильных холмах. — Ну, — Вэй Усянь не встречается с ним взглядом, — я жил там какое-то время. Это место стало домом. Мир хотел похоронить меня, так что я опередил его. Я сделал его домом. А любой дом трудно забыть. — Месть. — А? — Ты всё время говорил о мести. Лёгкий ветерок из окна приподнимает волосы Лань Чжаня. В последнее время он отказался от высокой причёски с драконом в пользу более простой, напоминающей вьющиеся лианы с лунным мотивом. Вэй Усянь смотрит на это, на что угодно — только не в лицо Лань Чжаню. — Вэй Ин. Он вздыхает. — Могильные холмы до того, как ты меня там навестил, были… не слишком гостеприимными. — Когда тебя туда впервые сбросил Орден Вэнь. — Да, — он рассказал об этой истории через несколько месяцев после того, как Лань Чжань снова нашёл его в горах. Только время дало возможность ранам затянуться, и когда Вэй Усянь пересказал историю — точнее, кратко изложил её, — он обнаружил, что уже не может вспомнить все детали, ищет струп, а находит только шрамы. — Тогда. Время, с которого всё началось. — Что-то дало тебе повод вспомнить о том времени? Нужна ли прошлому причина, чтобы о нём помнили? Вся правда в том, что, да, повод есть. Они скоро поженятся — скоро поженятся. Эту мысль Вэй Усянь ещё не до конца осознал. Он втихую работал над свадебным подарком для Лань Чжаня, когда тот заседал в качестве Верховного заклинателя. Когда Вэй Усянь не занимается обучением, как правило, на поле битвы, у него остаётся много свободного времени, и последние несколько недель он проводил это время за рисованием. Или за попытками рисовать, поскольку рисует он не на листе бумаги. Это композиция по памяти, и обычно он не копается в прошлом. Как и с Могильными холмами: стоит тронуть одно воспоминание — в руках остаются лишь грязь и кости. Но это сюрприз, поэтому придётся соврать. Ещё немного. — Нет. Вряд ли. Воспоминания событий из того времени, когда я был Старейшиной Илин, всё ещё приходят и уходят. Я помню о них, но задвигаю подальше, поэтому кажется, что их нет. На самом деле они просто прячутся в моей тени. — Ты бы… — Лань Чжань замолкает на мгновенье. Он стал чаще говорить, не обдумав все слова. Не часто, но достаточно, чтобы это заметил Вэй Усянь. Он делает это только при нём. Лань Чжань снова опускает взгляд на их руки. — Я бы — что? Большой палец Лань Чжань проводит по горам и долинам костяшек Вэй Усяня. — Ты бы показал мне? — Показал тебе? — Да. С помощью Сочувствия. — О, — Вэй Усянь не отстраняется, но чувствует себя так, точно его оглушило. Лань Чжань не хочет знать. Он хочет увидеть. Сочувствие значительно тяжелее контролировать, чем, например, просто сказать ему словами, что Вэй Усяню не составляет труда. Есть вещи, которые он спрятал в тени, засунул под ковёр, свалил кучей под половицей своего сердца — вещи, которые он боится показать Лань Чжаню. Он не то чтобы боится, что тот перестанет его любить, или возненавидит его, или отвернётся от него, но… — Некоторые вещи… слишком жестоки, Лань Чжань. Однако лицо Лань Чжаня не меняется. Приняв решение, он невозмутим и до невозможности спокоен. Вэй Усянь вздыхает. — Ладно. Давай используем Сочувствие. Обещаю, я покажу тебе, но, э-э, можно мне сначала позавтракать? Когда Вэй Усянь вернулся в мир после тринадцати лет забвения, он сказал: «Одной смерти было вполне достаточно». В последнее время ему всё больше кажется, что он умер дважды. Сам того не осознавая, он делит свою жизнь на три главы. Иной раз на них трудно смотреть, тяжело читать, а ещё труднее — осознавать, что он написал их сам. Некоторые слова написаны кровью. Когда у меня ещё были Цзян Чэн и шицзе. Когда я стал Старейшиной Илин и всех потерял. Когда я вернулся и всё исправил. В некоторые дни это легче. Когда у меня был Лань Чжань. Когда я потерял Лань Чжаня. Когда я вернулся к Лань Чжаню. Вода плещется об обнажённую грудь Вэй Усяня, и он вздрагивает, прежде чем погрузить под воду большую часть тела. Вода, как всегда, ледяная, но, по крайней мере, ветерок не касается мокрой кожи, когда он погружается в неё по самый подбородок, и ему всё легче убеждать себя, что эти воды расслабляют и исцеляют. Лань Чжань дал ему смену одежды и сказал идти в Холодный Источник, после чего сообщил, что завтрак будет готов, когда он вернётся. А потом… потом Вэй Усянь должен будет всё ему показать. Он знает также, что не должен — то есть, ему не обязательно этого делать, потому что Лань Чжань никогда бы не заставил что-то делать против воли. Но он думает о том, как исказится лицо Лань Чжаня, пусть и совсем немного, если Вэй Усянь решит, что он не может этого сделать. Он сможет прочесть каждую мысль, пронёсшуюся по лицу Лань Чжаня — быстрых, словно стая скворцов, но всё же уловимых: «Что такого ужасного ты не можешь мне показать? Какие страдания ты пережил, что не можешь допустить, чтобы я узнал?» «Хорошо. Всё в порядке», — сказал бы Лань Чжань. Он бы извинился за сказанное. Течение подхватывает волосы Вэй Усяня, унося за собой, и они волочатся в потоке, точно водоросли. Солнце снова скрылось за облаками, окутав горы холодной тенью, и он вздрагивает, решив, что уже достаточно мокнуть. И тянется к своим одеждам. — Старший Вэй! Вэй Усянь подпрыгивает, наполовину завязав нижние одежды, когда слышит лёгкие и уверенные шаги в подлеске. Они знакомые. — Сычжуй, кто научил тебя врываться к купающимся людям? Знаю, что это не Ханьгуан-цзюнь. Разве так должен вести себя представитель Ордена Гусу Лань? — на передней части одежд вместо пояса — сложный ленточный узел, который он так и не привык завязывать: Лань Чжань недавно велел сшить для него полуночно-синие одежды с вышитыми лотосами и узором из рассыпанных звёзд по подолу. Отвороты обшиты бархатом. Они идеальны, и Вэй Усянь совершенно точно не пролил ни слезинки, у него вообще-то слёз даже не бывает. — Меня послал Ханьгуан-цзюнь. — Сычжуй останавливается, видя, как Вэй Усянь неуверенно балансирует на скользком валуне, достаточно мокром, чтобы его тень чётко проступала на нём. — Прошу прощения. Я не знал, что вы не одеты. — Зачем он тебя послал? — Под ногами хрустит песок, когда Вэй Усянь возвращается на тропинку, где стоит Сычжуй. — Что-то не так? — Ему нужно было обсудить с Цзэу-цзюнем дела ордена. Я проходил мимо него, и он не был уверен, что задержится, но на случай, если вы вернётесь, а его там не будет, он хотел, чтобы вы знали. Похоже, его что-то беспокоило, — Сычжуй нервничает, словно хочет сказать что-то ещё. — И это всё? — уточняет Вэй Усянь. — Э-э-э! Да. Мокрые кончики волос Вэй Усяня спадают по спине, оставляя на ткани расплывающееся влажное пятно. — Сычжуй, ты и правда сын Ханьгуан-цзюня, знаешь это? Сычжуй удивлённо поднимает взгляд. — Старший Вэй? — Ты врёшь ещё хуже, чем он. А у него и так это очень плохо получается. «Ложь, намеренный обман и намеренное упущение информации запрещены», — отчеканил он. — Ну же, выкладывай. Я голоден. — Он переживает о вас. А если он волнуется за вас, то и я тоже, — торопливо признаётся Сычжуй. — Честное слово, он ничего мне не сказал, кроме того, чтобы я сообщил, куда он идёт, но я вырос рядом с Ханьгуан-цзюнем. И… конечно, я не знаю его так хорошо, как Цзэу-цзюнь или вы, но он ведёт себя определённым образом, когда волнуется за вас. Я-то уж знаю, потому что большую часть своей жизни видел его таким. — Не о чем переживать, Сычжуй. Я в порядке, — говорит Вэй Усянь вместо того, чтобы ответить на всё остальное, что только что сказал Сычжуй. Что, по-видимому, у Лань Чжаня есть особые признаки, когда он беспокоится о нём, и что, оказывается, это так заметно для других. Сычжуй явно не убеждён. Он настолько чуток, что врать, когда он рядом, становится труднее. — Сычжуй, послушай, — Вэй Усянь положил руки на его плечи. — Я понимаю, меня не было рядом большую часть твоей жизни, поэтому я не знаю, какие трудности ты преодолевал в одиночку. И я, честно, надеюсь, что тебе никогда не придётся преодолевать трудности — по крайней мере, в одиночку. Мы с Лань Чжанем и многие другие боролись за мир, в котором, как мы надеемся, вам не нужно будет через это проходить. Но, может, скажем, однажды это всё же произойдёт. Когда это случится… постарайся не цепляться за это. Трудности изменят тебя. Пускай. Легче быть камнем, обкатанным океаном, чем железным кораблём, ржавеющим под брызгами. Но не позволяй им одолевать тебя. Не стоит жить с призраками. Хорошо? Сычжуй улыбается. — А что насчёт Старшего Вэня? — Старшего Вэня? — Он сказал, что ты сказал ему, что «дядя» звучит слишком по-стариковски. Так что и его мне тоже стоит звать Старшим. — О, вот как… — Вэй Усянь выдыхает. — Сычжуй, ах, ты… — Я знаю, Старший Вэй. Я вас услышал. Я понимаю. Я постараюсь не жить с призраками, — он опускает взгляд на свои сцепленные руки. — Можно я спрошу ещё кое-что? Это всё, что вас беспокоит?       Вэй Усянь слегка кривит губы и тоже смотрит вниз. Руки бессильно опускаются. — Жизнь до моего возвращения была немного не такой, как сейчас. — Когда мы жили в Могильных холмах. — Ты помнишь то время, а-Юань? Сычжуй моргает. Теперь Вэй Усянь обычно называет его Сычжуем в основном для того, чтобы не возникало лишних вопросов. — Да, конечно. Урывками. Вы же знаете. — Ты помнишь, как я злился на тебя? — Когда я больше не был собой, когда во мне было столько демонов, столько ненависти, что казалось: чтобы найти, кем я был, нужно было вырвать из груди ещё бьющееся сердце. От него никогда не ускользала ирония того, что Старейшина Илин, магистр и основатель тёмного пути, взял под своё крыло маленького ребёнка. — Дважды. Я злился на тебя дважды. Ни в одном случае ты этого не заслуживал, ты был ребёнком, но я… Я тоже им был. — Я не помню тех времён. Даже если бы и помнил — я бы вас не винил, Старший Вэй. Вэй Усянь вздыхает через нос. — Это были одни из самых мрачных дней. Я много чего рассказал Ханьгуан-цзюню, но не всё. — Почему? — Потому что иногда ты скрываешь от близких, чтобы они не страдали, как ты, Сычжуй. — Ханьгуан-цзюнь говорил, что Старший Вэй именно так и поступает. Вэй Усянь на миг замолкает. Даже теперь, спустя столько времени, он всё ещё удивляется, что Лань Чжань рассказал о нём Сычжую в его отсутствие. — И поэтому я не стал бы вас винить, даже если бы помнил, — Сычжуй улыбается. — Может, вы и злились на меня, но за то короткое время, что я провёл на Могильных холмах, и по тем обрывочным воспоминаниям, что у меня остались… я помню только счастье. Хоть мы и жили суровой жизнью и наши дни были сочтены. И я помню вас только улыбающимся. Что бы ни говорили о вас другие. Вы говорите, что это были одни из самых мрачных дней, но я никогда так не думал. Вы превратили такое безжизненное место в детство, которое я до сих пор вспоминаю с теплом. Вэй Усянь пристально смотрит на него — на ребёнка, который уже, вообще-то, мужчина того же возраста, что и они с Лань Чжанем, когда впервые встретились на крышах с двумя кувшинами «Улыбки Императора». На ребёнка, которого он вот уже две недели тщетно пытается изобразить тушью: он больше не может вспомнить, как выглядел Сычжуй много лет назад. — Всё, ладно, хватит. Остановись. Если ты не перестанешь говорить, у меня начнётся крапивница. Ужас какой. Сычжуй смеётся. — Простите, Старший Вэй. Я лишь хочу сказать, что, по-моему, вам не о чём волноваться. Что бы ни беспокоило вас и Ханьгуан-цзюня. — Спасибо, Сычжуй. — А ещё он просил передать: у нас закончилось масло чили, поэтому сегодня утром будет только суп с тофу и шиитаке. — Вот радость-то. Лань Чжань пропускает обед и возвращается только ближе к полудню. — Что-то ты долго, — говорит Вэй Усянь. — Это заняло больше времени, чем я ожидал, — Лань Чжань бесшумно входит в Цзинши, окидывая взглядом нагромождение книг и свитков на своём столе. Вэй Усянь едва успел спрятать свой рисунок — как Лань Чжань умудряется двигаться так бесшумно? Вэй Усянь провёл годы среди призраков, но ни один из них не был таким тихим, как Лань Чжань! Он не спрашивает, но его взгляд задерживается. А потом: — Ты долго ждал? — Конечно долго. Когда тебя нет рядом, Лань Чжань, это всегда долго! Время тянется медленнее, чем облака движутся по небу, когда ты уходишь! — Он понимает, как выглядит, и начинает сворачивать свои бумаги, не обращая внимания на оставленные чернильные пятна и кляксы — лишь бы поскорее спрятать свою сверхсекретную работу с глаз долой, пока Лань Чжань закрывает двери. Ловкость рук у него уже давно отточена в присутствии Лань Чжаня. — Но всё-таки что тебя так задержало? Бичэнь тихонько лязгает, когда Лань Чжань его опускает. — Дела ордена, — коротко отвечает он. Лань Чжань не из тех, кто занимается политическими делами. Так что Вэй Усяню остаётся лишь гадать, что именно подразумевается под этим расплывчатым «дела ордена». Это может быть как начало войны, так и предложение о союзе. Тем не менее он не расспрашивает — не в тот момент, когда Лань Чжань устраивается на бамбуковых циновках напротив письменного стола и подтягивает к себе подушку для сиденья. — Кроме того, начали прибывать гости. — О! — К свадьбе. Вэй Усянь чуть не забыл об этом, думая о Сочувствии. — Кто эти ранние пташки? — К сожалению, господин Оуян и господин Яо. — Хм-м, — протягивает Вэй Усянь. — Прибыли, чтобы пожить на халяву и бесплатно выпить, не иначе. — И чтобы приставать ко мне с вопросами. Особенно по поводу длительности уединения старшего брата. — Вот он — пронзительный блеск раздражения в золотых глазах. — Но теперь, когда я вернулся на час… — он усаживается, положив руки на колени. — У тебя и правда одна мысль на уме, не так ли? — ворчит Вэй Усянь. Лань Чжань лишь разжимает пальцы и ждёт. — Ладно, хорошо, хорошо, — он встаёт, демонстративно поднимая все юбки своих одеяний, чтобы не споткнуться. — Заранее предупреждаю тебя, Лань Чжань. Если увидишь что-то, от чего у тебя потом будут кошмары, не говори, что я тебя не предупреждал. Я уже не сплю спокойно, как ты. Если я заснул, то всё, меня уже не разбудить. — Вот так смерть влияет на тебя. — М-м. — Ты сможешь проснуться? Нам нужно подстраховаться. Нас всего двое. Лань Чжань бросает взгляд в сторону дверного проёма, но Вэй Усянь легкомысленно отмахивается. — Нет, неважно, забудь. Я смогу нас вытащить. — Я не позволю зайти тебе так глубоко. — Начнём? — М-м. Вэй Усянь накрывает ладонями ладони Лань Чжаня, которые всегда холоднее, чем его, и закрывает глаза. ☽ Последнее, что видит Лань Ванцзи перед тем, как уйти вглубь, — красная ленточка для волос Вэй Ина, лежащая у него на макушке, точно закат над океаном Гусу, прежде чем скрыться под водой. Пятно цвета обжигает глаза. Танцует. Затем — холм. Болота и всё новые холмы тянутся вдоль подножия острого горного хребта, покрытого снегом. Никаких следов жизни, никаких заброшенных лачуг — даже в низинах и долинах. Трава безжизненная. Большая её часть пожелтела, стебли хрустят под ногами, существуя лишь для того, чтобы удерживать слой земли. Лань Ванцзи задумывается о пользе мёртвых вещей. О том, что миру нужны тела, чтобы земля оставалась непотревоженной. Лань Ванцзи не кажется, что он бывал в этих краях — или отсутствии таковых, и поэтому не может узнать это место. Даже без присутствия духов оно казалось населённым призраками. Вэй Ин наверняка привёл его сюда не просто так, но это место — не Могильные холмы. Он один, пока вдруг кто-то не появляется. — Вэй Ин? Он — развевающаяся чёрная мерцающая ткань, голос унесён ветром. Вэй Ин идёт по каменистой тропинке в двух шагах от Лань Ванцзи, сцепив руки. Его губы шевелятся, но он говорит так тихо, что это могло бы показаться пантомимой. Рядом с ним Вэнь Нин, кожа и лицо ещё свежие, человеческие, волосы убраны в аккуратный узел. Он выглядит больным, но живым, а Вэй Ин погружён в раздумья. Где он? Он думал, что увидит Могильные холмы. Лань Ванцзи больше помнит их запах, чем вид: затхлая земля, всепроникающий запах гнили, сырость, которая ещё долго оставалась на коже и не смывалась после ухода. Эти холмы — открытое небо и гнездящиеся птицы. Вдалеке по грунтовой тропинке пробирается маленькая долговязая фигурка. Шаги неуклюжие, глаза завязаны полоской чёрного атласа. И тогда Лань Ванцзи понимает, куда привёл его Вэй Ин. Неужели ты и правда думал, что Баошань Саньжэнь там уединилась? Это место было всего лишь заброшенными холмами в Илине! Воспоминания сгущаются, липнут, как сон. В каком-то смысле это всё и есть воспоминания. Уже сейчас Лань Ванцзи видит один из самых размытых сеансов Сочувствия, разделённых слишком большим количеством времени и крови, чтобы можно было передать