Драма в Елисейском дворце

Ночь в больничной палате тянулась бесконечно. Эммануэль так и не смог сомкнуть глаз — он сидел в кресле, не отпуская руку Габриэля, и смотрел на его бледное лицо, освещённое мягким светом лампы. В какой-то момент, когда тишина стала невыносимой, он тихо выскользнул из палаты, оставив записку медсестре, и вернулся через час с огромным букетом алых роз и коробкой самых дорогих шоколадных конфет, которые только смог найти в Париже в три часа ночи. Он поставил цветы в вазу у кровати, а конфеты аккуратно положил на тумбочку, шепнув: "Это для тебя, мой маленький… только очнись, пожалуйста". Вернувшись в кресло, он снова взял руку Габриэля в свои и стал нежно гладить её, перебирая пальцы, словно боялся, что тот растворится, если он хоть на миг перестанет его касаться. — Ты моё сокровище, мой пушистый ангелочек… — шептал он, наклоняясь ближе. — Я так виноват перед тобой, но я здесь, я не уйду. Никогда больше не оставлю тебя одного, слышишь? --- Габриэль начал приходить в себя на рассвете. Сначала он почувствовал тепло — мягкое, обволакивающее, будто кто-то гладил его по голове. Потом до него донёсся голос — низкий, ласковый, полный любви. "Я жив? Я не умер?" — пронеслось в его голове, пока сознание медленно возвращалось. Он с трудом разлепил глаза и хрипло прошептал: — Ты… ангел? Эммануэль, услышав его голос, замер, а потом его лицо озарила улыбка — такая тёплая и искренняя, что даже больничные стены, казалось, посветлели. Он бросился к нему, обнял так крепко, словно боялся, что Габриэль исчезнет, и начал покрывать его лицо поцелуями — лоб, щёки, уголки губ. — Глупенький мой, это ты мой ангел, — говорил он, его голос дрожал от облегчения и нежности. — Мой самый дорогой, мой свет… ты вернулся ко мне. Но Габриэль, осознав, что это не сон и не ангел, а Эммануэль, вдруг напрягся. Его глаза, ещё мутные от слабости, вспыхнули обидой. Он резко оттолкнул Макрона, насколько позволяли ослабевшие руки, и выдавил: — Это ведь ты виноват, что я решил покончить с собой! — Голос его сорвался, и слёзы, которые он так долго сдерживал, хлынули наружу. — Ты клялся мне в любви, а потом на весь мир сказал, что любишь свою старуху Бриджит! Как ты вообще посмел сюда прийти, в глаза мне смотреть? Я… я не хочу тебя видеть… уходи… уходи, блять! Он отвернулся к стене, обхватив себя руками, и зарыдал — громко, надрывно, как ребёнок, которого предали. Эммануэль смотрел на него, и его сердце сжималось от боли. Он не ушёл. Вместо этого он придвинулся ближе, мягко, но настойчиво обнял Габриэля сзади, притянув его к своей груди. — Габи… моё счастье, моя искренняя любовь, моё сердце, мой пушистый ангелочек… — шептал он, уткнувшись носом в его волосы. — Я люблю тебя. Ты даже не представляешь, как сильно. Габриэль, всё ещё всхлипывая, повернул голову и посмотрел на него заплаканными глазами. Его взгляд был колючим, но в нём сквозила тоска. — Ты такие же слова говорил своей Бриджит, — бросил он с горечью, вытирая слёзы рукавом больничной рубашки. Эммануэль улыбнулся — мягко, почти виновато. — Во-первых, я никогда не называл её своим ангелом, — сказал он, поглаживая его по щеке. — А во-вторых, я назвал её просто любовью, а тебя — моей искренней любовью. Разница есть, мой дорогой, и она огромная. Ты для меня — всё. Он наклонился и нежно поцеловал Габриэля в лоб, задержав губы чуть дольше, чем нужно. Габриэль расслабился, хотя всё ещё хмурился, как котёнок, которому не дали стащить кусок сыра со стола. Эммануэль заметил это и решил разрядить момент. Он встал, взял букет роз и коробку конфет и с театральным поклоном протянул их Габриэлю. — Мой дорогой Габи, это тебе. И послушай меня внимательно, — начал он, садясь на край кровати. — Если ты хочешь, я завтра же объявлю на весь мир, что мы вместе. Только, ради всего святого, больше никогда так не делай. Если у тебя будут ко мне претензии — ори на меня, матери меня последними словами, бей хоть в живот, хоть ниже, но не смей больше себя губить. Ты понял меня, счастье ты моё? Габриэль, всё ещё сжимая цветы, посмотрел на него с лёгкой улыбкой. — Я понял. Больше не буду так делать, — сказал он, а потом добавил с хитринкой: — Просто ударю тебя вниз живота, если что. Эммануэль рассмеялся, откинув голову назад, а потом снова обнял его, притянув к себе так крепко, что Габриэль почувствовал тепло его тела даже сквозь больничное одеяло. — Спасибо, золото моё, — шепнул он, целуя его в макушку. — Я понял, не скажу завтра, что мы вместе. Габриэль удивлённо вскинул брови. — Почему? Макрон улыбнулся, глядя ему в глаза. — Потому что я хочу, чтобы мы сказали это вместе. А ты ещё слабенький, тебе нужно поправляться. И знаешь что? Я хочу, чтобы ты поправлялся не здесь, а в Елисейском дворце. В моей комнате, с моими лучшими врачами. И вообще, — он сделал паузу, нежно проведя пальцем по его щеке, — ты теперь будешь жить у меня. Как тебе моё предложение, мой маленький? Габриэль замер, а потом, не говоря ни слова, схватил Макрона за галстук и потянул к себе. Их губы встретились в долгом, жадном поцелуе — таком, в котором смешались любовь, обида, прощение и надежда. Габриэль отстранился первым, тяжело дыша, и прошептал: — Я согласен. Но если ты ещё раз меня подведёшь, я не просто ударю тебя ниже живота, а отрежу всё, что там есть, понял? Эммануэль рассмеялся, прижимая его к себе ещё сильнее. — Договорились, мой грозный котёнок. Я тебя люблю. Больше жизни. Они сидели так ещё долго — обнявшись, переплетя пальцы, обмениваясь тихими словами и лёгкими поцелуями. Розы благоухали на тумбочке, конфеты ждали своего часа, а за окном Париж просыпался под первыми лучами солнца, обещая им новый день. Вместе. Продолжение следует…