детали. На вершине холма женщина в чёрном платье и шляпе с вуалью подходит к Цзян Ваньиню с мечом. Их слова тоже уносятся ветром. К тому времени, как Лань Ванцзи добирается до места, где они собрались, Цзян Ваньинь уже лежит без сознания на земле, его голова покоится на груди Вэнь Нина. Выражение лица Вэнь Цин, смотрящей на него, невозможно было распознать. Цзян Ваньинь высокий, поэтому конечности раскинуты под неудобными углами, даже когда Вэнь Нин осторожно опускает его на траву и снимает его повязку. С неба срывается птица. — Можешь выходить, — зовёт Вэнь Цин, и Вэй Ин выбирается из-за сучковатого дерева. Отсюда видно, что его лицо мертвенно-бледное — как у Облачных Глубин, когда Лань Ванцзи впервые вернулся после захвата Вэнями их дома. Похоже, он не спал несколько дней. Все трое смотрят на Цзян Ваньиня. Лань Ванцзи не сводит взгляда с Вэй Ина. Затем тот вздыхает. — Давай сделаем это. — У меня плохие новости, — говорит Вэнь Цин. У её ног лежит сумка, набитая свёртками и верёвками, но она не двигается, чтобы что-то оттуда достать. При воспоминании о том, что Вэнь Нин сказал ему в ту ночь, в туманном спокойствии озёр Лотосовой пристани, на шее Лань Ванцзи выступает холодный пот. — Правда? Больше не говори мне, что это невозможно, мы уже закончили играть в эту игру, Вэнь Цин. Девушка не обращает на него внимания. — Мы не сможем использовать анестетики во время этой процедуры. — О, — Вэй Ин сглатывает, кадык дёргается в горле. Он похудел? Щёки ввалились, кожа натянулась, как глина и торф вокруг черепа. — Они повлияют на моё ядро? — К сожалению, да. А значит, мы не сможем их использовать. Я даже приготовила несколько своих лучших, но если ты будешь находиться под действием анестетиков во время извлечения ядра, то после пересадки оно окажется бесполезным. Я даже не смогу использовать простые заклинания, потому что не представляю, что они могут сделать с твоим ядром, — целительница поджимает губы. Вэй Ин бормочет: — Я знал, что это не будет так просто. — Мне очень жаль. Наступает удушающая тишина. Вдалеке каркает ворон. — Ещё есть время отказаться, — говорит Вэнь Цин. Вэй Ин насмешливо фыркает, приходя в себя. — Отказаться? Я? Я не трус. Давай сделаем это. Поэтому Лань Ванцзи беспомощно наблюдает за тем, как Вэй Ин опускается на мёртвую траву рядом с Цзян Ваньинем и красиво, безо всякой необходимости, поправляет полы одежды. Он поворачивает голову и смотрит, выдавливая улыбку, на лежащего рядом брата. Вэнь Нин опускается на колени за его головой, держа в кулаке тонкую ветку. — Цзецзе сказала, что тебе стоит сжать её зубами. И что я должен тебя удерживать. Заранее прошу прощения, Господин Вэй. — Боже правый, что это? Роды? — шутит Вэй Ин. Вэнь Цин не смеётся. Затем улыбка угасает. Вэй Ин осторожно зажимает деревяшку зубами. Она гладкая, вырезанная из берёзы; Вэнь Цин подходит к ним и садится между двумя распростёртыми телами, скрестив ноги. — Расстегни для меня одежды. Вэй Ин кивает, начиная ослаблять завязки и застёжки всех своих одежд, пока не оголяет грудь и торс. Вэнь Нин делает то же самое с Цзян Ваньинем, бормоча неразборчивые извинения. «Простите, Господин Цзян, я знаю, это непристойно, я должен, это необходимо». Небо затянуто тучами, и серый дневной свет ложится на их тела, делая их призрачными на мёртвой траве этих уединённых илинских холмах. — Готов? — Как никогда, — сквозь ветку мямлит Вэй Ин. Вэнь Нин наклоняется вперёд, наваливается на плечи Вэй Ина и вдавливает их в землю тяжестью своих ладоней. — Прошу прощения, Господин Вэй. — За что? Проследи, чтобы я не дёрнулся, Вэнь Нин, не хочу, чтобы твоя сестра задела одну из моих фамильных драгоценностей. — В такое время… — сердито ворчит Вэнь Цин. — Да-да. Эй… я могу и не вернуться. Не хочу умирать со слезами на лице, понимаешь? Лучше уйду в разгар шутки. Постойте-ка. Вэй Ин пошёл на это, думая, что он мог просто… умереть? Вот так? Неужели Лань Ванцзи был так близок к тому, чтобы в последний раз увидеть своего возлюбленного — промокшего, обессиленного, бредящего в лихорадке в Пещере Сюань-У, уносящегося в небытие под звуки его песни? Сердце Лань Ванцзи захлёбывается в собственной крови. — Ты не умрёшь, — говорит Вэнь Цин. Её голос дрожит на этих словах, и девушка достаёт из сумки короткий клинок, покрытый мраморной красно-чёрной эмалью. Лань Ванцзи вздрагивает при виде этого оружия— того самого, что оказалось запертым в сокровищнице Цзинь Гуанъяо. — На моих руках нет крови, и ты не станешь тем, кто запятнает мой безупречный послужной список. — Да-да. — Вэй Усянь. Советую тебе не смотреть. Знаю, ты не брезгуешь кровью, но смотреть на собственные кишки дольше, чем необходимо, всё-таки не стоит. — Ох. Любишь ты покомандовать, — отвечает он, но подчиняется. Её клинок вспыхивает кровожадным и смертоносным светом, когда она его обнажает. И... как и Вэй Ин, Лань Ванцзи тоже не сторонится крови и жестокости, но лишь до тех пор, пока Вэнь Цин не вдавливает лезвие в кожу Вэй Ина, и только тогда он вынужден отвести взгляд. Не видя происходящего, Лань Ванцзи позволяет разуму обманывать себя и убеждать, что это не было больно. Звук металла, режущего плоть, не оставляет никаких просторов для воображения. Вэй Ин шипит, дыхание вырывается свистящими звуками меж стиснутыми зубами и деревяшкой. Звук не прекращается, наверное, целую вечность, пока Лань Ванцзи не готов обернуться и закричать, что она разрежет его пополам, если не остановится, и тогда это происходит. Звук удара кинжала о каменистую горную тропу — леденящий душу звук зубов. — Всё в порядке, Господин Вэй? — Заставь его говорить, — велит Вэнь Цин. — Не позволяй ему потерять сознание. — Пустяки, — бормочет Вэй Ин сквозь палку. Он хрипло дышит. — Я бы не смог потерять сознание, даже если бы захотел. Фу, я только что лизнул дерево, на вкус отвратительно. Если так подумать, анестетики нам всё равно не понадобились бы, это… ах! — Постарайся не шевелиться. — Что ты… агх. О, ладно, хорошо. Опускаешься… ау, а-а-а! Куда? Перемешиваешь мои внутренности? Раздаётся особенно жуткий хлюпающий звук, и Лань Ванцзи наконец набирается решимости посмотреть. Кровь. Рядом с телом Вэй Ина парит талисман, собирающий её на тонкую бумагу, но часть всё же стекает вниз и капает на землю под ним. Руки Вэнь Цин в пятнах крови, её лицо искажено гримасой. — Цзе, ты же не собираешься всерьёз вытаскивать золотое ядро господина Вэя голыми руками? — Нет. Но я опасаюсь использовать на нём больше заклинаний, чем нужно. Потревожишь ядро слишком сильно — и оно может рассеяться. — Делай всё, что потребуется, — с трудом выговаривает Вэй Ин. Кожа вокруг раны уже налилась жёлто-зелёными синяками. — Не трогай его заклинаниями, если в этом есть необходимость! Боль пройдёт! Что мне эта боль? Бывало и похуже! Но боль не проходит. Вэй Ин замолкает, а на лбу Вэнь Цин выступает пот. Вэнь Нин вынужден прижать плечи Вэй Ина коленями, когда у него немеют руки, а Вэй Ин начинает дёргаться и стонать, когда всё больше его крови вливается в медицинские талисманы Вэнь Цин. Вскоре на месте соприкосновения его рук с травой остаются лишь два пятна взрытой ногтями грязи. — Цзе, он… — Тихо. — Цзе, что, если он… — Не умрёт он! Тихо! Кровь заполнила рот Вэй Ина, запачкав белую деревяшку из берёзы пятнами, точно алые кардиналы среди снега. — Ты убиваешь его! Вэнь Цин останавливается, её руки дрожат. Несколько прядей выбилось из аккуратного пучка на макушке. Талисман рядом с ней полностью пропитан кровью Вэй Ина, и она зачаровывает ещё два, чтобы собрать стекающее. — Что происходит? — Вэй Усянь, ты… — Вэнь Цин начинает отстраняться, и у Лань Ванцзи сводит живот. Её предплечья перемазаны тёмной, липкой кровью. — Что ты делаешь? Не останавливайся! Продолжай! Почему ты останавливаешься? — Вэй Ин кажется обезумевшим, кровь брызжет, когда он кричит в деревяшку из берёзы; она такая скользкая от крови, что вываливается изо рта. — Не останавливайся! Вэнь Цин! — Господин Вэй… — Вэй Усянь, ты умираешь… — Это для спасения Цзян Чэна! Мы обсуждали это! Сделай это, не будь трусихой! А какой ещё выбор был у Вэнь Цин? Она морщится, как будто это причиняет боль и ей самой, и продолжает. Без берёзы Вэй Ин кричит так душераздирающе, что вороны взлетают обратно в небо. Их чёрные тела уродуют синеву, и они летят, сливаясь в тёмное, тенистое облако, всё быстрее и быстрее приближаясь, пока крылья не начинают дымиться, а сцена не растворяется, разбиваясь вдребезги от боли Вэй Ина. Лань Ванцзи теряет равновесие, тьма гогочет над головой, и вдруг… Он снова на граните и мраморе посреди оживлённой улицы. Над головой вывеска ярко-зелёного цвета: «Чайный Домик Илин». На другой стороне улицы — сгорбившийся мужчина в помятых одеждах, лицо которого скрыто за видавшей виды соломенной шляпой. Лань Ванцзи чуть не принял его за груду лохмотьев рядом с продавцом тканей. На холмах Вэй Ин выглядел взволнованным и разве что немного мертвенно-бледным. А мужчина, который сейчас смотрит на него с другой стороны улицы, выглядит так, будто он не должен быть жив. В его глазах нет ни капли света. Губы похожи на трещину в высушенной засухой пустынной земле, и он почти качается на месте, где сидит, кости шаткие. Каждый раз, как Вэй Ин моргает — медленно открывая, закрывая, открывая, закрывая глаза, словно крылья мотылька, — Лань Ванцзи боится, что тот больше не откроет глаза. — Вэй Ин, — шепчет Лань Ванцзи. По улицам проходит группа заклинателей, одетых в огненно-красные одежды Вэней — настолько яркие, что, когда они проходят мимо, они полностью поглощают Вэй Ина, словно моль, что слишком близко подлетела к пламени. И… Лань Ванцзи не было здесь в этот день, он пытался спасти то, что мог из своего дома, но он может поклясться: Вэй Ин смотрит через улицу и видит его, смотрит через улицу ему в глаза и улыбается. Его губы потрескались и кровоточат. Он поднимается на ноги с несоразмерным для такого простого движения усилием, морщась от боли и держась за живот, и бредёт через оживлённый рынок к чайной. Конная повозка едва не сбивает его. Когда он проходит, пошатываясь, мимо Лань Ванцзи, между ними едва ли расстояние в вытянутую руку, и от него пахнет кровью. Группа Вэней видит, как он проходит. Если бы меня и впрямь сбросили в Могильные Холмы, был бы я сейчас здесь, живой? Что ж… может, и так. Никто из брошенных туда ещё не возвращался живым. Камни ступенек и деревянные балки чайного домика дымятся по краям, но видение не распадается, так что Лань Ванцзи выпадает «счастливая» возможность наблюдать, как приспешник Вэней избивает Вэй Ина до кровавого месива, а Вэнь Чао хохочет, пока лицо того не покрывается синяками и отёками, а зубы не окрашиваются кровью. Это воспоминание из времени, когда Вэй Ин ещё не стал Старейшиной Илин, но, наблюдая, Лань Ванцзи видит в его лице зарождение этого процесса. Балансирование над пропастью. Тонкая грань между героем и злодеем, начинающая стираться. В глазах мелькает безумный, звериный блеск. Когда он смеётся, это похоже на смех шакала. Передняя часть одежд Вэй Ина пропитана насквозь кровью, капающей со свежей раны на груди. Та мерзкая госпожа Вэнь располосовала ему кожу прямо над шрамом от клейма, которое она же и оставила. В тот момент ирония утрачена, никто не смеётся при мысли о ране, рассекающей герб Вэней, выжженный на коже Вэй Ина. Такой же шрам на груди Лань Ванцзи отзывается острой болью. Воздух становится густым и кровавым от железа, гнева и ненависти, и у Лань Ванцзи слезятся глаза. У него кружится голова. — Пытайте меня, если кишка не тонка, — смеётся Вэй Ин. Насмешливо, резко, с презрением. Шляпа свалилась. Волосы под ней не расчёсывались днями. — Чем хуже, тем лучше. После смерти я вернусь в виде свирепого духа и прокляну вас всех! — Ученики всех знатных семей с детства обучались обрядам успокоения душ. Ты не сможешь вернуться, даже если бы и захотел. — Вот тут ты ошибаешься, господин Вэнь. Я не рос в семье Цзян. Я сын слуги. У меня никогда не было таких обрядов! Комната темнеет, сжимается, как горло изнутри, когда Вэй Ин снова смеётся. Лань Ванцзи не может на это смотреть. Быть может, это делает его слабаком, но в этом мире единственное, на что он не может смотреть, — это страдания Вэй Ина. К счастью для него, видение наконец-то исчезает, убегая от него, точно олень в ночь, и лишь безумный, хриплый хохот Вэй Ина продолжает преследовать его, а затем… Гниль. Сырость. И на этот раз — звук голосов. Некоторые из них посмеиваются ему в уши. Некоторые — кричат. А некоторые плачут, громко оплакивая людей, которых он не знает. Ветер здесь завывает, исполняя свою жуткую симфонию с нарастанием и убыванием. Заросшая трава цепляется за ноги. Тёмная и полная злобы энергия здесь настолько густая, что душит его; туман настолько тёмный, что ему приходится щуриться, чтобы что-то рассмотреть, и каждый шаг сопровождается хрустом под ногами. Кости ломаются не так, как веточки — без отчётливого треска, ясного, как звук струны, — хруст приглушенный, как будто боль всё ещё таится в костном мозге. Звук тела, падающего на землю после падения с большой высоты, не похож на треск, которого ожидаешь. Он слышит глухой стук, грохот и резкий, короткий крик боли. Голоса проносятся мимо него, сходясь на новой добыче. «Вэй Усянь, ты хочешь отомстить?» «Вэй Усянь, давай отомстим». «Ты не хочешь убить их? Заставить их почувствовать твою боль?» «Вэй Усянь!» Лань Ванцзи видит, как он приподнимается на рассечённых ладонях, оцепеневший, с налитыми кровью глазами и измученный. Грудь вздымается, по лицу стекает кровь. — Вэй Ин, — говорит он, протягивая руку, зная, что это бесполезно. Он должен что-то сказать, чтобы почувствовать, что это реально, иначе его сердце разорвётся. Но Вэй Ин смотрит прямо на него. — Вэй Ин? Он сбит с толку, неуверенно следуя за звуком голоса Лань Ванцзи. — Вэй Ин. Затем он отворачивается, осматриваясь, рыская, а потом сжимается от страха. Вэй Ин прикрывает голову руками, уклоняясь от чего-то невидимого. — Подожди, Лань Чжань. Лань Чжань, постой… я могу объяснить! Прошу! Лань Чжань, нет, пожалуйста! Лань Чжань, не делай этого… Приступ удушья, хрип и… Видение обрывается так резко, что Лань Ванцзи выбивает из колеи. Он медленно моргает, возвращаясь к реальности, пытаясь избавиться от пятен перед глазами, и опирается на руку, лежащую на бамбуковых циновках. Точно. Это Цзинши, их укромный уголок. Лань Ванцзи садится. Вэй Ин переплетает руки и засовывает их между колен. — Ну… так далее и тому подобное. В таком духе, — говорит он. Он не отрывает взгляда от изношенной нити на колене, которая выбивается из вышивки в виде лотоса. У Лань Ванцзи пересохло во рту. Пересохло в горле. Чёрт… всё тело кажется сухим, зажатым, мышцы спины затянуты в узел, когда он выпрямляется. — Вэй Ин. — Больше не на что смотреть. — С чем ты столкнулся на Могильных Холмах? — Ни с чем. Ты сам видел, это было лишь у меня в голове. Между ними нет тайн, и не секрет, какие пытки и испытания Вэй Ин перенёс от рук Вэнь Чао. Возможно, некоторые вещи лучше оставить в прошлой жизни. Иные камни лучше не переворачивать. Если Вэй Ин решит чем-то с ним не делиться, потому что воспоминания слишком болезненные, Лань Ванцзи примет его выбор. Вместо этого он осторожно протягивает руку, давая Вэй Ину возможность отодвинуться, если тот захочет. Он не отодвигается, однако его руки безвольно свисают и холодны наощупь. Лань Ванцзи берёт руку Вэй Ина в свои, рассматривая его ногти. — Ты в порядке? — интересуется он. Вэй Ин кивает, ничего не говоря. Когда он встречается со взглядом Лань Ванцзи, он кажется маленьким и напуганным. Вэй Ин не бывает маленьким и напуганным. Его присутствие как фейерверк; каждое его слово — искра. Тишина Цзинши всегда наполнена им. Этим красным сиянием. Он умоляюще встречает взгляд Лань Ванцзи, а затем, двинувшись вперёд, опускается на колени. Он обнимает Лань Ванцзи за плечи и прячется лицом в изгиб его шеи. — Лань Чжань, — говорит он. — Побудь со мной так немного. — М-м. Лань Чжань обхватывает руками спину Вэй Ина и не спрашивает его, дрожит ли он от холода. Дело не в том, что никто никогда не возвращается с Могильных Холмов живым. Дело в том, что любой, кто возвращается, возвращается преследуемый призраками. Когда человек, которого ты любишь, умирает, мир меняется. Он не теряет цвет. В стихотворениях иногда говорят обратное: он становится черно-белым. Лань Ванцзи отчасти понимает это. Цвет — это смысл. Мир, каким он его понимал, был всегда серым, белым и приглушённо-голубым, пока в его жизни не появился Вэй Ин. Вэй Ин был красным и чёрным, всегда — красным и чёрным, и эта комбинация стала для него настолько естественной, что Лань Ванцзи на протяжении тринадцати лет ловил себя на том, что смотрел на красноплечих трупиалов, обитавших в устьях рек, и задумывался. Лань Ванцзи потерял терпение со стихами после смерти Вэй Усяня, потому что облекать эту боль в слова казалось ему примитивным и неуважительным. Всё перекосилось, как будто опора отвалилась от реальности, и теперь она была выбита из колеи, и всё висело под углом, затянутым петлёй. Но у вещей ещё был цвет. В этом была проблема. Мир пульсировал так же ярко, как и раньше, а время по-прежнему текло, безразличное. Беззаботное и не ведающее о том, что оно потеряло. И потому у него не было терпения к стихам. Они подсказывали, что ему чувствовать и как будут развиваться события, но ни одно из стихотворений не говорило ему: потеря Вэй Ина будет сродни крови во рту после потери зуба — ужасное пустое место, пахшее сырой плотью и кровью. Что потеря Вэй Ина значила: он будет бояться засыпать, потому что в снах он видит лицо Вэй Ина, всё ещё яркое и полное жизни, без синюшного оттенка, который делал его похожим на гниющего изнутри. Что потеря Вэй Ина означала, что лёгкая пища Облачных Глубин будет казаться ему прахом во рту, и что одним вечером его брат найдёт его, избавляющегося от содержимого желудка из-за тошноты за Цзинши, позорно блюющим в урну, которая абсолютно точно не предназначалась для этого. Ни одно слово, ни один стих, ни один слог не давали ему никакой отрады — лишь твердили одно: тот, кого ты любил, был грешником. Ночью Вэй Ин отливает зелёно-синим. Лань Ванцзи поворачивается, и он здесь — тёплый, лежит на спине. Его лицо уткнулось в сгиб шеи Лань Ванцзи, дыхание тихое и ровное. Как и обычно в эти недели, он в белой шёлковой нижней одежде, завязки развязаны, глубокий V-образный вырез доходит до пупка. Лань Ванцзи лежит без сна, неподвижно на боку. Затем, не трогая одеяла, он тянется, чтобы отодвинуть край одежд и увидеть шрам Вэй Ина. Шрамы покрывают тело Вэй Ина, и Лань Ванцзи не поленился поцеловать каждый из них больше раз, чем они вдвоём могут сосчитать. Шрамы — это хорошо. Они доказательство, что он жив. Он уже давно знает историю шрама золотого ядра Вэй Ина. Каждый раз, когда он находится к нему достаточно близко, он целует его, большой келоидный рубец, который теперь побелел от времени. Вэнь Цин вырезала безупречную линию, но её края неровные в тех местах, где Вэй Ин бился и плоть порвалась. Лань Ванцзи так много раз трогал этот шрам, но руки дрожат, когда он накрывает его ладонью. Вэй Ин не шевелится. Лань Ванцзи проводит большим пальцем по всей длине шрама, туда и обратно; волоски на коже поддаются под его пальцем. Глаза горят. Он давно привык к тревожной тишине тела Вэй Ина под его руками. Эта тишина сейчас столь оглушительна. Неподвижность там, где должно быть сердцебиение. Вэй Ин сонно бормочет, когда Лань Ванцзи приподнимается, чтобы слегка его толкнуть. — Лань Чжань? Уже пять? Клянусь, я только уснул. Затем он просыпается настолько, что чувствует, как рука Лань Ванцзи всё ещё лежит на его животе, довольно близко к пространству между бёдер. Он моргает, остатки сна сходят с лица, и Лань Ванцзи хочется ударить самого себя за то, что он разбудил его и сразу же заставил беспокоиться. — Лань Чжань? Что… ты плачешь? — Вэй Ин. — Что случилось? У тебя тоже был кошмар? Я же говорил тебе, что тебя это напугает — почему ты не послушал? — У меня не было кошмара. Неважно… ложись спать. Ещё нет пяти. — Не могу я спать, если ты расстроен! — Вэй Ин приподнимается на локтях и кладёт тёплую ладонь Лань Чжаню на щёку. — В чём дело? — Ни в чём, честно. Просто думал о том, что ты мне показал. Я… Вэй Ин улыбается. Улыбка не касается глаз. — Не думай об этом больше, Лань Чжань. Эти воспоминания… все они принадлежат тому, кто кажется другим человеком. Который прожил другую жизнь, — он наклоняется, целует Лань Ванцзи, а потом целует его мокрые ресницы и щёки. — Я показал тебе их, потому что ты хотел понять, вот я и хотел, чтобы ты знал. А не потому, что мне ещё что-то нужно от тебя. Хорошо? Лань Ванцзи удаётся выдавить из себя: «М-м». — Спи. Увидимся утром, — Вэй Ин освещён луной, пробивающейся через окно, поэтому его глаза — две крошечные точки света на лице. Они прижимаются друг к другу под одеялами. Вэй Ин говорит очень тихо: «Лань Чжань». — М-м? — Лань Чжань, я никогда не оставлю тебя. — М-м. — Тебе бы пришлось оставить меня первым. — Я бы никогда не смог, — говорит Лань Ванцзи, сердце сжимается от серьёзности голоса Вэй Ина. Лицо того уткнулось в грудь Лань Ванцзи. — Никогда не оставлю. Ни в этой жизни. Ни в следующей. Они лежат в объятиях друг друга, безмолвные, беспокойные, лишённые сновидений, до восхода солнца. Сычжуй не пытается уйти раньше, но, как только занятие заканчивается, он оказывается на ногах. Что на него не похоже. Цзинъи объявляет это первым. — Куда ты так спешишь? — спрашивает он, всё ещё складывая кисть в свёрток для кистей. — Сычжуй, в последнее время ты всё время уходишь, не говоря мне, куда ты идёшь, а ночью едва успеваешь вернуться до отбоя. Ты вообще ужинаешь? — Цзинъи… я расскажу тебе позже, обещаю. Ничего такого. Я не сбегаю ночью на охоту в одиночку или вроде того. — Ты едва успел вовремя встать этим утр…! — Сычжуй, — Лань Ванцзи поднимается из-за письменного стола и сходит по короткой лестнице с невысокой учительской платформы к ученикам. — Пожалуйста, останься. — Ханьгуан-цзюнь… — Цзинъи, можешь идти. Возможно, в его голосе было что-то такое, потому что Цзинъи закрывает рот и убегает прочь. Глаза Сычжуя устремлены вниз, и он снова кланяется, когда Лань Ванцзи подходит к нему. — Ханьгуан-цзюнь. — Сычжуй. — Если я в чём-то провинился, Ханьгуан-цзюнь, прошу, скажите. Я немедленно исправлюсь. — Цзинъи прав. Ты не щадишь себя. Почему? — когда Сычжуй не отвечает, Лань Ванцзи вздыхает через нос. Едва заметно, но Сычжуй замечает это и поднимает взгляд на его лицо. — Всё в порядке. Но… старший Вэй не в лучшей форме, и я хотел изучить способ очистить его дух. Скоро ваша свадьба. Я не хотел, чтобы это тяготило вас, Ханьгуан-цзюнь. Вы должны быть счастливы… Лань Ванцзи смотрит на этого мальчика, которого он вырастил, способного понимать людей, как он сам, но не боящегося высказывать свои опасения, как Вэй Ин. Он так крепко сжимает свои свитки и книги, что один из уголков загибается. — Сычжуй… — Прошу прощения, я знаю, что это не моё дело. Но я хотел сделать что-нибудь для вас. Я знаю, Ханьгуан-цзюнь, ни один из вас не привык просить о помощи. Но Старший Вэй не должен болеть прямо перед свадьбой, а вчера вы забыли собрать наше домашнее задание после окончания урока. Я больше не буду этого делать. — Тогда, Сычжуй, — говорит Лань Ванцзи тем же тоном, что и с Цзинъи, чтобы его не перебили. — Над чем ты работал? — Над музыкой. Конечно, мне ещё далеко до такого же мастерства, как у вас, так что пока не очень получается. Лань Ванцзи обдумывает это. Сердце переполнено так, что ком подступает к горлу, когда он говорит; оно тяжелеет от всего несказанного. Спасибо. Ты не должен был. Прости, что не понял. — Я хотел бы послушать, прежде чем ты сыграешь это для него. — Конечно, Ханьгуан-цзюнь. Я бы не был столь безрассуден, чтобы играть это без вашего одобрения. — Более того, — добавляет Лань Ванцзи, — если ты действительно хочешь помочь, то есть ещё кое-что. ☽ Вэй Усянь помнит, как выглядела его сестра в своём свадебном платье. Всю свою жизнь он видел её в сиренево-нефритовом шёлке их ордена Юньмэн Цзян, всегда более нежных оттенков и из более лёгких тканей, чем всё, что носили он или Цзян Чэн. Тот день в малолюдном павильоне Илина был последним подарком, который она ему сделала. В следующий раз, когда он увидел её, между ними пролегла непоправимая пропасть. Шицзе, если ты действительно собираешься выйти замуж за этого высокомерного павлина… А-Сянь! Прости. Но если ты всё-таки выходишь замуж, я помогу устроить для тебя самую роскошную свадьбу. Обещаю! Я сам нарву все лотосы для торжественного ужина! Он не узнаёт человека, который смотрит на него из зеркала. Вэй Усянь не из тех, кто носит одежду, чтобы выглядеть красиво — лишь из соображений практичности, поэтому вид себя самого в изящно расшитых свадебных одеждах шокирует. Быстрые, ловкие руки работают над подолом его нижних одеяний, под шлейфом накидки, ниспадающей длинной занавесью по спине. Портной бормочет себе под нос, дыхание щекочет голые лодыжки Вэй Усяня, когда он поднимает слои ткани, чтобы проверить, как они ложатся. — Мне кажется, нужно немного укоротить. Я переоценил ваш рост. — Ничего. Немного длиннее ещё никого не… Когда портной выпрямляется, Вэй Усянь видит в зеркале Цзян Яньли. Во рту она держит булавки и проводит кончиками пальцев по швам на его плечах, по рукавам, выискивая торчащие нитки или места, где ткань сидит слишком свободно. Вэй Усянь знает, что это лишь игра света, теневое представление кукол на стене, но он не видел её такой реальной, осязаемой и находящейся тут… уже много лет. — Шицзе. Возможно, с той ночи на озере. — Хм? Что бы она сказала ему, если бы ещё была жива? — А-Сянь? Улыбнулась ли бы она той ночью, если бы он привёл Лань Чжаня к родовому храму и они совершили бы три поклона, а между ними висело молчаливое, но тяжёлое понимание? — А-Сянь, в чём дело? — Всё в порядке, шицзе. — Ты уже вырос и выходишь замуж, мой а-Сянь. Второму господину Лань так повезло, что ты у него есть. Ты ведь знаешь, что я рада за тебя, да? — Я… — Господин Вэй, что-то не так? Я вас уколол? И вот он видит портного, с расшитой помидорами игольницей в пальцах и широко раскрытыми от недоумения глазами. Рука замерла в воздухе, будто он отдёрнул её и застыл в этом положении. — Нет, — отвечает он, едва осознавая движение губ. — Всё в полном порядке. — Выглядит нормально? Хотите, чтобы я что-то добавил или убрал? Вэй Усянь смотрит на себя — по-настоящему вглядывается — в зеркало. Одежды прекрасны, портной — лучший из лучших, тот самый, у которого Гусу Лань заказывал вышивку «облака» для ордена Лань. Он попросил сделать одежды тёмно-красными, потому что чувствовал себя свободно в этом цвете, и по ней ниспадает золото-синяя вышивка с драконами на накидке, которая заправлена в пояс. Шлейф накидки касается пола, и даже на его обуви вышиты крошечные сапфировые и лазурные облака. — Можно ли вышить лотос? Небольшой. — Конечно, господин Вэй. Где бы вы хотели? — Здесь, — он выворачивает внутреннюю сторону правого рукава и касается его пальцами в месте, где атлас лежит над пульсом. Сердце под тканью трепещет, бьётся, как птица в клетке. Сегодня Лань Чжань вернулся в Цзинши раньше Вэй Усяня и сейчас сидит, склонившись над бумажной работой. На столе стоят две бутылки «Улыбки Императора», жемчужно-белая и цвета лунного света. Вэй Усянь стоит на пороге, не входя и молча наблюдая за Лань Чжанем. Его волосы уже распущены, и для него уже довольно позднее время, но Вэй Усяню нужно было выйти на ночную охоту в одиночку после видения Цзян Яньли. Ночной воздух и хлёсткие пощёчины ветра по щекам всегда проясняли голову, даже в прошлой жизни. Сосредоточение на чудовищах в лесу всегда помогало похоронить монстров в своей голове. Однако Лань Чжань, до совершенства отточивший умение всегда чувствовать близость Вэй Усяня, поднимает лицо от работы. Лёгкая улыбка трогает уголки губ, и он складывает руки на коленях. — Я дома, — запоздало объявляет Вэй Усянь, закидывая Чэньцин на плечо. — Скучал по мне? — Да. — Лань Чжань, ты не должен был отвечать так серьёзно. Лань Чжань пропускает слова мимо ушей и расставляет бокалы для вина. Он это делает каждый вечер, методично и уверенно. Это стало ночным ритуалом, таким же привычным, как расчёсывание волос или медитация. Расстановка подставок, тихое позвякивание и лёгкое журчание наливаемого вина. Он даже не поднимает взгляда, когда делает это, — созданные для гуциня пальцы легко переходят от металла к бокалу, к руке Вэй Усяня. — Примерка прошла хорошо? — Да, хорошо. Я попросил добавить ещё один лотос. Лань Чжань кивает. — Как бы мне уже хотелось увидеть тебя в свадебном наряде. Готов поспорить, ты будешь самым красивым мужчиной во всём Гусу. Или, может, во всём Китае. Но, наверное, ты мне больше понравишься без них. Лань Чжань лишь бросает на него выразительный взгляд через чашу с чаем, а Вэй Усянь подмигивает и залпом выпивает чашу Улыбки Императора. — Тебе не стоит пить слишком много, если тебе до сих пор снятся кошмары. — А вот тут ты ошибаешься, Лань Чжань. Я крепче сплю, если перед сном немного выпью. Разве с тобой такого не бывало? Не может быть, чтобы не бывало. — Хм-м, — Лань Чжань предпочитает налить себе ещё чаю вместо того, чтобы дать развёрнутый ответ. — К тому же, в последнее время мне не так часто снятся кошмары. Не о чем беспокоиться. Это ложь. Повторяющиеся кошмары о падении по-прежнему мучают его каждую ночь, и они не из тех, что заставляют проснуться в ужасе, потому что он слишком быстро засыпает, а мозг боится, что он снова умирает. Иногда ночью он лежит в свободных объятиях Лань Чжаня и дрожит, прижимаясь к его телу, оставаясь на поверхности сознания ровно настолько, чтобы издать смешок, прежде чем провалиться. Такие кошмары парализуют. — Даже Сычжуй заметил. — Сычжуй? — винный кувшин глухо стукается, выдавая свою пустоту, когда Вэй Усянь ставит его на стол. — Как? — Не знаю. Но он о тебе переживает. — Я не стеклянная кукла. Я буквально пережил два падения в места, из которых не возвращаются! Проявите хоть чуточку веры. Что для меня какой-то кошмарный сон? Лань Чжань всматривается в его лицо. Тот явно устал, тяжесть долгого дня лежит на его плечах, после целого дня встреч и приветствий гостей он выглядит изнеможденным, но не собирается идти спать. И… может быть, дело в вине, а может, в том, что он опять увидел шицзе — «Второму Господину Лань повезло, что у него есть ты» — но в груди одновременно и полно, и тесно, и тепло. Казалось, сердце и лёгкие никогда не умещались в клетке рёбер. Тепло притягивает, как гравитация. Он вытаскивает подушку из-под себя и обходит стол, чтобы сесть рядом с Лань Чжанем. — Дай мне свои руки. — Что ты задумал? — Просто дай, — говорит Вэй Усянь и берёт руки жениха в свои. — Раскрой ладони. Лань Чжань так и делает, пока Вэй Усянь не пытается накрыть его руки своими, ладонь к ладони, и он убирает их. Тень беспокойства омрачает его лицо. — Вэй Ин, ты не должен показывать мне то, что не хочешь пережить заново. — Я знаю. Знаю, что не должен, но… если мне опять снятся кошмары об этом, то, возможно, это стоит кому-то знать. Понимаешь? Если я переживу их ещё раз, с человеком, с которым планирую провести большую часть остатка своей жизни, то, может, оно успокоится. Столько воспоминаний из той части моей жизни уже кажутся мне чужими. Лань Чжань лишь говорит с лёгкой напряжённостью: «Только большую часть остатка жизни?» — Э-э-э, — отвечает Вэй Усянь. — Я такое говорил? Лань Чжань слегка прищуривается. — Большую часть, потому что… не знаю, мне показалось, что ты иногда хочешь побыть в ванне один. — Зачем мне это надо? — Надеюсь, ты понимаешь, насколько будет бесстыдным ответ, Второй господин Лань, — произносит Вэй Усянь, грозя ему пальцем. — Но, повторюсь, я… не могу обещать, что то, что ты увидишь, не огорчит тебя и не напугает. И я знаю, что тебя никак нельзя назвать слабаком, но некоторые из этих воспоминаний преследуют меня уже много лет, и я просто не хочу подвергать тебя этому. — Я хочу этого. — Лань Чжань цепляется пальцами за пальцы Вэй Усяня, прижимая его руку к своей груди, к тому месту, где — Вэй Усянь дрожаще выдыхает — такая же эмблема Вэнь, которую Лань Чжань сам на себе выжег. — Я хочу знать твою боль. Каждый ожог, каждый шрам, каждую сломанную кость. Вэй Усянь смотрит на свою руку, лежащую на сердце Лань Чжаня, зная, что шрам находится чуть левее, отдаваясь громким пульсом под его ладонью. Во время их первого сеанса Сочувствия он зашёл так далеко, что показал, как проходило извлечение золотого ядра, и Лань Чжань не мог отпустить его весь остаток ночи. Вэй Усянь не хотел этого, он лежал без сна и с беспокойством проводил кончиками пальцев по неровному красному шраму Лань Чжаня на спине, там, где задрался край пижамы. Я не могу повернуть время вспять, чтобы залечить раны, от которых я должен был тебя защитить. Я должен был, но не сделал этого. Меньшее, что я могу сделать, — разделить с тобой боль оставшихся шрамов. Руки Вэй Усяня тёплые, когда он скользит ими по лицу Лань Чжаня, не обращая внимания на волосы, которые путаются в пальцах. Он знает, что его костяшки всё время шершавые, и гладить ими — не самое приятное ощущение, но Лань Чжань поднимает свою руку, чтобы прижать пальцы Вэй Усяня к своему лицу. И держит их так, закрыв глаза. — Я не хочу, чтобы ты грустил, — говорит Вэй Усянь. — Ты и так слишком долго это делал. Лань Чжань приоткрывает глаза, но не смотрит сразу на Вэй Усяня. Вместо этого он поворачивает лицо, и ресницы трепещут, пока губы не прижимаются к изгибу ладони Вэй Усяня — нервной карте еле заметных шрамов и линий сердца. Они сидят лицом друг к другу. Лань Чжань целует тепло его руки, и кажется, будто это длится несколько солнечных дней. — Лань Чжань, — шепчет Вэй Усянь, прежде чем полностью утрачивает способность говорить, — хочешь начать? Когда Лань Чжань отводит лицо от его руки, губы скользят по коже ладони Вэй Усяня. Тепло разливается по его животу, и он, не задумываясь, подаётся вперёд, опираясь на колени, и целует его. Рука всё ещё зажата в руке Лань Чжаня, а другой он упёрся в бедро Лань Чжаня для равновесия, и… это должен был быть поцелуй — «Я здесь», достаточно быстрый, чтобы оставить лишь тепло на коже. Поцелуй — «Всё будет в порядке». Поцелуй — «Ты ведь знаешь, что я тебя люблю?». Несмотря на это Вэй Усянь не слишком хорош в том, чтобы просто чмокнуть Лань Чжаня и отстраниться, а губы Лань Чжаня такие тёплые, с привкусом хризантемового чая. Затем зубы Лань Чжаня сжимают нижнюю губу Вэй Усяня, и он понимает, что ему нужно остановиться, пока он полностью не растерял концентрацию. — Да, — отвечает Лань Чжань, когда они отрываются друг от друга. На смену его губам из уст Вэй Усяня вырывается запыхавшийся, сладкий смех. — Хочу. Они садятся, как и в прошлый раз, едва соприкасаясь коленями. Руки Лань Чжаня обращены вверх. Губы сжаты. Вэй Усянь делает ещё один глубокий вздох и кладёт руки ему на ладони. Когда он закрывает глаза, над ним нависают Могильные Холмы. Эти безумные холмы, которых он когда-то называл домом, всегда будут такими — закрытыми, омрачёнными, полными отчаявшихся духов. Он называл их домом, но никогда не делал их домом. Он был чем-то, что земля могла прожевать. Но не переварить. Поверх всего этого он слышит: «Вэй Ин». За пределами Сочувствия руки Лань Чжаня вздрагивают под его руками. — Вэй Ин. — Пожалуйста, нет. Прошу. О, он помнит это время. Это был второй день на Могильных холмах, и он мог судить об этом лишь по крохотному лучику света, пробивавшемуся сквозь каменные башни высоко над головой. Сначала стало темно, потом посветлело — появился слабый диск водянисто-голубого цвета. Он был голоден, но отчаяние ещё не начало отравлять его. Пройдёт ещё неделя, прежде чем нечисть начнёт ему казаться дружелюбной. Воспоминание изгибается и искажается вокруг него, будто видимое через стекло аквариума, — таково напряжение от удержания сознания, столь же сильного, как и у Лань Чжаня. — Вэй Ин. — Лань Чжань, я… Когда рука смыкается на горле, Вэй Усянь чувствует, как пересохло у него во рту. Задыхаться — всё равно что глотать гравий. Вэни не душили его — не так. Он полагает, что, если бы он потерял сознание, это испортило бы удовольствие, особенно для такого садиста, как Вэнь Чао. Но в первую ночь здесь, в Могильных холмах, он познал на собственной шкуре, насколько крепка хватка Лань Чжаня. Или та хватка, которая была бы у Лань Чжаня, увидь он Вэй Усяня снова и узнай, кем тот станет. Основание ладони Лань Чжаня сдавливает ему трахею. Это не по-настоящему. Ничего из этого не реально. В первый раз Вэй Усянь назвал это галлюцинацией, но она была слишком реальной. Кошмар — куда более подходящее для этого название. Когда бледная, бесплотная рука поднимает Вэй Усяня на его сломанные, разбитые ноги, он впивается ногтями в железную хватку на своём горле. — Ничтожный. — Лицо Лань Чжаня окутано тёмной энергией. — Ни на что не годный. Пустое место. Бесполезный. Пустая трата времени. Бестолковый. Ничтожество. Никчёмный. Никому не нужный. — Я тебя не боюсь! Сквозь пелену удушья лицо Лань Чжаня из кошмара застывает, а затем меняется. Руки уменьшаются, не теряя своей силы, волосы распускаются, щёки округляются. Вэй Усянь хрипит, пытаясь вырваться. — Лань Чжань, прошу, остановись! А затем… Он смотрит в лицо Цзян Яньли. — Ни на что не годный, — говорит она, всё ещё душа его нечеловеческой, демонической силой. — Пустое место. Бесполезный. Пустая трата времени. — Шицзе! — Бестолковый. Ничтожество. — Шицзе… прошу, агх… пожалуйста, отпусти меня, прости, позволь мне!.. — Лань Чжань? Почему ты зовёшь Второго господина Лань? Он никогда не услышит тебя. — Остановись, пожалуйста. Прекрати! — Он никогда не полюбит тебя. Вэй Усянь перестаёт бороться. — Ты здесь умрёшь, а он про тебя забудет. — Нет! Земля дрожит под ним, когда хватка пропадает с шеи. Воспоминание разрывается на части, точно самоуничтожаясь, стыдясь быть увиденным. Пепел поднимается вихрем, и Вэй Усянь, стоя на коленях, судорожно хрипит, пока земля не проваливается под ним, и тогда плечо выворачивается с глухим щелчком, когда кто-то хватает его. А затем его тело висит на краю пропасти, а кровь Лань Чжаня течёт ровным и непрерывным потоком по руке. Она маслянисто и горячо скользит в рукава Вэй Усяня. Жгучая боль пульсирует в плече, которое, должно быть, вывихнуто. К рассвету слёзы уже высохли, а лицо стянуто солью и кровью. Со временем детали стёрлись, точно оставленная выцветать на солнце книга: Лань Чжань, окровавленный как никогда прежде — Вэй Усянь его таким не видел, — с глазами, полными такого пронизывающего и всепоглощающего страха, что он мог вспыхнуть. Вэй Усянь смотрит на их руки, а затем всматривается в лицо Лань Чжаня. Неужели в этой жизни остался кто-то, что хочет спасти меня? Кто хочет, чтобы я жил? Это ты? Как это можешь быть ты? Эти вопросы прилипли к зубам, будто смола. Вместо этого он говорит: «Отпусти». Хватка Лань Чжаня ослабевает, кровь заливает его руки. Тело кренится вперёд, но он не отпускает его. Он теряет слишком много крови. Ещё немного, и у него может начаться шок. Если бы он отпустил его, то был бы в безопасности. Ему бы помогли. Его репутация осталась бы чистой и безупречной. Сейчас же на его лице такая мука, словно сама мысль о потере Вэй Усяня невыносима. Для Вэй Усяня же невыносима мысль о жизни. Цзян Чэн. Вэй Усянь забыл об этой части: как он выглянул из-за скал, а его лицо исказилось от ярости. Руки запачканы кровью их сестры. — Вэй Усянь, — рычит он, и его тело дрожит, точно лист. Умри! Вот так это и происходит: меч обрушивается на камни, а не в грудь Вэй Усяня, как он ожидал, ведь боль так и не приходит. Вот что знает Вэй Усянь: его глаза широко раскрываются, а валуны, поддерживающие тело Лань Чжаня, содрогаются и ослабевают. Здесь всё и закончится: Лань Чжань упадёт. Лань Чжань упадёт вместе с ним, и если Вэй Ин никого не смог спасти в этой жизни… не смог спасти щицзе, не смог спасти Дядю Цзян, или госпожу Юй, или Цзян Чэна; если он не смог спасти разбитую семью Вэнь, или Вэнь Цин, или Вэнь Нина; если он не смог спасти даже самого себя, то, будь что будет, он спасёт хотя бы одного человека. — Вэй Ин! Воспоминание, наконец, заходит слишком далеко, хребет ломается, и Вэй Усянь вырывается из Сочувствия с дезориентирующим толчком обратно в реальность. Едва он открывает глаза и фокусируется на смутных очертаниях лица Лань Чжаня, его притягивают к тёплому телу и прижимают к себе. Его лицо уткнулось в шею Лань Чжаня. Лань Чжань дрожит. — Э-э… — говорит Вэй Усянь. — Лань Чжань. Однако Лань Чжань ничего не говорит, сжимая объятия всё крепче и крепче, не обращая внимания на то, что ноги Вэй Усяня согнуты, так что весь его вес давит на бедро. Пол холодный под ладонями Вэй Усяня, и, когда Лань Чжань не отпускает его, он обнимает его за талию и прижимается губами к плечу Лань Чжаня. — Поэтому я и не хотел тебе показывать. — М-м, — Лань Чжань что-то бормочет, и Вэй Усяню приходится повернуть голову, чтобы расслышать. — Что ты сказал? — он и не ожидает, что Лань Чжань что-то скажет. Некоторое время он как раз ничего и не говорит, сидя в тишине их успокаивающихся тел. А потом: — Отдай мне свои слёзы. Отдай мне свои шрамы, свою боль, свои кости, — говорит Лань Чжань, — Вэй Ин, и я найду место, где цветы снова зацветут. Вэй Усянь просыпается, прижавшись щекой к сердцу Лань Чжаня. Несколько долгих, затуманенных сном мгновений ему это не кажется странным, поэтому он снова закрывает глаза и позволяет себе погрузиться в сон. Лань Чжань такой тёплый. Утренние звуки легко различимы: за окном щебечут золотые канарейки, шелестит бамбук, и ветер свистит через приоткрытое окно. Прохладный воздух ласкает обнажённую спину Вэй Усяня, и он, издав тихий, неосознанный звук, ещё сильнее прижимается к телу Лань Чжаня. — Проснулся? — Нет. — Хорошо. Вэй Усянь вытягивает шею, пока его лицо не прижимается к горлу Лань Чжаня, и мягкий пульс на яремной вене бьётся у его лба. Он вдыхает; под ароматом сандалового дерева кожа Лань Чжаня всегда пахнет свежестью, как будто её так долго касался горный воздух, что он проник в саму суть его существа. Вэй Усянь, наоборот, после воскрешения, казалось, ещё несколько месяцев пах грязью и запёкшейся кровью. Лань Чжань пропускает пальцы сквозь завесу волос, что ниспадает на спину Вэй Усяня. Медленно, бездумно, успокаивающе. Нежное потягивание волос у самой кожи головы вызывает у него дрожь. Он расслаблен и мягок от прикосновения. — Ты не будешь меня ругать и заставлять вставать? — сонно спрашивает он. Спальные одежды Лань Чжаня смяты, словно он небрежно спал на ней всю ночь, и Вэй Усянь в самой глубине чувствует укол вины. Лань Чжань просыпается от малейшего прикосновения к его запястью — должно быть, он и глаз не сомкнул, пока Вэй Усянь цеплялся за него, как осьминог, все те часы, пока спал. — Ты наконец-то спокойно спал прошлой ночью. Я не решился тебя разбудить. — Уже, наверное, за девять часов. Ты всегда… — Вэй Усянь резко распахивает глаза и так стремительно садится, что, кажется, доски их кровати задрожали. — Стоп. Подожди! Уже за девять часов! Лань Чжань! У тебя же занятия, совещания, как долго ты?.. Ты даже не одет! — Он дёргает за передние завязки шёлковой рубашки Лань Чжаня. — Вставай, ты ужасно опаздываешь! — Нет нужды. Я попросил старшего брата провести вместо меня утренние занятия, а совещания начнутся только через час. — Что? Но почему? Лань Чжань смеряет его недоверчивым взглядом, который приберегает для случаев, когда Вэй Усянь задаёт какой-нибудь ошеломляюще глупый вопрос. — Потому что ты спал на мне. Он даже не попытался встать с кровати. — Ты тоже спал? — Я проснулся в пять, как всегда. Вэй Усянь складывает два и два, мозг всё ещё затянут сонной пеленой. — Выходит… ты просто лежал, а я спал на тебе мёртвым грузом четыре часа? — Не мёртвым грузом. — Ладно, значит, ты лежал, а я спал на тебе, как мешок с репой, четыре часа? — Это было нетрудно, — Лань Чжань высвобождает свои спальные одежды из тревожной хватки Вэй Усяня и переплетает их пальцы. — Показалось, что ты наконец-то освободился от цепких объятий ночных кошмаров. Меньше всего мне хотелось это потревожить. — Но ты мог пошевелиться, — слабым голосом произносит Вэй Усянь. — Ты же знаешь, я крепко сплю. — Это так. — Тебе нравится, когда я так делаю? Сплю на тебе? — М-м. — Мне тоже нравится. Мне кажется, я лучше сплю. Но это, возможно, беспокоит тебя всю ночь. Лань Чжань хмыкает. — Не беспокоит. — Но у тебя такой чуткий сон. — Не всегда. — А когда — нет? Лань Чжань, похоже, задумывается, так что Вэй Усянь перекатывается в сторону, оставаясь лежать на животе и опираясь на локти. Плечи поднимаются до самых ушей, когда он устраивает подбородок на руках, а волосы струятся по спине, щекоча рёбра. — Я сплю лучше всего, когда знаю, что ты в безопасности. Так что, когда ты на мне… — Тебе не нужно бояться, Лань Чжань. Я… — Вэй Усянь отрывает подбородок от ладони, опуская её на изгиб мышц груди Лань Чжаня. — Я знаю, что я в безопасности везде, где есть ты. Следы сонного тепла пропадают с лица Лань Чжаня, и он моргает раз, другой. Лань Чжань похож на кота; его любовь безмолвна и живёт в его глазах. Вэй Усянь смеётся так, что хватает на них обоих, и тянется вперёд, чтобы поцеловать его. Лань Чжань не отрывает от него взгляда, пока их губы не оказываются всего в сантиметре друг от друга, и тогда Вэй Усянь говорит: — Эй, Лань Чжань, ты и вправду собираешься целовать меня с открытыми глазами? От этого становится неловко. — Неловко? — Немного. — Я планировал поцеловать тебя с открытыми глазами на свадьбе. Из Вэй Усяня вырывается недоумевающий звук. — Почему? — Я точно знаю, что ты будешь выглядеть прекрасно, и планирую смотреть на тебя как можно больше. — Это… — Вэй Усянь смущается, — ладно. — Это… ты и впрямь необыкновенный, Лань Чжань. Улыбка, более мягкая, чем дневной свет Гусу, касается уголков губ Лань Чжаня. Затем, тихо и без лишних слов, он позволяет векам сомкнуться. Вэй Усянь нерешительно замирает над ним. С этого ракурса и так близко ресницы Лань Чжаня отбрасывают резкие тени на скулы. Даже с распущенными и ещё растрёпанными после сна волосами — особенно потому, что они распущены и спутаны после сна, сердце Вэй Усяня стучит в ушах, как барабан. Затем он наклоняется. За неделю до свадьбы наступает очередь Вэй Усяня вести младших учеников ордена на ночную охоту в горы. Он предлагает заняться приёмом гостей, тем более что они уже начали активно прибывать, но Лань Чжань отказывается. Он не верит, что кто-то сможет сохранить учтивость и самообладание в его присутствии, а потом у них не хватит духу сказать хоть слово в день свадьбы. Что ж, ночная охота с учениками — так ночная охота! Насколько ему известно, на окраине Гусу, там, где земля соприкасается с океаном, завелись костяные демоны. Вода всегда полна духов; работа рядом с ней возвращает ему блеклые воспоминания о первой охоте на водных демонов в Цайи с орденом Лань. Когда Вэй Усянь протянул ему руку, повиснув над бурлящей тёмной водой на высоте около сорока пяти метров, Лань Чжань пренебрежительно сказал: «Я не прикасаюсь к другим людям». Костяшки пальцев Лань Чжаня впились в кости затылка — грубо и безжалостно, а Вэй Усянь лишь рассмеялся. И всё же славные были слова от человека, который ответственен за тупое, приятное чувство жжения между ног Вэй Усяня… — Чему ты улыбаешься? — спрашивает Цзинъи. Голос, ломаясь, как сучок, врывается в мысли Вэй Усяня. — О, э-э-э… Ничему, — Вэй Усянь с преувеличенным усилием прочищает горло. — Сосредоточься, Цзинъи. Почему ты смотришь на меня? Ты должен сосредоточить свою энергию на ориентировании в тумане. — Он прав, Цзинъи. Мы ведь не хотим, чтобы нас застали врасплох, — вступает Сычжуй. — Я ничего не чувствую, — говорит Цзинъи. — И как мне сосредоточиться на тумане, если не на чем сосредотачиваться? По большому счёту Цзинъи прав, но Вэй Усянь не собирается ему это рассказывать, да и вообще никому из младших. Костяные демоны обычно появляются лишь глубокой ночью, разъярённые луной и одичавшие, а духовные флаги, которые они используют, недостаточно сильные, чтобы по-настоящему выманить их из воды. Разумеется… Вэй Усянь мог бы нарисовать флаг, достаточно сильный, что вывел бы из себя даже лисьих духов в отдалённых местах. Но он больше не занимается подобным. — Перестань жаловаться и всё равно сосредоточься. Ориентирование в тумане — важнейший навык, — обращается Вэй Усянь к ученикам, вытянувшимся в ряд в окружении деревьев. — Если вам когда-нибудь придётся столкнуться с чем-то, что охотится в тумане, вам нужно будет это перехитрить. Большинство существ, с которыми вы столкнётесь, ориентируются по звуку или запаху. Поэтому вам нужно будет использовать, — он похлопывает себя по груди над сердцем, — свою духовную энергию. — Но, старший Вэй… — Цзинъи, ты слишком болтлив для человека, который сегодня чуть не опоздал на занятие. — И чья это вина?! Такого ответа Вэй Усянь не ожидал. — Моя? — озадаченно спрашивает он. Гуй побери, во всём всегда виноват он. — Ещё как твоя! Ладно… теперь ему стало интересно. — Пожалуйста, поясни. — Разве не ты разгуливал по Цайи в тех одеждах, которые Ханьгуан-цзюнь заказал для тебя? В той, что сейчас на тебе. Ты же знаешь, что все узнают эту ткань? Лишь один портной обладает достаточным мастерством, чтобы ткать и шить такие модели. И только один человек имеет достаточно средств, чтобы себе это позволить. Вэй Усянь непонимающе смотрит на него. — Ох, точно, — подхватывает один из учеников, опуская духовный флаг. — Да, Цзинъи на самом деле не шутит. Старший Вэй, вы были в Цайи ранее в этом месяце? Когда я ходил в деревню за фруктами, весь город только и говорил что про вас. — Я… наверное, я ходил к портному на примерку. И мне нужно было купить пару… погоди, о чём разговоры? В городе говорят обо мне? Последний раз, когда город говорил обо мне, я в итоге умер. — Они не говорили ничего плохого! — вмешивается в разговор Сычжуй. — Ты тоже там был? — Да, я пошёл помочь нести корзины с фруктами. Торговцы из Юнь... Он резко смыкает губы. Вэй Усянь поднимает бровь, глядя на него. — Все только и говорили, что Ханьгуан-цзюнь ухаживает за кем-то, — торопливо говорит Цзинъи. — Так что, само собой, когда они увидели представителей Лань, вернувшихся в деревню, они остановили нас и принялись допрашивать. И это было сегодня утром! Мы едва успели вернуться на охоту. — Ухаживает за кем-то? То есть за мной? Воцаряется оглушительно раздражённое молчание. — Вы его жених… — говорит один из младших учеников, чьё имя Вэй Усянь не может припомнить. — Что они могли… я даже ничего не заметил! Никто не спрашивал меня о моей одежде. Меня вообще обо всём скорее спросят, кроме одежды. — Вэй Усянь ломает голову, пытается вспомнить те мелкие детали, которые высыпаются из его дырявой памяти. Он направился прямиком к портному, слишком поглощённый воспоминаниями, которые подняло Сочувствие со дна сознания, а затем к торговцу посудой из стекла. Люди смотрели на него? Люди заметили? — И потом, с чего они взяли, что Ханьгуан-цзюнь заказал для меня эти одежды? Может, я сам их купил! — На какие деньги? — говорит Цзинъи в то же время, когда Сычжуй отвечает. — Старший Вэй, вы ведь человек более простых вкусов? — Я… — Да оставь ты это, старший Вэй. Это самая сочная сплетня в Цайи. Все мужчины, женщины, дети, коты и голуби только и говорят, что о тебе и Ханьгуан-цзюне. Если уж кто-то из вас решится отправиться в город, пожалуйста, сжальтесь над нами хоть немного, если мы еле ноги унесём. Оставшаяся часть ночной охоты проходит без происшествий, и, честно говоря, Вэй Усянь большую часть времени бредёт в тумане, унесённый собственными мыслями. Ещё слишком рано для костяных демонов, а духовные флаги ученического уровня недостаточно сильны, чтобы вызвать что-то, достойное обучения. Скорее всего, в течение недели будут отправлены старшие ученики Лань, чтобы разобраться с ними. К тому времени, как он возвращается в Цзинши, Лань Чжань уже сидит там, склонившись над своей обычной бумажной работой и книгой. Вернее… он окружил себя ими. Лань Чжань не сутулится. По возвращении Вэй Усяня он поднимает взгляд, прижимая палец к строке, на которой остановился, и на его губах появляется лёгкая, как пух, улыбка. — Ты вернулся. — Это я! — Как прошла ночная охота? — Без успехов. Не считаю справедливым учить младших учеников костяным демонам посреди дня, мы с тобой оба знали, что ничего не произойдёт. Лань Чжань задумчиво хмыкает. Он вкладывает закладку с кисточкой в страницы книги и откладывает её в сторону к стопке сочинений, которые нужно проверить, а затем тянется к всегда стоящему на их обеденном столе кувшину с «Улыбкой Императора». Эта их часть вечера всегда проходит в тишине, поэтому Вэй Усянь понимает, что лучше не пытаться говорить. — Но я слышал кое-что интересное во время охоты, — говорит он, когда Лань Чжань протягивает ему чашку и подставку. Кованый железный лист ещё тёплый от того, что весь вечер пролежал у курильницы для благовоний, и под ним ещё чувствуется призрачное прикосновение пальцев Лань Чжаня. — Хм? — Про Цайи. Лань Чжань быстро поднимает на него взгляд. После чего возвращается к завариванию своего чая. — Э-э-э… — Я был там сегодня. — О, — говорит Вэй Усянь отпивая вино. Глоток проходит тёплым, и рисовое вино оставляет за собой расплавленный след от горла до самого живота. — Да? Лань Чжань выдыхает через нос. Он тянет руку под стол, достаёт коробку, застёгнутую слоновой костью, и ставит её на дерево. Она узкая, с зелёным узором, едва достаточного размера, чтобы в ней могла поместиться бусина с кисточкой. Звук её скольжения по столу приглушён. Вэй Усянь опускает чашку. — Это… — Для тебя. — О. — Вэй Усянь всегда сидит, приподняв одно колено и опираясь на него локтем, а другую ногу иногда поджимает к себе, но сейчас он вытянул её под столом и положил на колени Лань Чжаню. Внезапно ему кажется, что сидеть в такой позе, получая подобный подарок, слишком неподобающе. — Подарок от Ханьгуан-цзюня так близко к свадьбе? Интересно, что же это может быть. Он отстёгивает застёжку. Роскошный красный бархат, густой, как рогозовый пух, покрывает изнутри коробку. В углублении лежит шпилька для волос, вырезанная из красного нефрита, глубокого, огненно-красного оттенка — такого же, как небо над океаном Гусу летом. Один его конец сужается до поистине смертоносного острия, а другой вырезан в виде сложного, волнообразного узора — облаков, удерживающих солнце в своих ладонях. — О, Лань Чжань. — Он осторожно подцепляет пальцем узкую шейку шпильки и поднимает её с бархатного ложа. — По какому поводу? — Ты сказал, что тебе нравятся символы брака. Вэй Усянь быстро моргает. О, он помнит, что говорил это, всё верно, вот только тогда он был голым на коленях у Лань Чжаня и имел в виду в основном засосы. — О, я… и правда, — говорит он, краснея до корней волос. — Лань Чжань, ты запомнил! — Я довольно часто это делаю. Вэй Усянь игнорирует эту насмешку над его памятью; он знает, что это шутка, а Лань Чжань что-то ищет взглядом. Шпилька для волос прохладная на ощупь, тяжёлая и массивная, и Вэй Усянь прижимает её к груди. — Мне она безумно нравится. Я люблю тебя. Ты думал обо мне, когда создавал дизайн, да? — Мысль о Лань Чжане в мастерской скульптора, в этой шаткой дыре в стене, усеянной вазами и глиняными чайниками, где он набрасывает эскиз для шпильки, который хотел бы видеть, созданной специально для Вэй Усяня, согревает грудь и живот лучше, чем спиртное. Он выбрал для него солнце. — Да. Она также заряжена заклинаниями. Простыми, но всё же заклинаниями. Носи её во время ночных охот, чтобы защититься от мелких духовных повреждений. — Обязательно буду! Но, Лань Чжань, почему солнце? Лань Чжань отпивает глоток чая. — Лань Чжань, — умоляюще говорит Вэй Усянь, уперев локти в стол и наклонившись в пространство Лань Чжаня. Тот не отстраняется, даже когда Вэй Усянь оказывается совсем рядом с его лицом, хотя и не спешит опускать чашку с чаем. — Почему солнце? — А ты как думаешь? — Не знаю. Это ты мне скажи, ты ведь их заказывал. Лань Чжань встречает его взгляд, и Вэй Усянь улыбается. — Ну? — Хм. — Если скажешь мне, я тебя поцелую, Лань Чжань. По-моему, это прекрасная сделка. Ты всегда такой загадочный, так много лет скрывал от меня название нашей песни… А ведь жениться с секретами — это к несчастью, ты же знаешь! — Вэй Ин. — Хм? Давай говори, Ханьгуан-цзюнь. Я же знаю, что у тебя всё имеет смысл. Лань Чжань сплетает пальцы над чаем, словно изящная решётчатая крыша, удерживающая пар. — Все эти годы многие ассоциировали тебя с тьмой. Я — нет. Для меня ты всегда был, — он опускает взгляд, — днём. Вэй Усянь чувствует, как улыбка пропадает с лица, и его охватывает сильное желание свернуться калачиком. Он не ожидал, что Лань Чжань скажет… ну, это. — Днём, — вторит он. — Да. — Лань Чжань снова тянется к чайнику. — В то время, когда тебя не было, была ночь. Ночь, которой, казалось, никогда не будет конца… ночь, что длилась вечно. Подобно луне, я научился жить в этой ночи. Я сделал ночь домом. А потом, на Горе Дафань, во время непримечательной ночной охоты, я услышал нашу песню, сыгранную на самодельной флейте. Я увидел твои глаза за маской, и… Пар от чая поднимается тёплыми, колеблющимися столбами. — И потом, — Лань Чжань обхватывает пальцами чашку, — после невыносимой ночи наконец наступил рассвет. Вэй Усянь открывает рот. Из него вырывается невнятный, прерывистый звук, и он закрывает его. Затем говорит: «Лань Чжань», — и его голос звучит так, словно он полон слёз, что ему хочется засунуть слова обратно в рот. — Хочешь, заколю твои волосы? Он молча кивает, потому что не верит, что сможет снова заговорить, не разрыдавшись. Слёзы ему не к лицу, так что он стискивает зубы, сдерживает слёзы и обходит стол, чтобы сесть спиной к Лань Чжаню. — Лань Чжань, — повторяет он, голос всё ещё хриплый и сдавленный. — Хм? — Лань Чжань развязывает ленту для волос на макушке. После чего проводит по волосам расчёской, и Вэй Усянь вздрагивает от щекочущего прикосновения щетинок к коже головы. Его волосы спутываются куда сильнее, чем волосы Лань Чжаня, поэтому требуется несколько десятков прочёсываний, чтобы они стали достаточно гладкими для укладки. — Я буду носить её каждый день, — говорит он. Пальцы Лань Чжаня холодные, когда он находит пряди волос, где Вэй Усянь всегда начинает расчёсывать волосы за ушами, нежно и умело, словно играет на гуцине, используя голову Вэй Усяня вместо инструмента. Его мизинец опускается ниже, чтобы подхватить пропущенные волосы. — Я буду… я буду носить её каждый день, чтобы не забывать, что я никогда не позволю тебе снова почувствовать, что ты живёшь в ночи. Все твои дни, каждый день. Я повешу солнце на небо для тебя. Хорошо? Просто чтобы оно было рядом, чтобы подхватить меня на случай, если я упаду. Возможно, он немного плачет. Не то чтобы Лань Чжань может увидеть это со своего места, так что всё в порядке, но Вэй Усянь вытирает глаза и шмыгает носом. Лань Чжань молчит, сосредоточившись на изящном пучке, в который он всегда укладывает волосы Вэй Усяня, когда тот его просит. У Вэй Усяня не хватает на это терпения, всегда собирает волосы в свою обычную полураспущенную причёску, так и не научившись укладывать их как следует даже после того, как шицзе кропотливо учила его этому перед их первой поездкой в Облачные Глубины. Тот, который делает ему Лань Чжань, всегда с каким-то плетением. У Вэй Усяня нет ни времени, ни утончённого вкуса, чтобы возиться с таким. — Шпилька. Вэй Усянь снова шмыгает носом и передаёт ему шпильку. — Лань Чжань, ты просто нечто. Ты не можешь просто подарить мне подарок и поцеловать, как все. Ты всегда заставляешь меня плакать. — Всегда? — Да. Ты говоришь все эти приятные вещи, а моё тело даже не знает, что делать с ними, поэтому избавляется от них. Слезами. — Ты тоже говоришь приятные вещи. — Заколка проходит через плетёный узел Вэй Усяня, густой, как ежевичный куст, и надёжно прилегает к коже головы. Затем он снова приглаживает свободную половину волос Вэй Усяня расчёской. — Хотя ты, кажется, сам этого не замечаешь. — Например? Повешу солнце? Это же чистая правда. Это просто обещание, которое я даю тебе. Лань Чжань очень нежно держит его голову в своих ладонях, настолько мягко, что Вэй Ину кажется, что он просто распутывает спутавшиеся прядки. Затем Лань Чжань наклоняется и целует его в затылок. Его дыхание тёплое, а Вэй Усянь не может себя заставить повернуться и посмотреть ему в лицо. Не столь важно… Лань Чжань откидывает завесу волос Вэй Усяня со спины на одно плечо, обнажая шею. Руки горят, когда он скользит ими вниз к талии Вэй Усяня. Когда Лань Чжань оставляет поцелуй на его обнажённой коже, на стыке шеи и плеча, его рот влажный, мягкий, и на мгновение Вэй Усянь чувствует на своей коже прикосновение языка и зубов. — Не нужно. Ты солнце в каждом небе. Вэй Усянь не раз представлял себе утро своей свадьбы. Однажды, когда он был ещё слишком мал, чтобы по-настоящему понять, что такое брак, он услышал, что шицзе обручилась. Когда она сказала, что такой день наступит и для него — может, не помолвка, а свадьба — он представил себе, как просыпается на рассвете, облачается в дюжину слоёв одежды и лент и кривит лицо. Цзян Чэн, в редких случаях, с ним соглашался. Вэй Усянь представил себе, что значит быть женатым, и подумал: «Какой странный способ прожить свою жизнь». Другой раз был, когда он услышал, как Госпожа Юй кричала на Дядю Цзяна через папирусные стены Лотосовой пристани. Она весь вечер пронзительно кричала на него по какому-то пустяковому поводу, несомненно, вызванным каким-то незначительным проступком со стороны Вэй Усяня — возможно, он запачкал ступени болотной грязью. В утомительные ночные часы он слышал: «Что со мной не так? Я не знаю, зачем я вообще вышла за тебя замуж!». И вот так Вэй Усянь представил себе, что такое брак, и подумал, какое это наказание — взвалить такое на себя. Затем он на какое-то время об этом забыл. На самом деле на долгие годы, пока не оказался лежащим без сна, лишённый сновидений, в канун свадьбы шицзе. Ветер в Могильных Холмах той ночью пах пеплом и корягами, сливочные, пряные нотки были так знакомы, но Вэй Усянь никак не мог понять почему. Снаружи Вэнь Нин ходил туда-сюда, таская землю. По непонятной причине на ум Вэй Усяню пришёл Лань Чжань. Возможно, его пригласят на свадьбу — нет, он уж точно будет приглашён. Объединение двух самых влиятельных орденов не будет настолько дерзким, чтобы не пригласить Ханьгуан-цзюня, какие бы у него ни были связи со Старейшиной Илина. Шицзе будет выглядеть потрясающе, подумал Вэй Усянь, улыбаясь, глядя на высокий потолок своей пещеры, где висели, как сонные летучие мыши на ветру, талисманы. Он закрыл глаза, сложил руки за головой и снова попытался представить её по памяти: красные и золотые цвета для её свадебных одеяний, расписной феникс слишком красивый для человека вроде Цзинь Цзысюаня. По сравнению с ней, он будет выглядеть, как перезрелый помидор, и Вэй Усянь усмехнулся от этой мысли про себя. Затем он снова подумал о Лань Чжане, о том, как тот будет одет. Самым важным событием, на котором они присутствовали вместе (или, вернее, присутствовали одновременно, потому что вряд ли можно было утверждать, что они общались в то время), был банкет в прогнившем каркасе Безночного Города после завершения кампании «Аннигиляция Солнца». Лань Чжань не был одет во что-то особое, но, возможно, на свадьбу шицзе он оденется по-особенному. Что-нибудь с капелькой дополнительного голубого. Может, больше нефрита. Нефрит всегда хорошо смотрелся на коже Лань Чжаня. Правила Гусу Лань запрещали носить излишние украшения, но Вэй Усянь полагает, что он будет выглядеть прекрасно. И, возможно, если бы всё сложилось иначе, Вэй Усянь смог бы облачиться во что-то вышитое и сверкающее для свадьбы сестры, и Лань Чжань смог бы увидеть его изысканно и продуманно одетым, как это принято у Юньмэн Цзянов. Во что-нибудь фиолетовое, богатое и величавое. Хотя бы раз не покрытое грязью или копотью. Он открыл глаза и нахмурился. Почему он думал об этом? Почему он думал о Лань Чжане на свадьбе? Итак, Вэй Усянь представлял себе, что значит быть женатым, и не позволял себе представлять Лань Чжаня. Последний раз, когда Вэй Усянь представлял себе свою свадьбу, был на утёсе: с флейтой в руке, под огромным небом, что нависало над ним тяжёлыми синими занавесами, и пронзительный крик: «Вэй Ин». Кругом на много километров ни души, или так ему казалось, а потом он вернулся, и Лань Чжань был там. Яблочко был их единственным свидетелем. Итак, Вэй Усянь просыпается в день своей свадьбы один, всё ещё пахнущий Лань Чжанем, всё ещё чувствуя на теле призрачные прикосновения рук Лань Чжаня. Он потягивается; руки покалывает после того, как они были всю ночь подняты над головой, и, когда он садится, что-то прохладное и мягкое падает с его обнажённой груди. Это налобная лента Лань Чжаня. Атласная лента свободно завязана, кое-где распустившись в месте, где упала на простыни, но слишком уж намеренно, чтобы про неё забыли. Лань Чжань обмотал её вокруг пальцев, снял и положил на спящее тело Вэй Усяня. Точно. Лань Чжань сегодня носит красную ленту. При этой мысли сердце бешено забилось в грудной клетке, словно птица, взмахивающая крыльями, что глупо, учитывая то, что через полдня он женится. И всё-таки он сжимает синюю ленту Лань Чжаня в кулаке, спуская ноги с кровати, и переходит через Цзинши тихими кошачьими шагами. Углы и швы их скромного жилища холодные, в них не осталось тепла; Лань Чжань, должно быть, ушёл уже давно. На обеденном столе лежит записка, прижатая чехлом для шпильки. Вэй Усянь откидывает волосы с лица, чтобы прочитать безупречный почерк Лань Чжаня. «Увидимся, когда солнце будет высоко над головой. Я наполнил тебе ванну. Сычжуй придёт к тебе после восхода солнца». Он улыбается. Как и обещал, Лань Чжань оставил ему ванну за ширмой, от которой всё ещё идёт пар, когда он подходит к ней. Должно быть, она зачарована, раз вода в ней так долго остаётся тёплой. Ванна кажется необычайно большой, когда в ней только он один, и он погружает голову под воду. Под водой мир безмолвен, приглушён, осязаем; давление успокаивает. Когда он подносит руки к лицу, они похожи на плохо различимых призраков. Вэй Усянь моется, отмокает до тех пор, пока на коже не начинают появляться морщинки, после чего вылезает из ванны и надевает нижние голубые одежды Лань Чжаня, потому что его обычные красные висят на ширме у гардероба, а ему попросту лень делать этот долгий путь. Он жуёт остатки миндального печенья, пока сражается расчёской с колтунами в своих волосах. Он сидит на ступеньках Цзинши, потому что хотел летнюю свадьбу, к чёрту предсказания (к счастью, предсказания говорили, что лето тоже подходит). Даже в Гусу бывает душно в разгаре лета. У Лань Чжаня волосы длиннее, чем у него, но более тонкие, поэтому Вэй Усянь сидит на ступеньках добрый час, пытаясь распутать свои волосы гребнем, который, кажется, создан для расчёсывания волос тоньше, чем нити сладкой «драконьей бороды». Сычжуй появляется, когда солнце окрашивает горизонт красным, а за ним по пятам следует Цзинъи. Оба уже в своих торжественных одеждах — бело-голубом атласе с изысканными крыльями на плечах. Нефритовые кисточки покачиваются у них на поясах. Вэй Усянь отлично понимает, что у него не будет ни матери, ни тёти, ни сестры, которые помогли бы ему подготовиться к свадьбе. Каждый раз, когда он представлял себе этот день, рядом с ним была шицзе, потому что она знала, что делать с его волосами. Именно она завязывала ему аккуратный полухвост каждый раз после его слишком жаркой потасовки с Цзян Чэном, и именно она купила ему кожаные завязки, когда он вырос и его волосы стали доходить до пояса. — Старший Вэй, вы проснулись. — Нервничаю, — отвечает Вэй Усянь. Это лишь отчасти правда. — Что у вас там, Сычжуй? — А что же ещё? Твои свадебные одежды, — говорит Цзинъи. В его руках коробка, закрытая изящной филигранной застёжкой. — Ханьгуан-цзюнь велел доставить их сегодня утром в Облачные Глубины. Весь город практически выстроился в очередь и трепещет у подножия гор, потому что люди услышали, что он женится. — Определённо возбуждает интерес, — соглашается Вэй Усянь. — Портной сейчас настоящая местная знаменитость, — говорит Сычжуй. Он явно доволен. Вэй Усянь поднимает бровь, глядя на него, после чего протягивает банку с миндальным печеньем. Сычжуй качает головой. — Одно дело — шить личные свадебные одежды Ханьгуан-цзюня. — Но Старейшина Илина — миф сам по себе, разве нет? — Вэй Усянь потирает руки, стряхивая крошки. — Думаю, человеку с таким статусом, как у Ханьгуан-цзюня, и подобает жениться на городской легенде. Цзинъи отвечает яростным закатыванием глаз. — Нам… — Сычжуй замирает на пороге Цзинши. — Старший Вэй, а нам разрешено здесь находиться? — А? О, да, да, конечно, конечно. Только сегодня. Полы чистые. — Фу, — нарочито говорит Цзинъи, входя. — Вы видели свадебные одежды Ханьгуан-цзюня? — интересуется Вэй Усянь. В Цзинши действительно чисто, в основном потому, что он привык убирать за собой после того, как стал жить с Лань Чжанем, но мест, где можно сесть, не так много — обычно если они не сидят вместе за обеденным столом, то лежат в постели. Вэй Усянь начинает искать стулья и находит только два, припрятанные за гардеробом. — Нет. Мне было любопытно, но мы увидим его позже сегодня. — Сычжуй протягивает свёрток, перевязанный вишнёво-красными лентами. — Зато я смогу увидеть ваши. — Сычжуй… — Это тяжело, потому что я знаю, что у вас… я знаю, что у старшего Вэя нет никаких… э-э-э… близких живых родственников. Я глубоко понимаю это чувство, — выпаливает Сычжуй. — Но, как я надеюсь, что вы будете рядом, чтобы помочь мне, если я женюсь, так и надеюсь, что вы позволите мне помочь вам. Даже если я… не ваша мама или сестра. Вэй Усянь пристально смотрит на него. — Ты мой сын, — говорит он. — Ты — вся семья, что мне нужна. Цзинъи ничего не говорит, что для него редкость. Сычжуй поднимает взгляд, когда Вэй Усянь сжимает его плечо. — Эй, посмотри на меня. Как у тебя с волосами? Сычжуй оживляется. — Ханьгуан-цзюнь научил меня всему, что знал. Конечно, он всё равно лучше меня, но я могу помочь вам, старший Вэй. — Ты втрое больше мужчина, чем любой из нас, Сычжуй. Прости, я надену это… а вы ешьте печенье! Не думаю, что у кого-то из вас было время на полноценный завтрак. Сычжуй и Цзинъи болтают между собой, пока Вэй Усянь надевает три, четыре, пять слоёв свадебных одежд, и он думает, что это, по крайней мере, удовлетворит строгий вкус Лань Цижэня. Он помнит, что раньше это было проще, но тогда рядом был портной, чтобы расправить каждую складку, каждый шов и каждый пояс. На мгновение Вэй Усянь ловит себя на том, что представляет здесь шицзе, потому что Сычжуй — это Сычжуй, и он любит его всей душой, но он знает, что бы она сказала, если бы была здесь. — Ты там сознание потерял? — спрашивает Цзинъи. — Эти одежды не так-то просто надеть, мальчишка, — отвечает Вэй Усянь, борясь с хитроумными узлами на талии. Портной постарался, чтобы это выглядело легко, но проклятие нынешней жизни Вэй Усяня — завязывание одежд. По многим причинам. — Вам нужна помощь? Вэй Усянь именно этим и занимался — принимал помощь. Голос Сычжуя звучит с другой стороны ширмы, а тень отбрасывается на панели, украшенной изображением белой цапли. — Можешь достать завязки сзади? — Вау, — протягивает Цзинъи, когда Вэй Усянь выходит из-за ширмы. — Заткнись, мальчишка. — Я хотел сказать, что ты прекрасно выглядишь, старший Вэй. Красный тебе идёт. Я серьёзно! — добавляет Цзинъи в защитной манере, когда Вэй Усянь косится на него. — Ханьгуан-цзюнь растеряет всю свою невозмутимость, когда увидит тебя. — Лань Чжань не растеряет всю свою невозмутимость, — слабо говорит Вэй Усянь. — Это моя работа. — Он падает замертво, как бумажная кукла, всякий раз, когда Лань Чжань говорит что-нибудь милое или нежное, если только они уже не лежат в постели, и сладкие слова теряются в покрове ночи. Да, они собираются пожениться. Да, Вэй Усянь работает над этим. — Он теряет невозмутимость, просто не словесно, — говорит Сычжуй. Его пальцы ловко завязывают узлы, на которые у Вэй Усяня не хватает терпения. Он не делает их такими же вычурными и сложными, как портной, но Вэй Усянь этого и не ожидал. Да ему такие и не очень-то шли. Чего он не ожидает, так это очередного стука в дверь, и того, что на пороге Цзинши появится Цзинь Лин с деревянным сундуком, украшенным золотой ковкой и нефритовой филигранью, в духе Ланьлин Цзинь. Его выражение лица меняется с облегчения — хвала небесам, это нужная комната, Облачные Глубины похожи на лабиринт — на скорченную гримасу, как будто он вот-вот заявит, что на самом деле не хочет здесь находиться. — Цзинь Лин, ты пришёл! — восклицает Цзинъи. Цзинь Лин несколько секунд оценивающе рассматривает Вэй Усяня с порога и говорит: «Тебе больше идёт чёрный», — в качестве приветствия. Ну вот, началось. — Так ты разговариваешь со своим дядей в день его свадьбы? — Вообще-то, с дядей так разговаривать нельзя, и точка, но Вэй Усянь даёт ему поблажки во все остальные дни его жизни. Он встаёт, стараясь не упасть лицом вниз, пока пытается понять, как двигаться в этих одеждах. — Заходи, Цзинь Лин! — Цзинь Лин, быстрее, иди сюда и помоги, — говорит Цзинъи. — Ты сказал лишь принести вещи из Башни Кои, а не знать, как их наносить! Я не девчонка! — Никто не говорил, что ты девчонка! Успокойся. Мы просто не хотим, чтобы старший Вэй выглядел как оперный певец в день своей свадьбы! — Только не красьте меня белым, — сухо говорит Вэй Усянь, пока они рассматривают содержимое: в основном это просто пудра и румяна для щёк, которые в этой жизни гораздо более румяные, чем были, когда он был Старейшиной Илина. Иногда он смотрел в лотосовые пруды в Могильных Холмах и вздрагивал при виде своего собственного лица — мрачного, лишённого кровинки. Трое юношей, двое из которых провели большую часть своей жизни в обучении искусству, прекрасно справляются со своей задачей. Вэй Усянь никогда в жизни ни для чего не прихорашивали, и, скорее всего, он рассмеялся бы от одной такой мысли, если бы не предложил Лань Чжаню пожениться. Лань Чжань был на седьмом небе от счастья — то есть улыбнулся, слегка прищурив нижние веки, как солнечный луч, пробивающийся из-за горизонта, и ответил: «Тебе придётся надеть свадебные одежды и соблюсти множество традиций». Вэй Усянь был бы готов носить мешок из-под картошки, покрытый куриным помётом, и пить сок сельдерея на протяжении целого месяца, если того требовала бы традиция, если это означало бы брак с Лань Ванцзи. Так что, вообще-то, надеть красивые атласные одежды и держать яблоко в руках — пустяк. — Э-э-э… — неловко произносит Цзинь Лин после того, как Сычжуй и Цзинъи решают, что Вэй Усянь выглядит достойно, а Сычжуй заплетает привычные кончики волос Вэй Усяня и завязывает их в узел, как, должно быть, его научил Лань Чжань. — Э-э-э, я… Есть кое-что… Я должен… Тебе лучше взять это. В руки Вэй Усяня вкладывают что-то маленькое и изысканное. Разжав ладонь, он видит красную кисточку и резной нефритовый корень лотоса, напоминающий тот, который когда-то вручила ему шицзе в заброшенном здании в Илине. — Моя… моя мама. Она носила эту кисточку на своей свадьбе. Поэтому и тебе стоит, потому что… Да. — Цзинь Лин. Какое-то пятно на полу, должно быть, чрезвычайно увлекательно, потому что Цзинь Лин не в силах оторвать от него взгляд. Вэй Усянь не рискует посмотреть вниз на случай, если там и впрямь есть что-то шокирующее. — На свадьбах должны быть родные. Вэй Усянь внимательно рассматривает её — детали, изящные узлы, возраст кисточки, выдаваемый золотой нитью, которая начала истираться. Она выполнена в стиле ордена Ланьлин Цзинь, и может показаться странным надевать её на собственную свадьбу, но он осознаёт: независимо от того, выбирал он это или нет, его жизнь пронизана влиянием всех орденов. Даже тех, которых уже нет. Наличие ниточки Ланьлин Цзинь не будет казаться столь неуместным. — Спасибо, что принёс её, Цзинь Лин. — И это тоже, — говорит Сычжуй, протягивая Вэй Усяню яблоко. — Возьмите его. — О, спасибо, Сычжуй. Мой самый почтительный… — он откусывает кусочек — все трое юношей выкрикивают что-то вроде «нет» и «перестань», и на Вэй Усяня никогда в жизни так не кричали за то, что он ест фрукт. — Что? — Это твоё яблоко мира и удачи! — кричит Цзинъи. — Как ты можешь так просто есть своё яблоко мира и удачи! — Я хотел есть! — Свадьбы – это такой труд. Похоже, никто этого не ценит. Цзинъи стонет, словно истинный мученик. — Пойду принесу другое яблоко. Цзинь Лин, пойдём со мной, тебе нужно запомнить, как здесь всё устроено, если твой старший дядя собирается жениться в Гусу Лань… Что-то туманное очерчивает дверные проёмы в воспоминаниях Вэй Усяня, ловя солнечный свет, как паутина на старой, посеревшей древесине. Он был здесь когда-то, в Облачных Глубинах, сидел рядом с пьяным Лань Чжанем на ужасно неудобной кровати, насмехаясь над самой мыслью, что кто-то когда-то добровольно войдёт в семью Гусу Лань. Вес полупустого кувшина с «Улыбкой Императора» ощущается в ладонях. Войти в семью Гусу Лань. Эти слова задевают края воспоминаний, и оно колышется на ветру. Он ловит себя на том, что улыбается. — В чём дело, старший Вэй? — Ах, Сычжуй, — отвечает Вэй Усянь. — Когда-то, как ни удивительно, я был в твоём возрасте, и тогда я лишь смутно допускал мысль, что когда-нибудь женюсь. В какой-то момент я хотел этого, но только после того, как закончу создавать проблемы миру. И всё же, — он снова смеётся, — скажи ты мне тогда, что лет через двадцать я женюсь на Ханьгуан-цзюне, я бы рассмеялся тебе в лицо. — Ханьгуан-цзюнь говорил, что вы познакомились в молодости, но я не осознавал, что это было в моём возрасте. — Даже раньше. — Вы счастливы, что женитесь сейчас? Вэй Усянь позволяет влажному ветру Облачных Глубин овевать его щёки, смягчая хрустящие края. Вдали на гравийных дорожках снова показались Цзинь Лин и Цзинъи, явно спорящие о том, чьё яблоко выглядит краснее и, следовательно, красивее. Цзинь Лин яростно трёт своё яблоко о ткань на груди. Затем он начинает неистово жестикулировать. Моё яблоко определённо высшего уровня! Смотри, на нём золотистое пятнышко! Возможно, существует квота на счастье, которое может испытывать весь мир в одно и то же время, поделённая между всеми маленькими людьми в нём, и сегодня Вэй Усянь чувствует себя эгоистом. — Счастливейший из всех. ☽ Лань Ванцзи не из тех, кто много плачет. Но это не значит, что он не плачет вообще, и это важное отличие. Лань Сичэнь, похоже, позабавлен этим клочком информации, который, кроме самого Вэй Ина, знает только он. — Считаешь ли ты неуместным плакать на собственной свадьбе? — Если это для Вэй Ина, ничего не может быть по-настоящему неуместным. Не для меня, — отвечает Лань Ванцзи. Он позволяет брату поправить атласную ткань на его талии сзади. Люди из ордена Гусу Лань не склонны к излишествам, и он вполне привык носить с полдюжины слоёв одежд, но даже так на Лань Ванцзи никогда не было надето столько атласа разом. Он не видел свадебных одеяний Вэй Ина, но и сам никогда в жизни не носил столько красного. Один лишь шлейф его верхних одеяний достаточно длинный, чтобы на нём можно было удобно улечься. Его края вышиты золотой подкладкой в виде облаков. — Господин Вэй не похож на человека, которого может остановить смущение. — Только иногда, — соглашается Лань Ванцзи. — К примеру, ему вообще не понравился паланкин. — Что же, господин Вэй в том числе своевольный и идёт своим собственным путём. Вот чего он не стесняется. — Лицо Лань Сичэня смягчается, когда он смотрит на Лань Ванцзи; красные цвета этой свадьбы прогоняют мороз, который, кажется, никогда не растает вокруг его глаз. Лань Ванцзи также знает, что после того, как эта неделя ускользнёт, как речные мелкие рыбёшки, как ускользает всё время, брат снова вернётся к печали и чувству вины, но он надеется, что по крайней мере этот день станет ступенькой через бурную реку. Он и сам однажды стоял там, окружённый водами, грозившими его утопить. — Ванцзи. Я счастлив за тебя. Ты ведь это знаешь? — Спасибо, старший брат. Лань Сичэнь улыбается ему. Есть слова, которые он не скажет: я знаю, что годы без господина Вэй были самым мрачным периодом в твоей жизни. Я рад, что он теперь здесь, чтобы освещать твой путь. Оставайся в свете его огня. Но Лань Ванцзи провёл годы, прислушиваясь к невысказанному. Он лишь кивает. — Ему повезло, что у него есть ты, — говорит Лань Сичэнь. — Мне повезло больше, что он у меня есть. — Вы оба становитесь лучше, когда вы есть друг у друга в ваших жизнях. — Лань Сичэнь тянется в карманы и достаёт заколку для волос в виде стрекозы. Крылья изящно подвижны, глаза — красные драгоценные камни, и он улыбается — У меня есть ещё кое-что для тебя. — Старший брат? — Она принадлежала нашей матери, — Лань Сичэнь поворачивает шпильку на свет, чтобы солнце осветило тонкий золотой листок. — Дядя хотел уничтожить её, но я подумал, что, возможно, ты захочешь надеть её в свой день свадьбы. У большинства из нас здесь разрушенные семьи, но она должна быть здесь сегодня. Она должна была стряхнуть пыль с твоих плеч, прежде чем отпустить тебя в свадебный зал, но у нас есть только это, — он протягивает заколку. — Тебе бы этого хотелось? — М-м. Сегодня Лань Сичэнь помог Лань Ванцзи уложить волосы, как он всегда это делает, с помощью золотых украшения и нефритовой шпильки, которую он заказал в пару к шпильке Вэй Ина. Сбоку головы осталось как раз достаточно места, чтобы разместить там стрекозу, порхающую в тихом утреннем воздухе Облачных Глубин. — Теперь ты готов, — улыбка играет на уголках губ Лань Сичэня, когда он уверенно вкладывает тяжёлое яблоко в руки Лань Ванцзи. — Иди к своему мужу, Ванцзи. Он ждал тебя. Лань Ванцзи, который всегда приходит рано, первым приходит в свадебный зал. Поскольку Вэй Усянь отказался от паланкина, он предложил им встретиться в зале по отдельности: ему хотелось сюрприза. Старшие ученики уже выстроились по сторонам багрового ковра, проложенного по мраморной дорожке, с Лань Сычжуем и Лань Цзинъи во главе. Даже Цзинь Лин здесь, с поникшей головой, выглядевший на удивление кротким. Лань Ванцзи привык к его громкому, возмущённому голосу. Кажется, что здесь, по сути, собрался весь мир. Вэнь Нин незаметно проскользнул внутрь, застенчиво улыбаясь с самого заднего ряда. Должно быть, он причесал волосы и нанёс на кожу румяна. Если взглянуть мельком, он мог бы сойти за человека. Когда он кивает, Лань Ванцзи кивает ему в ответ. Присутствуют все старейшины и ученики Гусу Лань. Все лидеры кланов крупных и мелких орденов тоже присутствуют и кланяются, когда Лань Ванцзи занимает своё место на ковре. Он машинально склоняет голову, хотя это его собственная свадьба и ему не нужно так формально приветствовать гостей в день самой церемонии. Он просто благодарен тому, что семьи Яо и Оуян хоть раз в своей раздражающе долгой жизни хранят молчание. Не Хуайсан улыбается, когда он выпрямляется, и эта… эта улыбка настоящая. Лань Ванцзи хочется верить, что это так. Цзинь Лин — единственный выживший потомок Цзинь Гуаншаня, поэтому он — молодой лидер клана, окружённый советниками, а за ним… Что ж. Цзян Ваньинь выглядит так, будто ему в задницу засунули кактус, на мгновение мелькает мысль у Лань Ванцзи, прежде чем он одёргивает себя. Каждый атом его тела пытается сбежать из помещения, но он неподвижно стоит, сжимая рукоять меча так, что костяшки белеют. Приглашение ему отправили в основном из вежливости. Когда Лань Ванцзи спросил Вэй Ина, хочет ли он его пригласить, Вэй Ин ответил «нет», но так нерешительно, что Лань Ванцзи всё же спросил у брата, стоит ли его пригласить. Это было дипломатичным поступком. Цзян Ваньинь удерживает его взгляд в течение нескольких напряжённых секунд, прежде чем опустить глаза, что для Лань Ванцзи является лучшим поклоном, на который он только мог надеяться. Лань Цзинъи широко улыбается, когда Лань Ванцзи замечает его взгляд, и украдкой показывает ему большой палец, прижав руку к бедру. Когда Лань Ванцзи не реагирует, он стирает улыбку с лица и поспешно опускает глаза. Яблоко уже начало нагреваться в его ладонях, когда появляется Вэй Ин, выходящий на дорожку от Цзинши. Сычжуй идёт с ним, пытаясь не отставать от его больших шагов, и у него неплохо получается, пока Вэй Ин не замечает ждущего его Лань Ванцзи. Тут все ставки сняты, и он чуть ли не срывается на бег. Тогда Сычжуй что-то говорит, и Вэй Ин приходит в себя. Возможно, что-то вроде «Старший Вэй, на вас множество слоёв одежд, а сейчас лето», или «Ваша вуаль слетит, Старший Вэй», или, может, что-то, что действительно волнует Вэй Ина: «Старший Вэй, Ханьгуан-цзюнь всегда будет ждать вас. Нам не нужно бежать». И, опять же, Лань Ванцзи не из тех, кто много плачет, но слёзы наворачиваются ему на глаза, тёплые и влажные. В груди собирается что-то ужасное, чудесное, что-то, что сжимает горло, — нечто настолько подавляющее, что на мгновение он забывает, как дышать. Воздух кажется ненужным, когда Вэй Ин дрожит от усилия не броситься бегом, чтобы сократить расстояние между ними. Когда он добирается до красной дорожки, его улыбка так широка, что глаза превращаются в полумесяцы. Да, его вуаль сбилась, и да, его яблоко выглядит помятым в месте, где он слишком сильно его сжимал, и да, он приходит один, без свадебной процессии, лишь со своим сыном, но Лань Ванцзи это совершенно не волнует. Ни традиции, ни приличия. Лишь мысль о том, что он может взять Вэй Ина за руку, встать перед небом и землёй и сказать: «Это мой муж». — Лань Чжань! — восклицает он, и его голос танцует, расцветает. — Лань Чжань, посмотри же, ты такой красивый! Лань Ванцзи собирается что-то сказать… Они окружены гостями церемонии, Сычжуй присоединяется в ряд к остальным, и Вэй Ин смотрит на него, будто он повесил луну на небо, и всё, что он делает, — плачет. Конечно же, беззвучно, но он моргает, и две тёплые слезы, похожие на следы комет, стекают по щекам, и улыбка Вэй Ина меркнет. Затем он смеётся. Его глаза окаймлены красным. — Что ж ты плачешь, глупый? — спрашивает Вэй Ин, сам находясь на грани слёз. Он натягивает рукав на руки, и когда он подходит ближе, он чувствует запах мыла и сандалового дерева. На манжете его рукава вышит крошечный лотос синего и золотого цветов, и когда Вэй Ин прикасается атласом, чтобы вытереть его слёзы, прикосновение становится лаской. Солнце пробивается через открытое окно. Он шмыгает носом, снова смеётся. — Лань Чжань, я знаю, что ты хорошенький, когда плачешь, но сейчас не время. Он подумывает о том, чтобы раздражённо сказать что-то вроде: «Я не плачу», хотя Вэй Ин вытирает ему глаза. Затем он быстро сжимает их переплетённые руки, а потом отпускает руку Лань Ванцзи, чтобы они могли взяться за концы красного пояса, соединяющего их. Такая традиция приемлема, и, честно говоря, если бы Вэй Усянь отказался от всех обычаев полностью, у Лань Цижэня, возможно, был бы аневризм. Свадебный алтарь ужасно пуст; там, где обычно должно стоять по четыре стула, по два для каждой пары родителей, находятся только мемориальные таблички с именами. Вэй Чанцзэ. Цансэ Саньжэнь. За ними — Цзян Фэнмянь. Юй Цзыюань. С другой стороны, отделённые чашей с апельсинами и курящимся благовонием, Лань Сюфэн. Ся Сюэвэй. Лань Цижэнь стоит рядом с именами семьи Лань Ванцзи; казалось правильным, чтобы у алтаря был хотя бы один живой человек — тот, который растил Лань Ванцзи большую часть его жизни. Вэй Усянь замирает, когда видит ряд имён на своей стороне стола. У его родителей не было бы мемориальных табличек, ведь у его матери не было родового дома, куда можно было бы вернуться, а его отец занимал такое положение, так что их имена были нанесены на доски, специально изготовленные для этой свадьбы в Облачных Глубинах. Эмаль покрыта синей глазурью с серебряной каллиграфией, подобно океану на рассвете. Цзян Фэнмянь и Юй Цзыюань, однако, проделали очень долгий путь, чтобы оказаться здесь. — Вэй Ин, — говорит Лань Ванцзи. Их пояса колышутся между ними. — Я в порядке. Всё хорошо! Фух. Все здесь собрались, чтобы посмотреть, да? В уголках его глаз мелькнуло что-то меланхолическое и неопределённое. Лишь на мгновение, как отблеск свечи в тёмной пещере, а потом исчезло. — Лань Ванцзи, — говорит Лань Цижэнь. — Вэй Усянь. Улыбка Вэй Ина возвращается. Они совершают поклоны, словно в трансе. Поворачиваются и смотрят на двери, где собрались гости свадьбы, и встают сперва перед лицом Неба и Земли. Не задумываясь, Лань Ванцзи складывает их кончики пальцев и склоняется в низком поклоне. Затем и Вэй Ин рядом с ним опускается на колени, и они совершают земной поклон. Это мой муж. Затем — их родителям, давно ушедшим из жизни, теперь только обесцвеченным костям под утрамбованной землёй: Лань Ванцзи задаётся вопросом, рады ли они за них. Он думает, что их матери были бы безмерно рады, и этого ему достаточно. Это моя любовь. Затем — друг другу. Лицо Вэй Ина раскраснелось и сияет даже под прозрачной вуалью, потому что он сказал, что не хочет провести половину свадьбы, слепо шаря вокруг и не видя лица Лань Ванцзи. Его глаза превратились в тёмные щели от неугасающей улыбки. Это редкое и прекрасное счастье. Лань Ванцзи хочет навечно остановить это мгновение. И это наша жизнь. Вэй Ин слишком любит еду, напитки и людей, чтобы свадьба закончилась так скоро, так что они вместе с гостями погружаются в пиршество, которому суждено продлиться и после захода солнца. Это самое оживлённое событие, которое когда-либо видели Облачные Глубины, и Лань Цижэнь большую часть вечера выглядит так, будто у него в обуви завелась сороконожка, но он не открывает рта ни для чего, кроме как для еды, и Лань Ванцзи считает это победой. — Лань Чжань, ты почти ничего не ел, разве ты не голоден? От Вэй Ина сильно пахнет рисовым вином. Он весь вечер не отпускал руку Лань Ванцзи, за исключением тех моментов, когда они пользовались палочками для еды, — даже тогда люди продолжали подходить к их столу в передней части зала, чтобы поднять тост и выпить за них. Вэй Ин всегда сначала наливает Лань Ванцзи чашку чая, а потом наливает вино себе, после чего выпивает его, не моргнув и глазом. — Дело не в том, что я не голоден. — Тогда в чём же? — Он близко, слишком близко; Лань Ванцзи не остаётся ничего другого, кроме как поцеловать его. Но они всё ещё в зале, полном гостей, и у него всё ещё осталась капля приличия, даже несмотря на то, что он женат. — Я и так переполнен счастьем. — О, — выдыхает Вэй Ин, и тёплое сладкое дыхание овевает губы Лань Ванцзи. — Думаю, я тоже. — Не хочешь удалиться в спальную? — Пока нет, — отвечает Вэй Ин. — Мне бы хотелось, но мы женимся-то лишь раз, так что приятно поужинать вместе, когда все должны быть любезны со мной. Это перемена, к которой я мог бы привыкнуть. — Перемена, которой ты заслуживаешь. Ты их заслужил своим трудом. Многие из присутствующих имеют более чем достаточно причин быть в долгу перед тобой. Лань Ванцзи намеренно не бросает взгляд на Цзян Ваньиня, говоря это, но догадывается, что тот тоже пьёт, с сидящим рядом Цзинь Лином. Отсюда он, скорее, похож на недовольный баклажан, но Вэй Ин был тихо счастлив увидеть своего брата, поэтому Лань Ванцзи промолчал. Некоторые из гостей, как и предсказывал Лань Ванцзи, по-прежнему отпускают в их адрес странные, несколько сомнительные комплименты и наилучшие пожелания — глава семьи Яо подходит и говорит что-то вроде: «Потрясён, что вы женились, Ханьгуан-цзюнь, но, видимо, даже старейшина Илин лучше, чем совсем никто!», на что Лань Ванцзи хотелось ответить что-нибудь колкое, но Вэй Ин лишь рассмеялся и сказал: «Эй, Глава Яо, во всяком случае я неплохая компания для выпивки — вы с этим не согласны?». С чем он согласился, и они выпили за здоровье. Вэй Ин улыбается. В другом конце зала Лань Цзинъи, их Лань Сычжуй, Цзинь Лин и Оуян Цзычжэнь вступили в жаркий спор, в основном пытались не дать сказать и слова друг другу Цзинь Лин и Оуян Цзычжэнь. Вэнь Нин, которого Вэй Ин лично пригласил внутрь — с высоко поднятым подбородком, как будто бросая вызов всякому, кто посмеет выгнать его, — пытается их утихомирить, но у него ничего не получается. Это действие алкоголя; честно говоря, Лань Ванцзи кажется, что он даже сильнее привычной «Улыбки Императора», которую он покупает. Неужели местная пивоварня тоже прознала, что его заказ предназначен для свадьбы? Его свадьбы? — Я с этим разберусь, — говорит Вэй Ин, сжимая бедро Лань Ванцзи, и он наклоняется ровно настолько, чтобы быстро чмокнуть его в губы. — Вау, мне не стоило этого делать. Теперь я не хочу вставать. Ладно, встаю-встаю. Лань Чжань, не целуй меня, а то я и впрямь устрою такое зрелище гостям, которое они запомнят на всю ночь. Лань Ванцзи провожает его взглядом. Вэй Ин подпрыгивает на ходу даже после трёх кувшинов «Улыбки Императора», а младшие тут же протрезвляются, едва завидев его приближение. Тотчас появляются укоряющие пальцы, и Лань Ванцзи хмыкает про себя, когда видит, как Лань Цзинъи бьёт Оуян Цзычжэня в грудь за попытку перебить Вэй Ина, когда тот говорит. Затем краем глаза Лань Ванцзи замечает двух женщин, притулившихся к дверному проёму в банкетный зал. Они стоят спиной к празднеству, склонив головы, как будто обмениваются секретами. Никто не удостаивает их взглядом. Даже глава семьи Не со взглядом острым, как у ястреба, не обращает на них внимания. Проходит несколько мгновений, но Лань Ванцзи понимает: возможно, потому что никто другой не может их увидеть. И тут его настигают воспоминания. На одной из дам бледно-лиловые одежды, типичные для земель Юньмэн Цзян, волосы убраны золотом и нефритом. Другая — в тёмно-красных, с золотым украшением для волос, похожим на когти. Конечно же. Им бы хотелось здесь быть. Они должны были быть здесь. Они заслуживали увидеть, как их младший брат женится. (Вэнь Цин швырнула бы туфлёй, услышав бы предположение, что у неё больше одного младшего брата, но дело в том, что она была рядом с Вэй Усянем, когда весь остальной мир отвернулся от него). Ни одна из них не исчезает, когда Лань Ванцзи моргает, но Цзян Яньли выпрямляется, будто её что-то потревожило. Когда она поворачивается, её лицо сияет, неизменное, как благоухание вечера. Она не произносит ни слова, но встречает взгляд Лань Ванцзи через весь банкетный зал, и время замирает. Я могу быть здесь лишь немного. Прошу, будь с ним всегда. Если кто-то и видит, как Лань Ванцзи кивает в пустоту, никто ничего не говорит. Только тогда они исчезают. Лань Ванцзи так и сидит на месте некоторое время, пытаясь осмыслить появление Цзян Яньли и Вэнь Цин на их свадьбе, когда замечает, что Цзян Ваньинь встаёт и направляется к выходу. Он не уходит совсем, но другие лидеры кланов в замешательстве окликают его, когда он выходит из банкетного зала на дорожку на улице. Лунный свет окрашивает пурпурный цвет его одеяний серым и коричневым. Меча он с собой не взял. Вэй Ин по-прежнему увлечён разговором с младшими, теперь уже грозя им пальцем, а они слушают, затаив дыхание. Ну… Цзинь Лин корчит недовольную гримасу, но когда он этого не делает? Лань Ванцзи полагает, в свою первую брачную ночь он проявит дипломатичность ещё раз, хотя и не обязан этого делать, — просто потому, что у него хорошее настроение. Он точно знает, что ещё долгое время будет в хорошем настроении. И всё же сейчас подходящий момент. Вэй Ин отрывается от разговора, глядя, как Лань Ванцзи проходит по залу, скользя в волнах красного и золотого, но за ним не идёт. Тепло банкета закручивается завитками вокруг него, когда он присоединяется к Цзян Ваньиню на террасе. Они ничего не говорят. Тишина не напряжённая, что уже хорошо. Возможно, она хрупка, но, наверное, так будет всегда. Кость, слишком долго пролежавшая на солнце. Время превратило их боль в окаменелость. Теперь лучше не трогать её, лишь смотреть, да и то мельком. — Не думал, что когда-нибудь увижу, как он женится, — говорит Цзян Ваньинь. Голос у него хриплый. — Либо он решит никогда не жениться, либо один из нас умрёт, прежде чем это случится. Лань Ванцзи решает, что это означает: «Спасибо, что пригласили меня». — Одно из двух уже произошло до этой свадьбы. — Да, я в курсе, — огрызается Цзян Ваньинь. Затем он вздыхает. На мгновение снова наступает напряжённая тишина, но потом он что-то бормочет себе под нос, и Лань Ванцзи не разбирает слов. Он ничего не говорит, лишь ждёт, пока Цзян Ваньинь поймёт, что ему стоит повторить себе. Лань Ванцзи терпеть не может, когда тот бормочет. — Я сказал, он теперь твоя проблема. — Вы не это сказали, господин Цзян. Цзян Ваньинь выглядит так, будто пытается извергнуть дым из душей одной лишь силой воли. — Позаботься о нём, потому что я больше не смогу. Удивление пронзает грудь Лань Ванцзи острой иглой. Он не двигается, не бросает на него взгляда и продолжает решительно вглядываться в кварцевые сады, потому что Цзян Ваньинь ещё не закончил. — Если честно, я никогда и не мог. Когда-то мы громко заявляли о том, что будем двумя героями Юньмэна. Но мы были глупы. В одном ордене нет места для двух героев. Гуй подери, в этом мире нет места даже для одного героя. Единственный раз, когда нам было суждено идти по одной и той же дороге, — это когда мы расходились в разные стороны. Между ними оседает тёплая летняя влага. — Позабочусь. Без помпезности, без церемоний, без клинков, без крови. Лань Ванцзи вкладывает в эти слова всю серьёзность. И впервые он верит, что Цзян Ваньинь — тоже. — В любом случае, я хочу забрать мать и отца домой. Им не подобает задерживаться здесь дольше. — Как пожелаете. Как только Цзян Ваньинь поворачивается, чтобы уйти, он останавливается и спрашивает: «Вы там с торговцами лотосов договорились?». — Да. ☽ Они ускользают как раз перед тем, как наступает час опьянения и усталости. — Лань Чжань, ты бы видел лицо Не-сюна, когда я сказал ему — он дал мне эту книгу, гляди, действительно отличную книгу, которую совершенно неприлично держать здесь, — а я ему сказал, что, возможно, ему придётся купить другую, потому что из неё мы уже всё попробовали! Он был в шоке, потому что это оказался какой-то там третий том из серии… Я не видел его таким возмущённым с тех пор, как мы были мальчишками. Не думаю, что на его лице снова когда-нибудь появится такое выражение. — М-м. Мне всё равно было бы интересно это увидеть. — Как дерзко с твоей стороны, — но Вэй Усянь смеётся, и во рту от него сладко. Он не перестаёт смеяться с тех пор, как они покинули банкетный зал, и переливистый смех льётся из него, словно горы накопленного счастья настигли его разом. Выражение лица Лань Чжаня невыносимо мягкое. — Лань Чжань, Лань Чжань. Мой муж. В голубом свете луны уши Лань Чжаня краснеют. — Хм? — Ничего. Просто это так приятно говорить. Муж. Мой муж. Я слишком боялся называть что-то своим, кроме одежд, что были на мне. Поверить не могу, что ты останешься со мной. — Я всегда буду рядом, Вэй Ин. — И я твоим! — Вэй Усянь чувствует, как его смех распускается во что-то глубокое и тёплое. На языке — угасающие нотки «Улыбки Императора». Лань Чжань взял обе его руки в свои. Он такой тёплый, каким не бывает алкоголь. — Теперь ты со мной застрял, Лань Чжань. Тебе от меня не избавиться, даже если попытаешься. Даже если мы переродимся! Если ты переродишься морем, я стану его берегом. Шум банкета всё ещё доносится до них, но Лань Чжань наклоняется, пока их губы не соприкасаются. От него пахнет чаем, красной фасолью и клейким рисом. Вэй Усянь уверен, что от него самого несёт лишь рисовым вином. Он высвобождает руки из хватки Лань Чжаня и обвивает ими его шею, пытаясь приблизиться, раздосадованный мыслью, что между их телами — по меньшей мере дюжина слоёв ткани. И где же, спрашивается, эта брачная комната? — Хочу тебе кое-что показать, — говорит Лань Чжань. Первая половина предложения теряется во рту Вэй Усяня. — О? Что же? — Их лица всё ещё настолько близко, что Вэй Усянь вынужден выбрать, в какой из глаз Лань Чжаня смотреть. — Кстати, я тоже. Свадебный подарок. — Сначала твой. — Я знаю, что от всего, что бы ты ни приготовил, мой подарок будет выглядеть блеклым в сравнении, так что, возможно, это хорошая идея. — Ничто из того, что дарит мне Вэй Ин, не может быть «блеклым». — Я приму к сведению эти самоуверенные слова, Второй господин Лань. Пойдём? Его картина до сих пор спрятана в Цзинши, под половицами, где Лань Чжань столько лет прятал кувшины «Улыбки Императора». Вэй Усянь чувствует странную привязанность к этому маленькому тайнику под древесиной. Это их потаённое место для подарков, и он знает, что Лань Ванцзи больше не будет туда заглядывать. Их покои задрапированы красным, круглые знамёна с иероглифом двойного счастья колышутся на лёгком ветру, хотя Цзинши и не является официальной брачной комнатой. Вэй Усянь уверен, что, вероятно, это принесёт несчастье, будет бунтарским или осуждаем, если он отправится бродить по Облачным Глубинам со своим новоиспечённым мужем вместо осуществления брачного соития, но, чёрт возьми! Традиции. Он и так уже слишком много кланялся сегодня. — Вэй Ин? — спрашивает Лань Чжань. Он наблюдает, как Вэй Усянь откидывает волосы и одежды, прижимая каблуком ботинка конец шаткой доски, чтобы один из её концов приподнялся. — Я не понимаю. — Мне нужно было спрятать это от тебя, — отвечает Вэй Усянь. Свёрток несколько запылился от того, как много бегали туда-сюда Цзинь Лин, Цзинъи и Сычжуй по Цзинши сегодня. Он на мгновение сжимает его в руках, нервничая, прежде чем протянуть. — Для тебя. Лань Чжань разворачивает его своими длинными, бледными руками, и тогда оно выскальзывает ему на ладони — стеклянный шар, расписанный изнутри кистью тоньше, чем мизинец Вэй Усяня, и с большим терпением, чем он считал в себе возможным. На это ушло две недели и больше попыток, чем он хотел бы сосчитать. Он слишком уж много раз посещал торговца стеклянными изделиями в Цайи. Он пристально смотрит на подарок. — Это мы! И Сычжуй. В те времена. — Вэй Усянь нервничает, особенно потому, что Лань Чжань бережно держит его в руках, не проявляя никакой реакции, поэтому слова начинают неконтролируемо сыпаться из его уст. — Э-э-э… знаю, я говорил, что те годы, проведённые в Могильных Холмах, были одни из самых мрачных в моей жизни, но тот день в Илине был по-настоящему особенным для меня. Не знаю, вспоминаешь ли ты его с радостью, но я вспоминал. Всегда вспоминал. Ты был единственным гостем, который у нас когда-либо бывал, и это было… Я знаю, ты сказал мне: те тринадцать лет, что меня не было, были для тебя ночью. Время, проведённое в Могильных Холмах, было ночью для меня, а твой визит был единственным лучиком света, который я когда-либо видел. Пожалуй, это и впрямь делает тебя луной — а, Лань Чжань? Лань Чжань всё так же пристально смотрит; стекло отсвечивает жемчужным блеском в тусклом плане единственной оставшейся гореть свечи. — Лань… Лань Чжань, скажи что-нибудь. Его губы приоткрываются. Они сухие. — Вэй Ин. — Тебе не нравится? Ничего, если нет, но ты же все эти годы хранил тот нелепый портрет, который я нарисовал, так что я подумал… — Спасибо. — Ай, ты же сказал: между нами никаких благодарностей. Твои же слова! — Он прекрасен. Это… та жизнь, о которой я тогда мечтал. — Ты можешь её иметь. Она у тебя уже есть, — говорит Вэй Усянь. Однако, когда он наклоняется, Лань Чжань целует его, но ровно настолько, чтобы он почувствовал тепло, а не столько его губы, и он выпячивает нижнюю губу. — Если мы займёмся этим сейчас, я так и не покажу тебе то, что приготовил. — Тьфу. Терпеть не могу, когда ты прав, Лань Чжань. Вечно такой здравомыслящий. Что же у тебя для меня? Лань Чжань ведёт его через кварцевый сад, обувь поскрипывает по гальке. Вэй Усянь не думает, что это дорога к брачным покоям, но ему тепло и радостно, и он не прочь сделать небольшой обходной путь. У них есть вся ночь. По правде говоря, у них есть вся оставшаяся вечность. — Лань Чжань, что ты задумал? К тому времени, как Лань Чжань начал замедлять шаг, шум свадебного пира уже затерялся в горах. Вэй Ин совершенно сбит с толку, но сгорает от любопытства. Отсюда едва слышно тихое журчание Холодных Источников. — Лань Чжань, что?.. И тогда он видит их: нижние диски лотосов. Гусу не сильно похож на Юньмэн, с его районами, полными стоячей воды, болотами и озёрами, где лотосы растут в изобилии. Здесь все водоёмы стремительно бегут по скалам, устремляясь к океану. Этот сад уединён, скрыт от глаз естественно нависающими деревьями и листвой, а в его центре находится большой лотосовый пруд с бутонами, которые только начали распускаться. Кто-то должен был создать его собственными руками; от пруда отходят оросительные каналы, перегороженные и направленные камнями, и в свете луны Вэй Усяню видны огненно-красные отблески кои, лениво скользящих меж корней лотосов. А затем он ощущает запах дыма. Не дыма от лесного пожара, а мирриса, благовония, переплетённых с нежным ароматом лотоса. В пруду стоят двое, повернувшись к ним спиной. — Лань Чжань, — говорит он, чувствуя, как опасно сжимается горло, потому что не может найти других слов. — М-м. Одна из них склонилась над бутоном, чей стебель слишком глубоко поник в пруд. На ней сиреневые одежды. Другая — в выжженных тёмно-красных. Когда она обращается к своей спутнице, слова не слышны — это не слова, которые положено им слышать. Вэй Усянь открывает рот, но не издаёт ни звука. Затем они выпрямляются, довольные своей работой. Ему хочется что-то сказать, что-нибудь закричать. Вы счастливы? У вас всё в порядке? У меня — да. Без вас, без вас обеих, у меня бы так не было. Мне так жаль. Спасибо. А затем они пропадают, и запах дыма уносится прочь. — Лань Чжань. — Знаю. — Спасибо. Я в восторге. Это… как ты это сделал? И Лань Чжань не говорит, что благодарности между ними не место, лишь на этот раз. Однако они снова начинают идти. Вэй Усянь мысленно отмечает, что, как только представится возможность, он обязательно посетит этот укромный уголок при свете дня. Когда придёт сезон, он соберёт лотосовых семян на всех в Облачных Глубинах. — Сычжуй. — А? — Он помог мне его сделать. Мне, — Лань Чжань прочищает горло, — приходилось уходить с собраний пораньше, чтобы приходить сюда и поработать над ним, но многие лидеры кланов не были довольны этим, так что мне пришлось переложить часть тяжёлой работы на Сычжуя. Были поставки живых лотосов. — Мне было интересно, как ты добился того, чтобы они так пышно цвели! Разве что ты начал работать над этим очень рано. — Он и Лань Цзинъи встречались с торговцами с Пристани Лотоса, а затем доставляли живые растения в сады. Мне пришлось специально запросить их у господина Цзяна. Цзян Чэн? Лань Чжань посмотрел Цзян Чэну в лицо и сказал: «Мне нужно, чтобы ты прислал мне живые лотосы со своих болот, потому что я собираюсь жениться на твоём отвергнутом брате»? Лань Чжань добровольно вступал в контакт с Цзян Чэном только лишь ради свадебного подарка? — Я люблю тебя, — провозглашает он в тиши вечера. — Я люблю тебя, Лань Чжань. — Вэй Ин… Отсюда Вэй Усяню видны их брачные покои, но ему не хочется ждать. Неважно, услышит ли кто-нибудь. — Я просто люблю тебя. Думаю, любить тебя — всегда будет величайшим делом всей моей жизни. Лань Чжань, ты понимаешь? В своей первой жизни я родился с улыбкой на лице. Во второй — с кровью на зубах. И в третьей… в третьей жизни я родился с любовью к тебе. Мне кажется, это та жизнь, которую я всегда должен был прожить. Лань Чжань выдыхает. — Вэй Ин, — говорит он так странно и мягко, что кажется, будто он одновременно говорит: «Я люблю тебя». И он понятия не имеет, как они преодолевают оставшуюся часть пути. Видимо, осторожно, ведь Вэй Усянь не спотыкается и не падает. Это смесь попыток идти, потом попыток целоваться, а затем и попыток не зацепиться за лодыжки друг друга, когда они это делают. Где-то в своде правил Гусу Лань сказано: «Запрещается снимать одежду в общественных местах без разрешения», но он решает, что начнёт с манжет на запястьях. Если Вэй Усянь и представлял себе утро своей свадьбы на протяжении своей странной, раздробленной жизни, то никогда не представлял себе вечер. С чего бы? У него никогда не было никого, кому бы он мог дать имя и лицо, а когда такой человек наконец нашёлся, он подумал, что никогда не сможет его заполучить. Он думал: даже если случится такое, что Лань Чжань когда-нибудь захочет жениться на таком, как я, мир будет преследовать и его. — Лань Чжань, — говорит он между поцелуями, когда они наконец попадают в брачные покои, задрапированные красным и золотым. — Я здесь. Бывало, Вэй Усянь лежал в постели без сна и думал: Лань Чжань прекрасно будет выглядеть на свадьбе. Он никогда не лежал в постели без сна и думал: Лань Чжань прекрасно выглядит надо мной, вот так, прямо сейчас, в ночь нашей свадьбы. Ни один из них так не понял, как снимаются их одежды, и Лань Чжань так же не может разобраться со своими одеждами, так что он чувствует себя немного лучше. Он даже не уверен, где теперь подолы его юбок и штанин; единственное, что им удалось понять, — обувь. — Лань Чжань, — выдыхает Вэй Усянь, тяжело дыша и уже чувствуя головокружение, в то время как Лань Чжань впивается губами в нежную кожу на его шее. Он пытается просунуть руки в любую случайную складку и в основном запутывается в завязках. — Давай больше никогда не будем носить столько слоёв. — Я склонен согласиться. В конце концов они справляются с большинством слоёв. Потребовалось откинуться назад, добросовестно разобраться, что с чем связано, где что надо расстегнуть, и вот Вэй Усянь снова оказывается на спине. Нижние одежды всё ещё на нём, распахнутые вокруг, как пара алых крыльев. Ему не нужно ничего представлять. Воображение всегда было одной из его сильных сторон, но он бы не смог представить себе это: церемониальный красный атлас налобной ленты Лань Чжаня, обвивший его пальцы. Не это — то, как Лань Чжань смотрит между его бёдер в их брачном ложе. Не это — то, как пламя свечи освещает изгиб подбородка Лань Чжаня, очерчивая его, как острый лучик лунного света, когда Вэй Усянь вытаскивает шпильку из своего пучка, и волосы, пахнущие сандаловым деревом, рассыпаются по лицу. — Вэй Ин. — Лань Чжань, — говорит он. Думает, что говорит. Из уст вырывается звук, который должен значить: «Лань Чжань». Кожа горит, а тело Лань Чжаня — бальзам на нём. Они обнимаются и целуются на протяжении, кажется, залитой солнцем, бездумной вечности. Конечно же, глубокое желание вибрировало в его сущности весь день, и вид Лань Чжаня, столь прекрасного в красном, никак не помогал ему, но Вэй Усянь доволен, что лежит здесь голый и целует Лань Чжаня всю следующую вечность. Губы Лань Чжаня тёплые, сладкие и мягкие. Как и всё остальное в нём. Ему хочется лежать здесь и целовать его, пока кости не расплавятся. Ему хочется раствориться в Лань Чжане и остаться здесь. Лань Чжань захватывает его нижнюю губу зубами и прикусывает, потому что он всегда так делает, и, когда он отстраняется, тонкая нить слюны дрожит между их губами, прежде чем разорваться. — Ты куда? Вот и масло с ароматом жасмина. Вэй Усянь нехотя позволяет Лань Чжаню выскользнуть из своих объятий, чтобы достать его. Ему хочется смеяться над самим собой; даже само существование подобной вещицы кажется слишком непристойным для Облачных Глубин, и вот же Лань Чжань, осторожно держащий его в руках, возвращается в ложе. — Чему улыбаешься? — Не знаю, — честно отвечает Вэй Усянь. Они занимаются любовью почти каждую ночь, но в этом есть что-то столь тихое и драгоценное. Он присаживается, доски кровати поскрипывают, конечности неуклюжи от возбуждения, когда он перебирается Лань Чжаню на колени. Жар от эрекции Лань Чжаня давит ему в бедро, и он ёжится. Затем он дерзко ёрзает, пока его собственный член не трётся о живот Лань Чжаня, оставляя блестящую полоску предэякулята на его животе. — Бесстыдник, — беззлобно произносит Лань Чжань. Он шепчет это в шею Вэй Усяня. По Вэй Усяню опять проходит дрожь, и он обвивает руками плечи Лань Чжаня. — Да, это я. — Он снова целует его. — Прикоснись ко мне, Ханьгуан-цзюнь. Обними меня. Никогда меня не отпускай. Так что Лань Чжань не отпускает. Не отпускает. ☽ Когда Лань Чжань просыпается, небо синевато-серое и тёмно-синее, так что, наверное, ещё нет пяти. Мозг не поспевает за телом несколько ударов сердца, и он пристально смотрит на красный балдахин над головой, не понимая, а затем… ох, точно. Свадьба. Его свадьба. С Вэй Ином. Вэй Ин, сладкий, тёплый и липкий в его объятиях, свернулся калачиком у него на груди, одной рукой зацепившись за плечо Лань Ванцзи, точно ожидая, что он попытается сбежать на рассвете, как делал всегда. Лань Ванцзи лежит, осаждённый яркими воспоминаниями: Вэй Ин, задыхающийся под ним, вкус его кожи, его дыхание. Звук прерывистого голоса, хрипящего: «Лань Чжань, Лань Чжань, сильнее, Лань Чжань, быстрее. Лань Чжань, ты так хорошо пахнешь, Лань Чжань, я люблю тебя». Он не помнит, сколько они занимались любовью, но незнакомое и угнетающее желание спать давит на веки, так что, наверное, долго. Вэй Ин заснул первым, посмеиваясь, что Лань Ванцзи имеет полное право закончить в него, даже если он уснёт. — Не потому, что ты плох в постели, Второй господин Лань, — сказал он, — а потому, что ты слишком хорош для моего хрупкого тела. Теперь Лань Ванцзи закрывает глаза и контролирует дыхание, чтобы не разбудить Вэй Ина и не начать снова. Не то чтобы Вэй Ин будет возражать — в этом-то и заключается проблема. Вместо этого он неподвижно лежит, обнимая мужа, и наблюдает, как свет играет в его волосах. В предрассветном воздухе, сладком и хрустящем, как груша, очертания его тела теряются. Он — тепло. И тогда в сознании Лань Ванцзи рождаются слова. Он ещё некоторое время лежит, поглаживая большим пальцем шею Вэй Ина; краем глаза они замечает синеющие следы засосов. Он ни на мгновение не раскаивается. Лань Ванцзи поднимается с кровати. Это настоящий подвиг, особенно когда Вэй Ин жалобно хнычет, когда его сталкивают. Холод Облачных Глубин после такого пышного пиршества становится резким, несколько колючим, и в лёгких сквозняках всё ещё витает слабый запах благовоний. Он накидывает на тело тонкие одежды больше для тепла, чем для приличия — никто не войдёт сюда, пока они не уйдут, — и бесшумно, на цыпочках, подходит к столу. Наличие письменного стола с бумагой и кистями в брачных покоях — так по-гусуланьски, но Лань Ванцзи рад этому. Он берёт кисть в руку и притягивает к себе новый свиток. В постели Вэй Ин ворочается, несомненно, уже почувствовав отсутствие тепла рядом. Лань Ванцзи просто запечатлеет первые несколько слов. Может, к тому времени, как солнце будет высоко над головой, он забудет об остальном. Когда-то это обеспокоило бы его. Теперь же он думает: возможно, эти слова и не предназначены для записи. Кисть, мокрая и тяжёлая от чернил, трепещет в лучах восхода, отливая сине-чёрным. Синяя любовь, ради которой стоит жить и ради которой не страшно умереть Лань Ванцзи. И, может, он напишет об этом песню. Может, если она ему понравится, он напоёт её, и Вэй Ин спросит его, что это за новая мелодия, и в этот раз он скажет: и её название, и то, что он написал её, и то, что всё это — для него. — Лань Чжань, вернись в постель. Когда тебе посчастливилось жениться на ком-то, кого ты любишь, мир меняется. — Муж мой. Мне холодно, поцелуй меня. Наступает рассвет.